В плену твоей одержимости

                    Выйдя из спальни, Ибо тяжело выдохнул, ему до сих пор не верилось, что это происходит именно с ними. Каким же слепым он был, что ничего не замечал. Он молился только об одном, чтобы не было слишком поздно. Он с тяжёлым сердцем собрал всё необходимое и вернулся в спальню.       Он посмотрел на раздевшегося Чжаня, что лежал на животе, раздвинув ноги в самой неподобающей позе. Взгляду Ибо предстала растраханная покрасневшая дырка.       — Давай же, мистер Ван! Выеби меня до звёздочек у глаз! Мой член уже настолько твердый, я не могу больше терпеть.       Ибо на секунду замешкался от его слов, но тут же взял себя в руки. Он развернул Чжаня на спину:       — Я хочу видеть твое лицо, когда ты будешь кончать!       Он достал из коробки, что принес, наручники и веревки, и начал пристегивать руки Чжаня к изголовью кровати, а ноги он привязал к стойкам. Затем Ибо достал черную повязку и повязал ее на глаза Сяо Чжаню.       — Ох, это так заводит! Только побыстрее, Ибо!       Оказавшись в темноте Сяо Чжань стал тяжело дышать и елозить по простыням. Его член истекал от смазки и пачкал живот, ему уже не терпелось трахаться. Внезапно он уловил непонятный запах. Он был очень неприятным и резким. Но самое главное этот запах учуял страх на задворках сознания.       — Что это? Ибо, что ты делаешь?       — Создаю соответствующую обстановку.       — Это что, свечи?       Ибо ему не ответил, но парень слышал, как тот двигался вокруг него и что-то делал. Запах усилился и у него начало кружиться в голове. Вдруг он почувствовал, как ему на грудь легло что-то холодное. И от этой вещи по телу стало расплываться онемение, запуская невидимые пальцы в его плоть.       — Ибо, что ты...       Но он не успел договорить, как услышал тихие слова, сначала он не понимал, что шептал Ибо, но потом до него дошло. Откуда-то пришло осознание того, что это не просто слова.       Страх, который уже больше двух лет преследовал его, когда он был призраком, вдруг ожил и обрадовался. Эти слова были опасны для призрака, забравшего чужое тело.       — Ах, ты сукин сын! - заорал Чжань не своим голосом, — Немедленно освободи меня! Ааах! Блять! Почему? Ну  почему ты так со мной поступаешь? Ведь теперь я идеален для тебя: тело, которое так тебе по нраву и мой неуёмный характер. Все для тебя, Ибо, для твоих сексуальных утех! Ты же рад?!       Не смотря на покалывания на кончиках пальцев и мороз по коже, Ибо дальше продолжал читать древние тексты, он полностью сосредоточился на том, что делал ещё с подросткового возраста. Но в этот раз ему было намного сложнее.       Как он не заметил? Как же он не понял с самого начала, что происходило с возлюбленным. Не мог человек в такой короткий срок настолько сильно измениться. Ибо вновь винил себя! Не досмотрел! Не уловил, как Чжань из прекрасного светлого юноши стал таким! Теперь ему нужно было освободить тело и душу любимого от призрака.  Но как вышло так, что им оказался Кевин? Ведь только он называл его во время секса "мистер Ван". Когда вообще умер Кевин? Почему Ибо об этом ничего не знал? Хотя разве за два прошедших года с последней встречи, он им интересовался? Он выяснит это потом, сейчас самое важное было освободить тело своего любимого от поселившегося в нем не упокоившегося духа.       Чжань кричал, стонал, выл и ругался отборным матом. Но Ибо не отвлекался и ревностно читал ритуальные тексты.       — Болтай сколько хочешь, но тело я не отдам, я не упущу второй шанс на жизнь! — кричал Кевин голосом Сяо Чжаня. -  Ты ведь узнал меня, Ибо?       Не дождавшись ответа, он продолжил:       — Это ведь я, твой Кевин. Почему ты не отвечаешь? Ну не злись, прошу.       Голос стал ласковым, молящим, бархатным.       — Нам будет с тобой очень хорошо, Ибо. Я буду выполнять все твои пожелания, все будет так как ты любишь!       Не слыша нужной реакции воркующие нотки снова сменились напряжением:       — Значит, держишься за него? Ну ничего!  Твой драгоценный Сяо Чжань сам захочет уйти, поверь я все для этого сделаю!              Тем временем находясь в темноте и не зная какую борьбу за него ведет Ибо, Сяо Чжань продолжал считать, и каждый раз, когда сбивался, начинал заново. Это было его единственным способом удержать хоть крупицу спокойствия. Но внезапно он ощутил жар на кончиках пальцев. Открыв глаза, он увидел заднее крыльцо своего старого дома.              Они с мальчишками пытались самостоятельно разжечь костёр. Наносили веточек, бумажек, сухой травы. Самый старший достал спички, поджёг свёрнутый трубочкой листочек и подсунул под кучу. Листочек сгорел, а трава лишь задымилась.       — Эх, наверное, трава и листья влажные. Ну и как мы костёр разведём? — недовольно буркнул один из мальцов.        — У папы в гараже есть канистра с топливом! — вдруг вспомнил Сяо Чжань.        — Ну так чего стоишь, неси! — воскликнул старший.       Почему именно это воспоминание? Да, тогда им удалось разжечь костёр. Сначала им досталось от соседа, который случайно увидел их за этим делом. А потом вернулся отец с работы и устроил нагоняй. Сяо Чжаня наказали, прочитали лекцию и оставили без сладкого, игр и телевизора на всю неделю.       Сейчас же он видел себя довольным, несущим канистру, думая, какой же он крутой. Открутил крышку — неприятный запах ударил в нос, резкий, удушающий. Он поливал ветки, а жидкость рваными струями проливалась, намочив пальцы. Сяо Чжань машинально дёрнулся — и остатки топлива угодили на штаны.       «Что за чёрт? Такого ведь не было!» — напрягая память, он уже догадывался, что произойдёт дальше.       Старший пацан бросил спичку. Огонь вспыхнул мгновенно. Вместе с кучей загорелись и штаны Чжаня.       Сначала он ощутил жар — будто ткань на ногах превратилась в раскалённое железо. Но через мгновение пришла настоящая боль. Она была невыносимой: огонь жёг кожу, прожигая её до самых нервов. Казалось, что тысячи игл одновременно вонзились в тело, и каждая секунда превращалась в пытку.       Пламя поднималось всё выше, и с каждой вспышкой боль усиливалась. Горящая ткань прилипала к коже, словно намеренно хотела стать её частью, и оторвать её было невозможно. Он чувствовал, как кожа пузырится, трескается, как огонь вырывает куски живой плоти.        Паника накатила, он размахивал руками, пытаясь остановить пламя, но только хуже сделал. Руки, вымазанные в топливе, загорелись, и боль там была ещё страшнее. Она не просто жгла — она разрывала его изнутри. Каждый нерв кричал, каждый миллиметр кожи горел, словно его бросили в раскалённую печь. Ногти чернели, и казалось, что сами кости вот-вот начнут плавиться.       Запах палёной плоти въедался в нос, и от него мутило. Слёзы текли по лицу, но они не приносили облегчения. Сердце сжималось, дыхание сбивалось, а крик становился всё более отчаянным. Он кричал так, будто хотел вырвать боль из себя голосом, но она только крепче вгрызалась в его тело.       Каждая секунда казалась вечностью. Огонь не отпускал, он был живым, жадным, ненасытным. Пламя пожирало его тело, и боль становилась невыносимой. Огонь жадно вгрызался в плоть, превращая Чжаня в живой факел.       И тогда голос заглушил его собственные крики: «А ведь ты можешь всё это прекратить! Зачем терпеть муки? Откажись от тела — и обретёшь покой!»       Сяо Чжань уцепился за эти слова, как за спасательный круг. «Лучше уж так, чем заново переживать болезненные моменты…» — мелькнула мысль.       Но голос стал жёстче, злее: «Давай же, соглашайся! Иначе я буду мучить тебя снова и снова! Я вытяну всё из твоей памяти, сделаю твоё существование невыносимым! Ты будешь корчиться от боли, но никто не поможет. Это будет хуже, чем ад!»       Злой смех разнёсся в его голове, заполняя всё пространство, вытесняя саму его суть. Тьма давила, и казалось, что он уже не принадлежит себе.              Сяо Чжань уже готов был сдаться. Боль была слишком сильной, воспоминания слишком мучительными. Он чувствовал, как его «я» растворяется, как чужая сила вытесняет его из самого себя.       И вдруг — сквозь треск огня, сквозь хохот тьмы, сквозь удары сердца — он услышал другой голос. Тёплый, знакомый, родной.       — Чжань… Чжань, ты слышишь меня? Вернись… Я не отдам тебя ему! Вернись ко мне! Борись за свое тело, пожалуйста!       Это был Ибо. Его голос пробился сквозь кошмар, как луч света в бесконечной тьме.       Сяо Чжань замер. Боль на миг отступила, пламя будто дрогнуло. Его сердце сжалось, но теперь не от страха — от надежды.       «Ибо… ты зовёшь меня…» — прошептал он, и впервые за всё время почувствовал, что у него есть шанс.              Внезапно Ибо услышал, как хнычет любимый:       — И-Ибоооо! Помоги! Пожалуйста! Мне очень больно! Очень больно! В сердце жжёт! Я не могу так больше! Я уже не выдерживаю!       Ибо взглянул на такого родного человека, и всё внутри сжалось от боли и сожаления. С подбородка стекала слюна, смешанная с тонкой струйкой крови — Чжань прокусил себе губу. Из-под повязки ручьями струились слёзы. Волосы разметались по подушке, плечи дрожали, руки и ноги вытягивались в судорогах. На запястьях и щиколотках уже проступали красные следы от верёвок и наручников. Всё тело было мокрым от пота, кожа горела от жара, словно его бросили в раскалённую печь.       — Ибо, умоляю, помоги! Развяжи меня, пожалуйста! Любимый! Родной! Пожалуйста, развяжи! Неужели тебе меня совсем не жаль? Я ведь так тебя люблю, а ты делаешь мне больно! Освободи меня, умоляю! Милый! — Чжань жалобно звал сквозь слёзы, всхлипывал и снова повторял.       Ибо на миг остановился. Он чувствовал себя чудовищем, палачом, который мучает невинную жертву. Он сорвал повязку с глаз любимого, хотел уже было поцеловать и обнять… Но тут увидел направленный на себя взгляд, полный ненависти. В этих глазах было столько жути и злобы, что сердце Ибо сжалось. Чернющие, словно ночь, зрачки расширены, а вокруг — сплошная краснота от полопавшихся сосудов.       — Нет! Ты не он! Кевин, я изгоню тебя прямиком в ад! — чужим, надрывным голосом закричал Ибо, и почувствовал, как из носа потекла кровь.       — Сукин ты сын! — плюнул ему в ответ Чжань.       От очередного заклинания тело Чжаня снова скрутило в судорогах. Измученное, оно горело от невыносимого жара, а от металлической таблички с письменами на груди расползался ледяной холод. Он кричал и выл, как зверь, загнанный в ловушку. Ибо закрыл глаза, чтобы не видеть той боли, что искажала лицо любимого.       — Не уйду, слышишь! Ты меня не выгонишь! Не в этот раз! Я слишком долго искал такую желанную душу. А ведь это ты виноват! Ты бросил меня! И я умер по твоей вине! Я следил за тобой, а ты выбрал его! Ха-ха-ха! Это ты привёл меня к нему! — истерический смех Кевина разнёсся по комнате, мерзкий, давящий.       От этого смеха по спине Ибо прошёл холодок. Он взглянул на Чжаня — и тот только этого и ждал.       — Что? Не ожидал? Если бы ты не стал увиваться за ним, я, может, и не заметил бы его!       Кевин пытался вывести Ибо из равновесия, давил на самое больное:        — Какой светлый парнишка, самый вкусный для меня, такой сладкий! И ты подал его мне на блюдечке! Какой же ты идиот! Это же не я развратил его душу — это всё ты! Не познакомься он с тобой, возможно, жил бы дальше своей спокойной жизнью.       — Это не так! — возразил испуганный Ибо, но голос дрожал.       — Не обманывайся! Ты прекрасно знаешь, что я прав! — Кевин продолжал давить, его слова были как яд. — Это ты повёл его по ложному пути! Разве ты забыл, что сказал тебе твой папаша?       — Я… его… люблю! — в отчаянии закричал Ибо и схватился за голову, будто хотел вырвать из неё чужие слова.       — Любишь? Ха-ха-хахаха! Ты любишь его трахать, вот что я тебе скажу! Твоя душа такая же темная, разве может она кого-то любить? А знаешь в чем-то ты на меня похож.       — Нет! Я и близко на тебя не похож! — разъярился Ибо.       — Как же ты заблуждаешься! Ты же мечтаешь о нем! Хочешь его поглотить всего без остатка! Именно также я хочу тебя. — и Кевин снова зашелся в истерическом смехе. Ибо в душе пообещал себе, что больше не будет обращать внимания на его скользкие речи и вновь продолжил ритуал.       Внезапно крики и завывания прекратились, тело Чжаня обмякло. Ван Ибо бросился проверить пульс на его шее, но в тот же миг парень неожиданно выкрутился и вцепился зубами в его запястье.       Острая боль пронзила Ибо, словно раскалённые иглы вонзились в плоть. В первое мгновение он хотел ударить наотмашь, чтобы освободить руку, но, увидев в каком состоянии было тело любимого, остановился. Он навис над ним, сдерживая порыв, и продолжал проговаривать древние тексты, не позволяя себе прервать ритуал.       Кевин же ни на секунду не ослаблял хватку. Он уже сам не понимал чего хочет больше. Остаться в новом теле, остаться с Ибо или разрушить чужую жизнь? Его поглотила ярость, злость и ненависть. Он уже был не человек и не призрак. Как дикий зверь он стискивал зубы, вгрызаясь всё глубже. Его губы снова окрасились красным, а кровь тонкими струйками стекала по руке Ибо, оставляя липкие следы. Челюсти сжимались с нечеловеческой силой, и казалось, что кости вот-вот треснут.       Глядя на столь ужасную картину, Ибо одновременно испытывал отвращение к Кевину, застрявшему в теле любимого, и мучительное сочувствие к самому Чжаню, который был пленником этой тьмы.       — Успокойся, Кевин, услышь мои слова. Свет неба сияет, дыхание земли чисто. Ты страдал, ты блуждал во тьме, но здесь не твой путь и не твой дом.       Ибо сделал вдох и продолжил:       — Отступи, вернись к истоку, пусть вода унесёт твои печали, пусть огонь очистит твои следы. С состраданием я провожаю тебя, с силой праведной охраняю этот дом.       — Иди своей дорогой, Кевин, пусть небо и земля соединятся, пусть инь и ян пребудут в покое! Да будет рассечена тьма! Да будет разрушена твоя власть!       На финальных словах тело Чжаня охватила дрожь. Оно забилось в конвульсиях, зрачки закатились, и Ибо пришлось второй рукой обхватить его голову, чтобы она не билась об изголовье кровати. Кровавые губы раздвинулись, и Ибо смог вытащить укушенную руку, превозмогая жгучую боль.       Но он не остановился. Несмотря на боль, несмотря на страх, он продолжал повторять все те же слова, его голос дрожал, но не прерывался. Каждое слово было как удар по тьме, как вызов Кевину, который цеплялся за тело его любимого.              Сяо Чжань чувствовал, как темнота вокруг уплотнилась, а стук часов стал слишком громким, оглушающим, будто удары молота по вискам. В этом шуме раздался шёпот: «Идём со мной. Соглашайся — и всё это тотчас прекратится. Зачем ты страдаешь?»       — Но я не хочу! Ты путаешь меня с другим! Тебе нужен он, а не я! — отчаянно возразил Чжань.       Он перебирал в уме недавний разговор и вдруг понял кое-что важное. От догадки в сердце вспыхнула слабая надежда.        — Кевин? Ведь так тебя зовут? Отзовись, прошу!       Ответа не последовало. Тьма молчала. Он попробовал снова:       — Кевин, что с тобой произошло? Ты ведь знаешь Ибо, верно?       И тогда голос прорезал пространство:       — Знаю! Получше твоего! Он был моим парнем! И будет! Я не отдам тебе его!       — Но ты ведь умер! Я прав?       — И что? Какое тебе дело? Убирайся прочь!       — Но я не уйду! А ты уже мёртв! Ты же понимаешь, что это неправильно. Твой дух должен упокоиться!       — Но в моей смерти виноват Ибо! Мне не будет покоя ни здесь, ни там!       Сяо Чжань пытался осознать услышанное. Он не понимал, как Ибо мог быть причастен к смерти своего бывшего. Ибо никогда не рассказывал об этом.       — Кевин, прости меня! Я не знал, что ты умер! — Ибо всматривался в лицо Чжаня, наблюдая за этим жутким диалогом, словно любимый разговаривал сам с собой.       — Как ты мог не знать? Я ведь умолял тебя остаться со мной! Я бежал за твоей машиной, пока… пока меня не сбил тот чёртов чёрный автомобиль!       — Кевин, я честно не знал. Я не видел, как это произошло. Но я хочу извиниться. Прости меня, если сможешь. Время, проведённое с тобой, останется в моей памяти. Но я не смог бы полюбить тебя в ответ. Я не отвечаю за своё сердце. В этом нет твоей вины. Просто мы не были половинками одного целого. Даже если ты думаешь, что победишь, даже если надеешься остаться в этом теле — между нами ничего не будет!       — Ибо!        — Я люблю его, Кевин. Я люблю Сяо Чжаня!       — Нет! Ибо, нет! Он украл тебя у меня! — слёзы ручьями лились по лицу Чжаня.       — Кевин, не обманывайся! Я никогда не был твоим. Ты должен уйти! Если ты меня действительно любил, ты должен отпустить!       «Я любил… я отчаянно любил…» — пронеслось в мыслях Кевина. Но этого было недостаточно. Его желания мало — нужно, чтобы Ибо тоже захотел полюбить. Но им не было суждено. Зависть к Сяо Чжаню разъедала его. Это конец. Конец всему — и ему в том числе.       Кевин долго сопротивлялся, цеплялся за тело Чжаня, за воспоминания, за иллюзию того, что ещё может вернуть Ибо. Но в тот миг, когда услышал признание — «Я люблю Сяо Чжаня» — внутри него что-то сломалось. Его отчаянная любовь оказалась безответной, и это стало последним ударом.       Он понял: сколько бы ни боролся, сколько бы ни мучил чужую душу, Ибо всё равно никогда не будет его. В груди разлилось чувство пустоты, холодное и вязкое. Зависть к Чжаню превратилась в бессильное отчаяние.       Тьма почувствовала его слабость. Она не церемонилась, накатила черными волнами, давила, лишала дыхания, но уже не как враг — а как властный хозяин, которому он больше не мог сопротивляться. Каждый удар часов звучал, как приговор, отсчитывая последние мгновения его существования. А слова Ибо только усиливали ее давление.       Кевин впервые осознал: борьба бессмысленна. Его душа устала, израненная, истощённая. Он хотел лишь покоя, хоть какого-то конца боли. И когда тьма прошептала: «Ты уйдёшь спокойно. Я заберу всю твою боль. Здесь нет ни любви, ни ненависти — только тишина.»       Он дрогнул. Сначала — сомнение, страх. Но затем странное облегчение. Тьма обещала то, чего он так долго искал — покой. Не счастье, не любовь, но хотя бы отсутствие боли.       Он смирился. Позволил ей обвить себя дымчатым облаком, лишить мыслей, стереть воспоминания. Чёрные волны накрыли его окончательно, и он больше не сопротивлялся.       Глядя на закатившиеся зрачки своего парня, Ибо понял, что призрак Кевина уже покидает тело Чжаня. Ибо опустил ладони на табличку, что до сих пор лежала на груди у Чжаня, и произнёс последние слова, изгоняющие призрака:       — Эта печать даосского мастера запирает путь, и нет тебе дороги назад в этот дом. Отступи немедленно! Вернись в пустоту, где твоё место. Исчезни в бездне, где нет света и тепла. Пусть вечный холод сомкнётся вокруг тебя, пусть тьма поглотит твой голос. Здесь тебе нет приюта, нет силы, нет жизни. Уходи, ибо твой час окончен!              Последнее, что ощутил Кевин — это холодное, но мягкое прикосновение тьмы, словно ледяное покрывало. Оно обрывало все связи, все желания, все надежды. Его рывком выдернуло из чужого тела. И Кевин ушёл — окончательно, растворившись в безмолвии, где не было ни света, ни боли, ни любви.              Сяо Чжань почувствовал, как темнота понемногу начала рассеиваться, он уже не слышал тиканья часов. И наконец-то понял, что в его мыслях остался только он один, больше он не чувствовал чужого присутствия. Он задрожал от счастья, что остался жив, слёзы облегчения полились из его глаз, позволяя сбросить напряжение.       Но вместе с этим пришла усталость. Его тело, измученное борьбой, требовало покоя. Сознание словно плавало в мягкой пустоте, где не было боли, не было чужих голосов, только тишина и слабое ощущение тепла.       Он понял: сейчас ему не нужно просыпаться. Мир снаружи может подождать. Ему нужен сон — глубокий, целительный, чтобы восстановиться после всего пережитого.       Тьма больше не давила, она стала мягкой, похожей на покрывало, укрывающее его от тревог. В этой тишине он впервые за долгое время почувствовал себя в безопасности. Его дыхание стало ровным, сердце успокоилось, и он позволил себе раствориться в долгожданном сне.              Огонёк на свечах несколько раз дрогнул, будто в комнату ворвался порыв ветра, но ни одна свеча так и не погасла. Затем всё стихло. Наступила мертвенная тишина.       Поняв, что всё свершилось, Ибо аккуратно повернул голову Сяо Чжаня так, чтобы ему было удобнее лежать. Ван Ибо тяжело выдохнул и заплакал. Это было впервые за столько лет: даже на похоронах дедушки он не проронил ни слезинки. В последний раз он плакал, наверное, в глубоком детстве, когда мать скончалась от болезни.       Затем он освободил любимого от пут. В ванную пока не рискнул его нести, поэтому притащил таз с тёплой водой и полотенца.       Тело Чжаня выглядело истощённым, словно за эти пару часов он лишился четверти своего веса. Кожа стала бледной и тонкой, как у мертвеца, глубокие тени залегли под глазами, а на правой щеке проступала краснота от пощёчины Ибо. На запястьях и щиколотках наливались страшные синяки, некогда изящные губы были полностью искусаны. Аккуратно протерев его тёплыми влажными полотенцами, Ибо укутал парня одеялом и прилёг рядом.       — Всё кончено, любимый… — тихо шептал Ибо, ласково обнимая Чжаня.       Он шептал и шептал, успокаивая то ли своего любимого, то ли себя. Но измождённый Сяо Чжань спал и ничего не слышал. Казалось, что весь ритуал Ибо провёл на одном адреналине, и теперь организм взбунтовался. Его накрыла волна осознания.       Ибо не представлял, как сможет потом смотреть в глаза младшему. От понимания того, в какой опасности тот оказался, его начинало трясти. Желудок скручивало узлом, сердце ныло, а к горлу поднималась тошнота. Он едва успел добежать до унитаза, как его вырвало.       Он распластался прямо на полу ванной, пытаясь совладать с первой панической атакой. Казалось, что он задыхается. Каждый вдох превращался в мучение, тело дрожало. Только мысль о том, что в спальне спал Сяо Чжань, которому было в миллион раз хуже, заставила его собраться. Он медленно сделал вдох — и наконец-то его отпустило.       Ибо поспешно умылся и отправился готовить снадобье. Этот отвар нужно было обязательно дать Чжаню для восстановления сил. Как только всё было готово, он поспешно вернулся к любимому.       Он смотрел на спящего Чжаня, гладил его по волосам, целовал лоб и щёки, сжимал его руки. Ибо благодарил судьбу за то, что успел, что спас свою любовь. По ложечке он аккуратно влил целебный отвар в рот любимого, который так и лежал, не приходя в себя.       Ван Ибо устроился рядом на кровати и думал: сколько же времени Кевин владел телом Чжаня? Он мог только догадываться. В памяти всплывали странные поступки любимого: случай с домогательством преподавателя, уход из сиротского дома, брошенное волонтерство, походы в бар без него, отсутствие в церкви. Как же долго он этого не замечал? Как долго страдал Сяо Чжань?       Вина накрыла его с новой силой. Он обнимал возлюбленного, гладил его по голове и не переставая просил прощения.       Совсем скоро он отключился от усталости и провалился в глубокий сон.              Утром он проснулся от того, что бессознательного Чжаня колотило в лихорадке. Тот прижимался всем телом к Ибо, ища тепла. Парень накинул на него ещё одно одеяло и принёс жаропонижающее. Он растворил таблетки в стакане воды и попытался привести Чжаня в сознание.       — Любимый, давай же… приди в себя, тебе нужно выпить лекарство.       Чжань часто задышал, что-то неразборчиво простонал. Толком не приходя в себя, он всё послушно выпил, а потом снова отключился.       Когда жар спал, Ван Ибо одел на Чжаня свою домашнюю одежду, чтобы тот не лежал полностью обнажённым. Ему было невыносимо больно смотреть на спящего парня и понимать, что тот пережил.       Сяо Чжань всё ещё спал, его дыхание оставалось тяжёлым, но ровным. Казалось, что сам сон стал для него единственным спасением — он укрывал его от воспоминаний, от боли, от того ужаса, что недавно терзал его душу.       Ибо сидел рядом и наблюдал, как лицо любимого постепенно разглаживается, как исчезает напряжение в чертах. Это был не обычный сон, а скорее глубокое забытьё, в котором Чжань мог наконец-то восстановиться.       Ибо понимал: пробуждение придёт не скоро. Но сейчас это было и не нужно. Главное — Чжань спасён, его душа свободна, и теперь ему нужен только покой.       Он наклонился ближе, шепнул едва слышно:       — Спи, любимый… Я рядом. Я буду охранять твой сон.       Парень продолжал сидеть рядом, гладил Чжаня по волосам и чувствовал, как с каждой минутой напряжение покидает тело любимого. Сон был его лекарством, его единственным выходом из кошмара.       Ибо вспоминал разговоры с дедом о жертвах изгнания бесов. Некоторые ничего не помнили, а были и те, кто осознавали себя, находясь под пагубным давлением. Их душа была словно в заточении всё это время. Они понимали, но ничего не могли сделать.              Спустя некоторое время Ван Ибо вышел из спальни и, набрав отца, попросил того заехать.       Ван Чен приехал, как только смог. Узнав о том, что в Сяо Чжаня вселился неупокоенный дух, он изрядно удивился. Но, сложив всё воедино, понял: странное поведение парня в последнее время действительно было неслучайным.       — Нужно предупредить его родителей, — спокойно сказал Ибо.        — Они захотят его забрать, ты же понимаешь? — спросил отец.       — Я и не собираюсь его удерживать. Я и так сильно навредил ему. Это ведь я первый должен был догадаться, что с ним происходит. — Ибо отчаянно потирал виски.       Он говорил с горечью, голос дрожал:       — Я столько лет сталкивался с подобным, а тут допустил такую серьёзную ошибку. Он пострадал по моей вине. Будь я порасторопнее, то освободил бы его от призрака намного раньше, и всё бы не зашло так далеко.       — Что ты имеешь в виду? — настороженно спросил Ван Чен.        — Ничего. Забудь! — резко оборвал Ибо, словно боялся сказать лишнее.       Ван Чен сам позвонил родителям Сяо Чжаня. Те приехали очень быстро. Сначала они не хотели верить в то, что рассказал им священник, но, увидев исхудавшего и осунувшегося сына, поняли: всё было правдой. Ведь не мог же их ребёнок за одну ночь так измениться внешне. Казалось, будто из него выжали все соки, оставив лишь оболочку.       Ибо думал, что они станут его проклинать, обвинять во всём, но на удивление чета Сяо только благодарила. Их слова звучали тихо, но искренне.