Эльфийское проклятие

Капитан кавалерии — это не просто звание или должность, это напоминание о том, что ты чего-то стоишь, что можешь приносить пользу, что можешь защищать. А кавалер, стоящий по правую руку, — безграничное доверие, тот, кого нужно защищать, тот, кто защитит в ответ, подставив себя под удар, тот, кто отдаст тебе своё сердце и сохранит твоё, заставив биться его ещё сильнее. Кэйа и Дилюк неразлучны с детства. Владелец винокурни до сих пор помнит, как увидел того впервые: грязная одежда, разбитые колени, царапины на ладонях, мокрые волосы, с которых на грудь капала дождевая вода. Сам Дилюк был в дорогом костюме, с ярко-красными пушистыми волосами. Маленькую мозолистую ладошку держала горничная, и он первым сделал шаг навстречу, протянув её. Кэйа тогда сильно испугался. Он обтёр свои руки о не менее грязную рубашку, прежде чем пожать её: чужая ладонь была меньше и нежнее, хоть на ней и были следы от тренировок с мечом или луком. Казалось, два параллельных мира: они разного происхождения, разной расы. Дилюк — тир-метис, чьи родители были птицами: фениксом и совой, Кэйа же — потомок богов. Что может быть общего у настолько разных существ? Они нашли друг в друге защиту, безопасность, дом, в который захочется вернуться, тот самый огонь, без которого нет смысла жить. Даже если они ссорятся, даже если чего-то не договаривают, они никогда не выкинут ключ от двери или не попросят богиню вод затушить пламя.

***

Дилюк хмурится, проводит пальцами под обугленными рёбрами, целует грудину. Внутри всё горело от злости и ненависти, а ещё от вины. Если бы он оказался там, то его возлюбленный не пострадал бы? — Перестань делать такое выражение лица, я поправлюсь, — Кэйа дёргает чужие волосы, тычет в складку меж бровей, сам морщится от боли в рёбрах. — Даже если любимые герои почти всегда умирают в книгах. Дилюк сглатывает. Да, Кэйа — сильный человек, но это не означает, что можно вот так бросаться в бой с тёмным эльфом. А если бы император не успел вовремя прийти?! В отличие от обычного огня, тёмное пламя — порождение тьмы, ужаса. Увечья от него лечатся очень долго и тяжело. Обычные люди, имеющиеся крупицу магической энергии, которую даже ни во что не преобразовать, могут умереть на месте от него. — Замолчи, просто замолчи, — Дилюк берёт пинцет. Со всей осторожностью, но резко вырывает чёрную корочку, которая напоминала больше засохшую кору дерева, нежели человеческую кожу. Прикладывает ватку, смоченную в лекарственном растворе. Она быстро впитывает в себя кровь и сукровицу. Когда кровь останавливается, Дилюк меняет ватку и перебинтовывает. Напряжённое выражение лица никуда не делось. Если не убрать эту чернь, со временем она заблокирует поток магии и распространится до самого сердца. Медленно, мучительно она будет идти по нитям жизни, пока не разрубит их. Но даже избавившись от неё, останутся безобразные шрамы, и на то, чтобы восстановить магию, уйдёт куча времени для обычного человека, если тот чудом выживет. Кэйе повезло в том, что он не входит в категорию обычных людей и обладает редкой магией. Но это везение было грубо перечёркнуто тем, что ожоги были почти вплотную у сердца. Вся грудь была ими усыпана. Сёстры сделали всё, что могли. Их магия сильна и может вылечить абсолютно всё, кроме чужеродной энергии. Против ядов, проклятий, магии, растений с других планет они мало что могут. Тиры и эльфы являются мигрантами с других миров, энергия, текущая по их сосудам, — другая, непохожая на Вараписов или на магию их потомков. — Если поцелуешь, то не останется и шрама, — Кэйа хрипит. До этого сдержанный крик боли вырывается в шутку. — Ради Матери, заткнись, пока я не прибил тебя, — несмотря на остро колящие слова, мужчина целует в уголок губ, мягко и нежно, почти бережно.

***

Дилюк напрягается, когда тяжёлые ладони оглаживают его покрытую шрамами грудь. Кэйа вернулся совсем недавно. После тяжёлого рабочего дня хотелось оказаться рядом с близким человеком, но он, к сожалению, совсем не обращает на тебя внимания. — Не мешайся, у меня сегодня смена, — он слабо бьёт по руке, спускающейся ниже, вдоль груди. Кэйа дует губу, скулит. Весь день как на иголках, а его даже взглядом не удостоят? Если бы не приказ императора, то сейчас он бы учился дайвингу в Неро. — Я соскучился, — Кэйа целует своего кавалера в лопатку, трётся щетиной об белесую спину. — Я ведь только вернулся. Неужели ты не уделишь своему мужу и пяти минут? Я вообще-то мог уехать в Неро, даже не попрощавшись, на несколько дней или на неделю? А может, и на месяц… Кэйа крепче сжимает руки на чужих боках, очерчивает губами раковину уха, оставляет мокрые следы по всей шее. Дилюк цыкает, ощущая, как чужое достоинство утыкается в его бедро. — Пять минут, — выдыхает Рагнвиндр, резко разворачиваясь в чужих руках. Теперь они стояли лицом к лицу к друг другу. Он ласково большим пальцем проводит по недавно зажившим рёбрам, до сих пор ужасаясь следам минувшего боя, целует смазанно, кусает нижнюю губу, оттягивает её. Кэйа кладёт руки на своё законное место — ягодицы Дилюка, сдавливает их, переминает в своих шершавых ладонях, чувствует, как они покрываются мурашками даже сквозь бархат. Дилюк отстраняется, заставляя другого мужчину недовольно замычать. Опускается на колени, расстёгивает пуговицу и зубами тянет молнию вниз. Ранее стеснённый грубой тканью член тут же ударяется об чужую губу, жаждущий, требующий ласки. Если бы времени было больше, то Дилюк бы подразнил того: сначала поцеловал бы головку, брал бы всего на половину, пока Кэйа не дёрнул бы за шёлковые волосы, чтобы тот взял глубже, отстранился бы за минуту до оргазма. Сейчас же он размашисто проводит по напряжённой плоти, пачкая руку в предэякуляте, открывает как можно шире губы и вбирает почти всю длину. Кэйа гортанно стонет, сжимает корни волос на затылке, пытаясь найти чужой взгляд, но натыкается лишь на взлохмаченную макушку. — Посмотри на меня, — Дилюк отрицательно мычит, проводя языком от основания до головки. Кэйа наматывает алые пряди и тянет вверх, заставляя встретиться с собой взглядом. Чужое лицо пылало от стыда и усердия. — Вот так. До этого смуглая кожа приобрела слегка розоватый оттенок. Кэйа выдыхает сквозь зубы, стоило задеть нежную головку зубами, оттянуть ими крайнюю плоть. Член весь раскраснелся и пульсировал, желая большего. Чужой горячий выдох обдувает головку, прежде чем снова оказаться в жаркой тесноте. Дилюк всегда слишком горячий, жаркий, кипучий, всегда, кроме тех моментов, когда Кэйа глупо шутит. Он предпочитает одаривать его ледяным взглядом, кривя губы и пряча лицо в ладонях от того, что этот идиот — тот, за кого он вышел замуж. Собственное возбуждение давит, оно тоже желает прикосновений. Чтобы немного облегчить тяжесть внизу живота, мужчина разводит бёдра — слишком много, чтобы возбудиться, но мало, чтобы кончить. Дилюк резко утыкается в лобковые, еле заметные волосы и тут же отстраняется, выпуская из рта с громким хлюпаньем половой орган. И так несколько раз, ровно до того момента, пока Кэйа до лёгкой боли не фиксирует чужую голову, чтобы излиться с громким всхлипом. Дилюк глотает лишь половину, остальная часть пошло стекает по его губам, капая на грудь, когда он отстраняется. — Пять минут, да? — Кэйа замечает бугорок на брюках меж разведённых ног. Дилюк хмыкает, поднимаясь с колен и тянется к чёрной, смятой рубашке на стуле, которую его муж почти сразу же скинул, оказавшись с ним в одной комнате. Небрежно вытирает лицо и швыряет вещь в сторону рыцаря. — Пять минут, — отчеканивает тот, продолжая одеваться на работу.

***

Дилюк раздражённо закусывает щёку изнутри, он нервно сжимает штаны, рассматривая новое увечье. Глаза бегали от одного чёрного края до другого. Прошло чуть больше недели после того, как император взял себе дикого зверя, и на плече Кэйи красовался новый ожог. Дилюк уговаривал взять больничный хотя бы на две недели, но этого упрямца ничем не проймёшь. Кэйа стыдливо опускает глаза на свои трясущиеся ладони. После такого его муж переломает ему ноги и не будет выпускать из дома. Дилюк проводит пальцами по шее, очерчивает уже слабо заметные следы на груди, впивается ногтем чуть ниже свежего ожога. — С этой минуты я не буду спускать с тебя глаз, — мужчина кривится, берёт раскалённый ножик и делает надрез. Кэйа шипит сквозь зубы. — Даже ночью. — Проснулись твои совиные гены? — Кэйа вцепился пальцами в чужое плечо, когда нож впился глубже. Дилюк льёт на рану сильно пахнущую жидкость. Казалось, оба перестали дышать. Дилюк растирает пальцами порошок вокруг раны и накладывает повязку. — Я тебя убью, — бросая грязные инструменты на стол, к остальному хламу, Дилюк вытирает кровь с рук заранее смоченной в воде тряпкой. — Давай наймём тебе репетитора по васпирскому? Потому что в слове «люблю» ты допустил три ошибки, — улыбка на губах тухнет, когда Дилюк сжимает челюсти до хруста, а появившиеся когти рвут одежду. — Эй, за восемьсот лет со мной ничего не случилось, так почему должно сейчас? Я ведь не первый раз сражаюсь с тёмными магами, всё будет хорошо. Мужчина берёт чужую руку, целует каждую костяшку, поглаживает второй рукой бедро. — Всё же я не хочу быть героем книги, который драматично погибает в бою, имея за собой столетний военный опыт и горы трупов, потому что является второстепенным персонажем, — Кэйа смеётся, чмокает запястье, трётся словно щенок об руку хозяина, просящий, чтобы с ним поиграли.