Смирение перед любовью

      Кровавая луна Безночного города              Чжао Чжулю двигался подобно тени. Для заклинателя его уровня пробраться в лагерь обычных людей было не сложнее, чем перешагнуть через порог. Его шаги не тревожили ни спящих собак, ни сухую траву под ногами. Его люди проследили за девочкой и теперь он подошёл к нужному шатру.       Он скользнул внутрь. А-Цин спала беспокойно, сжимая в руках край одеяла. Вэй Усянь, который всегда был её верным защитником и чутко реагировал на любой шорох, сейчас находился в лекарской палатке, борясь с собственной лихорадкой. Девочка впервые спала на циновке одна.       Грубая ладонь Чжао Чжулю накрыла её рот, обрывая вдох. В ту же секунду его пальцы вонзились в акупунктурные точки на шее, и сознание А-Цин угасло раньше, чем она успела осознать ужас происходящего. Подхватив легкое тело, Чжао Чжулю бесшумно покинул шатёр.       Но материнское сердце обмануть невозможно. Цансэ Саньжэнь вскинулась на своей циновке, обливаясь холодным потом. Взгляд на пустое место рядом заставил её сердце сжаться.       «Наверное, убежала к брату, не привыкла спать одна», — попыталась она успокоить себя, но ноги уже несли её в лекарский шатер.       Увидев там лишь спящего в бреду Вэй Усяня, женщина почувствовала, как в жилах стынет кровь.       — А-Сянь, — она легонько потрясла сына за плечо. — Ты не видел сестру?       — Нет... — мальчик с трудом разлепил глаза, его голос был охрипшим от жара. — Мама, что случилось?       — Ничего. Спи. Я сейчас вернусь, — она старалась говорить спокойно, но голос дрожал.       Цансэ Саньжэнь выбежала наружу. Интуиция — та единственная магия, что доступна простым людям, — вела её прочь от шатров, в сторону выхода из лагеря к темным скалам. Там, в полосе лунного света, она увидела силуэт мужчины. Он нес на плече её дочь.       — Стой! — Крикнула женщина, не заботясь о том, что может разбудить весь лагерь. — Отпусти её!       Чжао Чжулю обернулся. Его лицо, освещенное холодным серебром луны, было бесстрастным. Это была роковая ошибка для них обоих. Чжао Чжулю не планировал убийства — он хотел лишь забрать свою «добычу». Но теперь эта женщина видела его. Вэнь Жохань не знал о его тайных «вкусах», и лишние свидетели, даже из числа бродяг, могли разрушить его положение при дворе.       Он не раздумывал. Бросив бессознательную А-Цин на камни, он в одно мгновение преодолел расстояние между ними.       Цансэ Саньжэнь даже не успела выставить руки. Быстрый, точный удар в грудь, в область сердца, лишил её возможности дышать. Она упала на колени, глядя на него расширенными глазами, в которых медленно угасала жизнь.       В это время Вэй Усянь, преодолевая слабость и опираясь на свой костыль, ковылял по следу матери. Он вышел из тени шатров как раз в тот момент, когда его мать крикнула вслед похитителю. На его глазах она испустила последний вдох.       — Мама... — прошептал он и, превозмогая боль в ноге, бросился к безжизненному телу.       Чжао Чжулю медленно повернул голову к новому свидетелю. Но теперь в его глазах появилось нечто иное. Воздух вокруг мальчика вибрировал. Тот самый аромат дыма и копченого чая, в который плеснули каплю крепкого вина, который так взбудоражил Лань Ванцзи, теперь хлынул волной, наполненный яростью и отчаянием. Чжао Чжулю замер: перед ним была не просто «пустышка», а омега с невероятным потенциалом, чья суть пробудилась внезапно. Но больше всего его поразило наличие у мальчишки меридиан, еще более уникальных, чем у девчонки.       — Еще один, — пробормотал Чжао Чжулю, делая шаг к своей жертве. — Какая редкая удача.       Вэй Усянь стоял, сжимая костыль как меч, и его шокированные произошедшим глаза сияли в темноте ярче, чем огни Безночного города. В этот миг в нем умер ребенок-акробат и родился кто-то гораздо более опасный.              В пасти дракона              Вэй Усянь закричал, но звук застрял в горле, превратившись в хрип. Мир вокруг него рушился: на камнях неподвижно лежала мать, а чуть далее, точно сломанная кукла, была брошена А-Цин. Ярость, вспыхнувшая в его груди вместе с пробудившейся сущностью, на миг придала ему сил.       Он замахнулся костылем, вкладывая в этот удар всё своё отчаяние. Но для Чжао Чжулю это было не более чем движением надоедливого насекомого. Заклинатель даже не обнажил меч. Одним ленивым движением он перехватил импровизированное оружие мальчика и с хрустом переломил его пополам.       — Глупый щенок, — холодно произнес Чжао Чжулю. — Ты даже не представляешь, какой дар в тебе проснулся. Твоя мать была лишь помехой, но вы двое... вы станете украшением моей коллекции.       Вэй Усянь попытался броситься на него, впиться зубами в руку, защитить сестру, но удар в живот выбил из него дух. Мальчик упал в пыль рядом с матерью. Его пальцы судорожно коснулись её холодеющей руки.       — Ма... ма... — прошептал он, прежде чем тяжелый сапог Чжао Чжулю опустился рядом с его лицом. Заклинатель не собирался оставлять улик. Он свистнул, и из тени деревьев показались двое его верных подручных.       — Тело бабы в овраг и завалить камнями. Детей — в подземелье Западной башни. И чтобы ни одна живая душа в ордене не знала об их существовании, особенно Вэнь Жохань. Выполнять.       Вэй Усяня грубо встряхнули и связали ему руки за спиной. Лихорадка, вызванная течкой, смешалась с шоком от потери. Его сознание угасало, но последним, что он запомнил, был равнодушный взгляд Безночного города, чьи огни продолжали сиять над ними, словно ничего не произошло.                     Утро в Безночном городе началось как обычно. Лань Ванцзи проснулся с тяжелым сердцем. То самое щемящее чувство потери не исчезло, а лишь усилилось. Он не знал, что в нескольких сотнях футов под его покоями, в сыром и холодном подвале, его «дымный аромат» свернулся калачиком на грязной соломе, пытаясь согреть своим телом сестру.       Лань Сичэнь, заметив бледность брата за завтраком, тихо спросил:       — Ванцзи, ты плохо спал?       — Тревожно, — коротко ответил тот, глядя на Вэнь Цин, которая сидела напротив.       После завтрака Лань Ванцзи пришел на площадь. Его сердце билось в странном, рваном ритме. Он искал девочку, надеясь на новую встречу, но больше всего его душа жаждала вновь уловить тот аромат «дыма», что лишил его покоя. Но площадь была пуста.       Лань Ванцзи стоял среди пустой площади, и чувство потери, острое, как лезвие Бичэня, окончательно обосновалось в его груди. Когда Лань Цижэнь объявил об отъезде, юноша не проронил ни слова. Братья покидали Безночный Город с разными чувствами: Сичэнь вез в сердце образ нежной Вэнь Цин и надежду на брак, а Ванцзи — лишь пустоту и немой вопрос к небесам.              Выжженое дерево              Вечерний туман Облачных Глубин медленно заполнял террасу, принося с собой запах влажной хвои и холодной воды. Лань Сичэнь сейчас стоял перед братом, и в его взгляде читалась искренняя тревога.       — Ванцзи, дядя крайне обеспокоен твоим упорством, — мягко начал Сичэнь, коснувшись плеча брата.       Со времени знакомства с младшими детьми Вэнь Жоханя, Лань Цижэнь неоднократно заводил разговор с младшим племянником о будущем браке, но тот упорно стоял на своем – он уже нашел свою истинную пару. Впервые Лань Ванцзи проявил упорство.       — Договорной брак — это не клетка, это фундамент. Я не смогу убедить дядю ждать вечно.       Лань Чжань стоял неподвижно, глядя на то, как клочья тумана цепляются за сосны.       — Я не смогу... как ты, — голос его был едва слышен.       Сичэнь вздохнул, его собственные глаза на мгновение потеплели.       — Как я? Но Ванцзи, как ты можешь судить, если даже не попробовал? Я познакомился с Вэнь Цин, и я очарован ею. Она умная, воспитанная, искренняя и честная. Вэнь Нин — ее брат, и он обладает всеми теми же качествами. Разве он не хорош?       — Хорош, — Лань Чжань на мгновение прикрыл глаза, вдыхая свежий воздух гор. — Но он не моя истинная пара. В нем нет того... дыма.       — И где же твоя пара сейчас? — Сичэнь не унимался, его голос стал чуть настойчивее.       — Я не знаю. Но я найду.       — Где ты будешь искать? Ты сам сказал, что потерял след на выезде из Безночного города. Твоя омега может быть где угодно — в любой провинции, под любым именем. Ты собираешься всю жизнь провести в пути? Сколько времени ты готов на это потратить?       — Сколько потребуется! — Лань Чжань резко повернулся к брату. В его лице сейчас читалась сталь, которой позавидовал бы любой старейшина.       Сичэнь печально улыбнулся, как улыбаются ребенку, который мечтает достать луну с неба.       — Брат, ты так упрям. Тебе всего четырнадцать, это неудивительно. Но ты подрастешь и поймешь всю ошибочность своих суждений. Жизнь — это не только поиск идеала, это еще и долг.       — Я не изменю свое мнение!       — Ты говоришь так сейчас, потому что совсем еще юн. Поверь, через несколько лет всё это покажется тебе лишь ярким сном, который заслоняет реальность. Твое мнение изменится, Ванцзи.       — Нет! — выдохнул юноша, и его аромат сандала на мгновение вырвался и стал горьким и тяжелым. — Я не смогу принять другую омегу. Это... физически невозможно.       Сичэнь замолчал, внимательно глядя на брата. Он решился нанести удар, который, как он надеялся, отрезвит Ванцзи, но который на деле оставит на сердце юноши глубокий шрам.       — А ты не задавался вопросом, Ванцзи... почему твоя омега от тебя сбежала?       Лань Чжань замер. Эта мысль, подобно ядовитой змее, уже не раз кусала его по ночам, но он всегда отбрасывал её. Теперь брат вытащил её на свет.       — Твоя омега ведь не просто испугалась, — продолжал Сичэнь, и его голос звучал как приговор. — Она отринула твою сущность. Она отказала твоей сущности. Возможно, у неё были на это веские причины. Подумай об этом, Ванцзи. Даже если ты найдешь свою истинную пару через десять лет... захочет ли она быть с тобой после того, как однажды уже отвергла?       Обида, горькая и детская, на мгновение промелькнула в светлых глазах Лань Чжаня.       — Но почему... почему меня отвергли? Что во мне не так?       Сичэнь почувствовал укол жалости, но не отступил.       — Я не могу этого знать. Но это был выбор твоей омеги. Сознательный. Она спряталась от тебя, отрицая вашу связь. Так стоит ли тратить силы на поиски той или того, кто не хочет быть найденным? Тебе придется смириться с этим выбором и жить дальше. Я и дядя желаем тебе только лучшего. Не отказывай нам из-за своего упрямства, Ванцзи. Будь благоразумен.       Сичэнь развернулся и медленно пошел по тропе, оставляя брата одного. Лань Чжань остался стоять в темноте. Его сандал теперь источал пепел и одиночество. Слова брата эхом отдавались в голове: «Она отвергла тебя».       Он не знал тогда, что Вэй Усянь бежал не от него, а от самого себя. Но в ту ночь четырнадцатилетний Лань Ванцзи впервые почувствовал, что его истинная пара — это не только его величайшее сокровище, но и его самая глубокая, кровоточащая рана.              Последующий гон стал для Лань Ванцзи спуском в личный ад. В закрытой комнате Облачных Глубин пахло не благовониями, а гарью. Его сандал, лишенный той единственной искры, что могла превратить его в живое пламя, просто медленно обугливался. Кожа горела, кости ныли от невыносимого давления нерастраченной силы альфы.       Ранее Лань Ванцзи переживал эти дни без затруднений, медитируя у холодного источника, но после познания запаха истинной пары все изменилось.       Лань Сичэнь входил тихо, принося чаши с ледяными отварами горечавки.       — Ванцзи, — шептал он, глядя на побелевшие костяшки пальцев брата, вцепившихся в цинь. — Это не может продолжаться вечно. Твое тело не выдержит такой нагрузки.       Но Лань Чжань лишь плотнее сжимал губы. Дядя предлагал ему «крайний выход», что не запрещалось правилами Гусу Лань, — омег с похожим ароматом. Дабы не рисковать здоровьем альфы во время осложненного гона позволялось альфам получить помощь от подходящей омеги.       Дядя подходил к вопросу рационально: для него омега — это «лекарство» и «продолжение рода».       — Твой сандал разрушает тебя изнутри. Тебе нужна любая совместимая омега, чтобы сбросить это напряжение.       Но для Лань Ванцзи это было равносильно осквернению. Его альфа, однажды учуявший горькую, пьянящую свободу в том невидимом дыме, теперь был подобен волку, который учуял след бога и больше не соглашался на земную пищу.       — Другой не будет, — едва слышно вырывалось из его груди вместе с хриплым рычанием.       Он закрывал глаза и среди горечи лечебных трав пытался воскресить в памяти тот единственный миг: запах... запах лесного костра, чая и непокорности. Он лучше сгорит дотла в этом одиночестве, чем позволит чужому, неправильному аромату коснуться своего сандала.              Лань Сичэнь лично готовил отвары брату, чтобы облегчить его страдания и притупить чувства. Он давал ему лекарство, чтобы брат не сошел с ума от боли, но видел, как тот медленно превращался в пепел. Аромат Лань Ванцзи с каждым часом терял свою живую, лесную свежесть, становясь тяжелым и неподвижным, как надгробный камень. Лицо Лань Чжаня стало еще более холодным и отстраненным. Он пытался «запереть» свой страдающий запах внутри, чтобы никто не видел его слабости.       После окончания гона ему стало намного легче. Но теперь ему предстояло научиться с этим жить, готовить свое тело заранее, чтобы больше такого не повторялось.              Пробуждение в аду              Спустя сутки в глубоком подземелье Вэй Усянь открыл глаза. Тьма была почти абсолютной. Его нога горела от боли, но куда сильнее болело сердце.       Холодный камень впивался в спину, а запястья ныли от тяжести железных оков. Когда сознание медленно вернулось к Вэй Усяню, первым, что он почувствовал, был запах: смесь сырой земли, застоявшейся воды и чужого, старого страха.       Он увидел над собой низкие своды подземелья, едва освещенные тусклым магическим фонарем в коридоре. Рядом послышалось тяжелое дыхание и звон цепей.       — А-Цин... — позвал он слабым голосом.       Рядом послышался тихий стон. Сестра была жива, но её чайный аромат теперь был едва различим под запахом страха.       — Где мы, А-Сянь? — голос А-Цин был тонким, как натянутая струна.       Вэй Ин почувствовал, как воздух в камере стал сладковато-тревожным. Запах сестры — запах испуганной маленькой омеги — усилился, заполняя тесное пространство. Вэй Усяня самого трясло; его тело еще не оправилось от лихорадки после того, как их схватили, а в груди и животе невыносимо пекло, словно там разгорался медленный, мучительный пожар.       — А-Цин, тише... успокойся, — прохрипел он, пытаясь сдержать собственную дрожь. — Дыши глубже, постарайся контролировать себя. Не давай им почувствовать твой страх.       Он огляделся. Из тени на них смотрели другие дети. Бледные лица, ввалившиеся глаза — они выглядели как маленькие старики.       — Где мы? Кто эти дети? — А-Цин начала метаться в своих оковах. — Где мама? Где кузнец Гэн, глава Чжоу? А-Сянь, почему нас никто не заберет отсюда? Мне страшно!       Вэй Усянь смотрел на сестру, и его сердце разрывалось. Он видел тот последний момент: как мама бросилась наперерез тому альфе, как мелькнули его сильные руки и как ее тело упало в дорожную пыль. А-Цин тогда была без сознания.       — А-Сянь, почему ты молчишь? — в голосе девочки нарастала истерика. — Где мама?       Вэй Усянь открыл рот, но вместо слов вырвался судорожный, рвущий легкие всхлип. Он придвинулся к ней настолько близко, насколько позволяли цепи.       — А-Цин... наша мама... ее больше нет.       Мир вокруг них, казалось, замер. Девочка застыла, широко распахнув глаза.       — Что ты такое говоришь? Как нет? Ты же шутишь? Да? Как обычно... Ты всегда шутишь, А-Сянь! Но сейчас мне не смешно. Где мама?! — Она почти кричала, дергая цепи так, что железо впивалось в ее тонкую кожу.       Вэй Усянь, не выдержав, притянул ее к себе, обнимая и закрывая собой от холодного взгляда подземелья. Он уткнулся ей в плечо и просто заплакал — навзрыд, как ребенок, которым он всё еще оставался, несмотря на пробуждающееся ядро.              Безмолвие              И вдруг А-Цин замолчала. Резко. Словно в ней перерезали какую-то невидимую нить. Она не закричала, не забилась в истерике, не начала звать на помощь. Она просто обмякла в руках брата, глядя в пустоту перед собой остекленевшим взглядом.       Вэй Усяню стало по-настоящему не по себе. Этот холод, исходящий от сестры, был страшнее любого крика.       — А-Цин? Сестренка? — позвал он, но она не ответила.       — Я выведу нас отсюда, — прошептал он в темноту, хотя его руки дрожали. — Слышишь, А-Цин? Я клянусь памятью мамы. Мы выживем. И я заставлю его заплатить.       Теперь они были круглыми сиротами. Только двое детей против жестокого мира заклинателей. В этот момент один из старших детей в соседней камере тяжело вздохнул и отвел глаза. Он видел это здесь слишком часто: момент, когда в ребенке что-то окончательно ломается.       — Не плачь вслух, малец, — тихо произнес он из темноты. — Твои слезы здесь — это музыка для того человека. Береги силы. Они вам еще понадобятся. Меня кстати зовут Юй Лань, можешь звать просто А-Лань.       — А-Лань, я Вэй Усянь, а это моя сестра Вэй Цин. Что здесь происходит? Зачем мы нужны этим людям? Неужели нам никто не поможет?       Высокий парнишка вздрогнул, хотел бы он чтобы их вызволили, но он так долго здесь находился, что уже не рассчитывал ни на чью помощь.       — Главный здесь альфа. Возможно, ты его видел, у него очень колючие глаза и грозный голос. Мы не знаем как его зовут. Стражники называют его просто командиром или господином, еще у него есть альфа помоложе — очень опасный парень, жестокий. Не советую с ним шутить. Главного мы зовем Мучителем, а помощника — Монстром.       — Зачем им понадобились мы?       — Они проводят на детях какие-то опыты. Но пока у них ничего не получается. Они жаждут, чтобы мы сформировали золотое ядро. Ну, а дальше я не знаю.       — За все это время никто не пытался вас спасти?       — Нет, здесь в подземелье мы брошены на произвол судьбы. Никому до нас нет дела, кроме Мучителя и Монстра.              Пепел надежды и зов Бездны              Исчезновение Цансэ Саньжэнь и детей повергло лагерь в хаос. Артисты прочесали окрестности, звали их в темноте скал, но ответом им была лишь глухая тишина и холодный ветер. Стража Безночного Города, завидев суету «черни», быстро разогнала бродяг. Господин Чжоу пытался достучаться до черствых сердец стражников, но только получил палицей по спине и угрозу штрафа за нарушение порядка у ворот.       Выступление труппа «Летние искры» отменила, артисты еще несколько раз обошли город, опрашивая прохожих о пропавшей матери и ее детях. Подручные Чжао Чжулю сразу же заметили это и, зная своего командира, они тут же предприняли меры. У тетушки Гэн отобрали корзину с купленными продуктами, фокуснику Лао и его жене подбросили чужие украшения и обвинили в воровстве. А в палатке силача Бао внезапно вспыхнул пожар.       Глава труппы, понимал, все это случилось неспроста: в этом проклятом месте люди пропадают не просто так. Опасаясь за жизни остальных, он отдал приказ сниматься с места до рассвета. Лагерь ушел, оставив в пыли лишь обрывки лент и разбитые мечты. Каждый уходил с чувством потери и безысходности. Ни следа пропавших. Им только и оставалось, что воздавать молитвы небесам о судьбе Цансэ Саньжэнь и ее двойняшек.              Тепло во тьме              Ночь в подземелье была пропитана холодом, который, казалось, исходил от самих камней, пропитанных многолетней скорбью. А-Цин так и не проронила больше ни слова. Она сидела неподвижно, прижавшись к боку брата, словно превратилась в маленькое каменное изваяние.       Вэй Усянь чувствовал, как сестренку бьет мелкая дрожь. Из-за их сущностей омег холод ощущался острее — он пробирался под кожу, выстуживая последние капли сил.       — А-Цин, я здесь. Я тебя не брошу, — шептал он, стараясь согреть её руки своими ладонями.       Он пытался вспомнить теплую улыбку матери или жар костров их лагеря, но образы ускользали, вытесняемые серой реальностью подземелья. Чтобы хоть как-то согреть сестру, он натянул на неё свою верхнюю укороченную куртку, оставаясь в одной тонкой рубашке. Но этого было мало.       А-Цин чувствовала только холод. Он просачивался сквозь тонкую одежду, кусая кожу и заставляя зубы выбивать мелкую дробь. Она попыталась пошевелиться, но руки были скованы тяжелыми цепями, закрепленными в сырой каменной стене       — А-Цин… — послышался хриплый шепот из темноты. — Скажи хоть слово.       Она молчала, не было сил вымолвить и слова. Внезапно в конце коридора со скрипом отворилась тяжелая дверь. В проеме показался силуэт, окруженный ореолом золотистого света от масляной лампы. Шаги были тяжелыми, размеренными, властными.       Чжао Чжулю вошел в камеру, и воздух мгновенно изменился. Для А- Цин, чей омежий пол только начал пробуждаться, его присутствие было подобно грозовой туче. Его одуряющий, властный запах альфы, смешанным с чем-то горьким бил наотмашь. Тогда на площади он смотрел на неё не как на человека, а как на редкий медицинский ингредиент. Её каналы, чистые и гибкие, светились в его восприятии яркими нитями.       Но теперь его взгляд был прикован не к ней.       Чжао Чжулю закрепил факел в ржавом настенном кольце и медленно подошел к Вэй Усяню. Живое, неровное пламя тут же принялось метаться по сырым камням подземелья, выхватывая из темноты то хищный блеск глаз Чжулю, то мертвенную бледность его лица. В этом неверном свете тени казались глубже и злее, словно сама тьма Курганов, запертая в теле заклинателя, пыталась дотянуться до пленника.       От факела тянуло горьким дымом и жаром, но взгляд Чжулю оставался ледяным. Он замер в шаге от Вэй Усяня, и в этой тишине было слышно только тяжелое потрескивание горящей смолы.       Мальчик сидел на полу, загораживая собой сестренку, несмотря на то что его руки тоже были в кандалах. Он сразу же догадался, что Мучитель был именно этот альфа.       — Не трогай её, — голос Усяня сорвался, но в глазах полыхнул огонь, который заставил Чжао Чжулю замереть.       Альфа медленно вдохнул. Еще в лагере бродячей труппы, когда он пришел за «гениальной девочкой», его сбил с ног запах этого мальчишки. Это был не просто аромат омеги. Это был запах огня. Дикий, необузданный аромат, за которым скрывалось нечто невообразимое.       Чжао Чжулю протянул руку и схватил Вэй Усяня за запястье. Его пальцы, привыкшие уничтожать чужую жизнь, нащупали пульс.       — Невероятно… — прошептал заклинатель. Его собственные зрачки расширились.       То, что он чувствовал, не поддавалось логике. Меридианы этого ребенка были не просто «широкими». Они были подобны бездонным сосудам, жадно впитывающим любую искру энергии из окружающего воздуха. Даже без должного обучения, без единого урока медитации под присмотром, тело Вэй Усяня само выстраивало сложнейшие циклы циркуляции Ци.       Это было то, что Чжао Чжулю искал годами. «Великий Сосуд». Идеальный алхимический котел.       — Ты знаешь, кто ты? — спросил мужчина, сдавливая запястье мальчика так, что кость едва не хрустнула.       — Я тот, кто вырвет тебе кадык, если ты прикоснешься к моей сестре, — прошипел Вэй Усянь, пытаясь укусить руку захватчика.       Чжао Чжулю не ударил его. Напротив, на его лице появилась жуткая, сухая усмешка. Он почувствовал, как его собственное поврежденное ядом золотое ядро в груди на мгновение затихло, словно в предчувствии долгожданного исцеления.       — Ты — моё спасение, маленький зверь, — Чжао Чжулю отпустил его руку и повернулся к замершей от ужаса А-Цин. — Сестренка говоришь! А вы похожи, дай угадаю – двойняшки небось? Как же мне повезло!       Его верный помощник Сюэ Ян позади поинтересовался:       — Командир, что ты задумал?       — Ты ведь всегда хотел знать, на что способна человеческая плоть, если её правильно напитать? С сегодняшнего дня ты будешь следить за каждым вздохом этого мальчика. Ты будешь кормить его лучшими травами из моих рецептов. — отчеканил Чжао Чжулю.       — Но у него нет даже зачатка ядра!       — Ядра нет, — Чжао Чжулю снова посмотрел на Вэй Усяня, и в его глазах отразилось безумие. — Но оно будет. Искра моего ядра. Моя кровь и моя сила станут его частью. А когда оно «созреет», я заберу всё назад. Очищенным. Преумноженным.       Он вышел, заперев дверь, и его смех еще долго вибрировал в камнях подземелья. В камере воцарилась тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием Вэй Усяня, чьи каналы впервые в жизни начали отзываться на чужое, ядовитое присутствие альфы странным, тянущим зудом.              На следующий день в конце коридора заскрежетал металл. Тяжелые, размеренные шаги гулко отдавались от стен. А-Лань в соседней камере мгновенно сжался в комок, едва слышно выдохнув:       — Пришел...Монстр.       Сюэ Ян замер перед решеткой. Факел в его руке выхватил из темноты бледные лица. Он долго смотрел на Вэй Усяня, который, вопреки дрожи в теле, закрыл сестру собой, глядя на врага с недетской, выжигающей ненавистью.       — Интересно, — бесстрастно произнес парень, заметив дрожь мальчика. — Ты такой слабак, а мой господин говорит, что ты станешь именно тем, кого мы так давно ищем!       Он повернул ключ. Скрежет металла прозвучал как смертный приговор.       — Посмотрим, насколько быстро ты выгоришь под настоящим давлением.       Сюэ Ян рывком оторвал Вэй Усяня от сестры. А-Цин вскрикнула — этот звук, наконец, прорвал её оцепенение, — но тяжелая дверь уже захлопнулась, отрезая их друг от друга.              В глубине подземелий, в комнате, которую Чжулю называл «палатой истязания душ», не было дыб или плетей. На столе аккуратно лежали старые свитки и набор игл из черного обсидиана, способных проводить и подавлять духовную энергию.       Рядом, подбрасывая в руке яблоко, стоял Сюэ Ян. Его глаза лихорадочно блестели.       — Ну что, недоносок, будем формировать ядро по-хорошему? — оскалился он.       Вэй Усянь молчал, стиснув зубы. Он отказывался следовать их указаниям, блокируя любые попытки направить Ци. Его воля была сильнее их методик.       Чжао Чжулю положил тяжелую ладонь на солнечное сплетение Усяня. Его собственная мощная энергия ворвалась внутрь мальчика не как помощь, а как раскаленный щуп.       — Твое тело сопротивляется, — бесстрастно констатировал Чжулю. — Ты сжимаешь каналы, пытаясь спрятать остатки сил. Если ты не откроешь их сейчас, твои меридианы сгорят!       Под давлением чужой Ци Вэй Усянь был вынужден гнать свою крошечную, неокрепшую энергию по кругу. Это не было плавным течением реки — это было похоже на то, как по узким стеклянным трубкам пускают густой кипящий металл.       Стенки меридианов начали истончаться. Вэй Усянь чувствовал вкус крови во рту — сосуды не выдерживали давления. Его тело выгнулось, пальцы судорожно впились в края стола.       Чжао Чжулю внимательно следил за пульсацией на висках мальчика. Ему не нужен был труп с лопнувшими каналами.       Альфа злился, что этот малец сопротивлялся.       — Не играй со мной, недоносок!       — Я лучше умру, но не ты не получишь желаемое! — выплюнул в лицо ему Усянь.       — Ну что ж сам напросился!       — Выйдите все! — это он уже бросил стражникам.       — И даже я? — решил уточнить Сюэ Ян.       Чжао Чжулю глянул на него так, что тот сразу же удалился восвояси, Чжулю был явно зол и попадать ему под руку Сюэ Ян никак не хотел.       — Сейчас я покажу тебе то, что сделаю с твоей сестрой и ты сам решишь — будешь помогать мне добровольно или через принуждение!              Он развернул мальчишку головой вниз и заново прикрепил кандалы так, что теперь Вэй Усянь лежал на животе с раздвинутыми ногами. Мальчик не догадывался, что задумал этот мерзкий заклинатель. Он и в мыслях не мог подумать, что тот на такое способен. Внезапно он ощутил тяжёлые феромоны альфы. Резкий запах гари ударил по его неокрепшей сущности, придавливая к столу похлеще кандалов и цепей. А потом он почувствовал грубые руки на своем теле. Его одежду разорвали, освобождая ноги и самое сокровенное.       Усянь не мог поднять даже головы, феромоны душили его. Казалось, весь кислород в помещении закончился, он пытался вдохнуть глубоко, но вместо этого задыхался гарью. А потом он ощутил боль, сильную, прожигающую, разрывающую. Там, где ее не должно было быть. Страх и оцепенение поглотили его всего. Он потерял сознание.              Первым, что он услышал это звон цепей — на его собственных руках и ногах, они звенели, поддаваясь определенному ритму. Затем чужое сиплое дыхание, раздающиеся позади. И только потом отчаянные всхлипы, которые исходили от него самого. К жуткой гари, окутавшей его облаком, теперь присоединился и запах крови. Он почти не чувствовал нижнюю часть тела, казалось, там все разорвано. Когда наконец монстр в человеческом обличие позади затих, исторгнув из себя рычащий крик — все закончилось. Или же только началось. Хлопнула дверь, а за ней жестокий голос велел Монстру вылечить и подлатать недоноска.       Вэй Усянь до сих пор никак не мог поверить в происходящее с ним. Это ведь кошмар, такого не может быть в этом мире?       — Эх, малец! — раздалось позади, это вернулся тот парень, — что ж ты такой упрямый! Вот если бы сразу согласился сформировать ядро — этого бы не произошло. Только разозлил моего командира. В следующий раз будешь посговорчивее. И мне работы добавил. Придётся тебя подлатать и подлечить.       И Вэй Усянь снова потерял сознание.              Несколько дней Сюэ Ян следил за состоянием мальчика, сбивал лихорадку, пришлось даже лечить разрывы. Детское тело не выдержало напора взрослого мужчины.       — За...зачем вы помогаете ему? — еле выдавил из себя бледный Вэй Усянь, когда пришел в себя, — вы же лекарь, да?       Сюэ Ян хитро усмехнулся:       — Я смотрю жизнь тебя ничему не учит. Никому не доверяй, малец! Тем более мне! А теперь выпей эту настойку — так быстрее заживёт твоя рана!       Он насильно влил Усяню в рот горькое лекарство и ехидная улыбка снова появилась на лице Монстра.       — Конечно, я буду тебя подлечивать, иначе ты просто тут не выживешь. А мертвец нам не нужен!       Когда Усянь смог ходить, его вернули к остальным детям в подвал.       Увидев Усяня А-Цин сразу же бросилась обнимать брата.       — Где же ты был, прошло несколько дней! Что они с тобой сделали, А-Сянь? Я так волновалась!       Усянь молча смотрел на сестренку и не мог вымолвить ни слова. Слезы сами потекли по щекам. Как он мог рассказать сестре о таком.       — Все в порядке, А-Цин, — он тут же понял, что не допустит подобного с его сестрой, — Давай я заплету тебе косу, как мама это делала раньше. Твои волосы совсем растрепались.       — А-Сянь, — всхлипнула девочка, видя его поникшие глаза, а потом развернулась к нему спиной.       Не имея гребня, он аккуратно распутывал каждый колтун в ее волосах, хоть грязных и немытых, но это его успокаивало. Ему нужно было хоть что-то радостное, чтобы заглушить ту боль, которая поселилась у него внутри.       А-Цин стала напевать, очень тихо. Слышно было только детям, которые сразу же выскользнули из своих углов и, как маленькие котята, стали внимательно слушать девочку. Слова песни были о маленькой птичке, что порхала среди зеленых листьев ивы и радовалась солнечному свету. Ее тихий голос навевал каждому воспоминания о былой жизни. Хоть и ненадолго, но это вернуло покой несчастным.       Ласково перебирая пряди некогда шелковистых волос, Усянь плел косу сестре, одновременно вплетая алую ленту — подарок на день рождения — единственное, что осталось от их матери. Цветок астры оторвался и где-то потерялся. Они были такими же — их жестоко вырвали из жизни и теперь они были затеряны в этих серых стенах.       А-Лань с сочувствием посмотрел на него, как и остальные. И тогда Усянь понял, они уже прошли через это с Мучителем. Вот почему их глаза такие потухшие. Здесь в мрачных подземельях ломали не только их тело, но и душу. Одна А-Цин могла еще петь.              Дни в подземелье сливались в тягучую, беспросветную серую массу. Вэй Усянь потерял счет времени, различая лишь четкие приемы пищи и короткие, тревожные периоды сна. А-Цин, находящаяся рядом была его единственным якорем в этой реальности.       Однажды дверь открылась не для слуги с похлебкой. Вошел Монстр, а за ним двое крепких адептов с лицами, высеченными из камня.       — Ну что, малец, окреп? Надеюсь, ты готов к следующему этапу?       Затем он повернулся к стражникам и приказал отвести в палату опытов обоих.       Усянь в панике посмотрел на А-Цин.       — Пожалуйста, не трогайте её! Я все сделаю! Не трогайте.       Он пытался вырваться, кусался. Но стражник вздернул его за цепи и потянул по коридору.       — Малец, не ерничай и не сопротивляйся. Мы не прикоснемся к твоей сестре, если будешь послушным! — ядовито издевался над Усянем Сюэ Ян.              В комнате для опытов их уже ждал главный Мучитель.       — Ты упрямый, — спокойно заметил Чжулю вошедшему Усяню, беря со стола обсидиановую иглу. — Но меридианы твоей сестры куда слабее. Если сегодня ты не сосредоточишься на формировании потока внутри себя, я введу эту иглу твоей сестре в позвоночник. Один удар — и она больше никогда не сможет даже ходить. Или я могу поступить с ней также, как давеча с тобой.       И он подмигнул бледному мальчику. Стражники втащили в помещение и сопротивляющуюся А-Цин.       Сюэ Ян со смехом замахнулся, давая звонкую пощечину девочке, и Вэй Усянь сломался.       — Хватит! — закричал он, чувствуя, как внутри него, подстегиваемое ужасом за сестру, начинает бешено биться сердце. — Я сделаю всё... Только не трогайте её!              Чжао Чжулю стоял над распростертым телом Вэй Усяня, тяжело дыша. Альфа удовлетворенно кивнул, поднося руку к груди мальчика, чтобы начать свое страшное дело. Он не сводил глаз с бледного лица Вэй Усяня. Его ладонь направляла поток, заставляя сырую энергию ребенка структурироваться в ядро.       — Дыши, — холодно скомандовал он. — Если ты потеряешь концентрацию, твои меридианы сгорят за один удар сердца. Ты хочешь оставить сестру одну в этом месте? Его ладонь, прижатая к животу мальчика, вибрировала. То, что он чувствовал под своими пальцами, было чудом. И проклятием.       Вэй Усянь хрипел. Его сознание плыло, перед глазами плясали кровавые пятна. Он ненавидел эту силу. Он ненавидел Чжулю. Но больше всего он боялся щелчка, с которым Сюэ Ян крутил в пальцах свою иглу, глядя на А-Цин.       — Вот так, — прошептал Сюэ Ян, наклоняясь к самому уху Вэй Ина. — Чувствуешь, как оно растет? Маленькое золотое солнце, рожденное из твоего дерьмового страха. Давай же, малец, стань настоящим заклинателем... чтобы нам было что ломать.       Внизу живота, там, где раньше была лишь пустота, что-то содрогнулось. Это не было рождением света; это было рождение крика. Под диктовку Мучителя и из-за ужаса перед Монстром, духовная энергия Вэй Ина, загнанная в угол, начала стремительно сжиматься, превращаясь в плотный, болезненный узел.       Благодаря бесконечным циклам насильственного вливания энергии, меридианы юного омеги не просто расширились — они переродились. Тело Вэй Усяня, загнанное в угол постоянной болью и присутствием жуткого альфы, совершило невозможный скачок. Каждое движение этой новой силы ощущалось как тысячи раскаленных обломков обсидиана, летящих по меридианам. Глубоко внутри, в самом центре его израненного естества, начало кристаллизоваться золотое ядро.       Оно было еще крошечным, хрупким, словно первый лед на реке, но его потенциал ослеплял. Это ядро не было продуктом долгих медитаций; оно было выковано в горниле страданий из очищенной эссенции самого Чжулю. Оно было идеальным. Оно было его — и в то же время оно принадлежало этому мальчику, который теперь стал для альфы ценнее собственной жизни.              .       Золотое ядро пробуждалось, но оно было отравлено лихорадкой и страхом. Оно пульсировало неритмично, грозя в любой момент разорваться и превратить мальчика в безумного калеку.       Оно горело в груди тяжелым, чужеродным грузом. Вэй Усянь рухнул на колени, едва Чжулю отнял руку. Первое, что он почувствовал — не величие силы, а тошнотворную слабость и осознание: теперь он официально стал «материалом» для их опытов.       — Еще немного… — прошептал Чжулю, чувствуя, как его собственное поврежденное ядро стонет от жажды. — Нужно лишь дать ему окрепнуть. Еще несколько недель, чтобы оно налилось силой, вобрало в себя остатки моей тьмы и превратило их в свет. И тогда я заберу его.       Он смотрел на бледное лицо Вэй Усяня, чье дыхание было едва заметным. Чжулю верил, что полностью сломил мальчика, видел, как омега затихает под его альфьим гнетом, как юные глаза теряют блеск. Он был уверен, что его альфа-воля выжгла в ребенке всякое желание сопротивляться.       Чжао Чжулю ушел, заперев замки с особым удовлетворением. В ту ночь он впервые спал спокойно, видя во сне, как он свергает отца и занимает трон, обладая мощью, которой не знал этот мир.              Дни призрачного покоя              Чжулю дал Вэй Ину три дня. Три дня в сырой камере, которые сложно было назвать отдыхом. Каждый вечер к решетке подходил Сюэ Ян. Он не бил и не кричал, он просто сидел рядом и точил свой кинжал об обсидиановую иглу, многозначительно поглядывая на спящую А-Цин.       — Медитируй, малец, — скалился Монстр. — Разгоняй свою искорку. Если завтра командир придет и увидит, что твое ядро затухает, я отрежу твоей сестре палец. А потом еще один. Пока ты не станешь очень, очень старательным.       Вэй Усянь, стиснув зубы, закрывал глаза. Он ненавидел медитации, ненавидел ощущение этого раскаленного шара внизу живота, но он гнал энергию по кругу, борясь с тошнотой и головокружением. Ядро было нестабильным, оно пульсировало, как открытая рана, но оно росло — вскормленное страхом и первобытным желанием защитить.       Он вспоминал, как еще несколько лет назад с замиранием сердца слушал легенды о великих заклинателях, парящих на мечах, теперь всем сердцем ненавидел эти сказки.       Усянь мечтал о пути заклинательства, представляя его как нечто героическое и светлое. Теперь же он проклинал свою сущность омеги, которая сделала его и сестру еще более уязвимыми в глазах этого чудовища.       Мальчишка так долго готовил свое тело, учился чувствовать энергию Ци в окружающем мире и втягивал ее в свои меридианы. Старался не засорять каналы, чтобы энергия текла свободно. Он даже иногда чувствовал, как накопленная энергия собирается в области ниже пупка в виде тумана.       Вэй Усянь так долго ждал этого момента, когда сможет выплавить свое собственное ядро. Тренировал дух, учился концентрироваться. И для чего все это было? Он стал подарком для Мучителя!       Усянь ненавидел свое ядро, которое пульсировало в груди живой болью, привлекая внимание «жестокого зверя» в человеческом обличии. Сейчас мальчик боялся, что его новосозданное ядро слишком нестабильно, и это вызовет злость у Мучителя.       Вэй Усянь видел, как боится сестра, и понимал, что их общая кровь и общая сила стали для них капканом. Если бы они были обычными людьми, Мучитель, возможно, просто прошел бы мимо.              План Великого Очищения              На четвертый день Чжао Чжулю вызвал Сюэ Яна в свои покои. На столе лежала карта меридианов человеческого тела, испещренная пометками.       — Пора, — коротко бросил Чжулю. — Ядро мальчишки закрепилось. Теперь время второго этапа: внедрение моей искры.       Сюэ Ян прищурился, обкусывая яблоко.       — Хотите пометить его как скотину? Чтобы оно знало «настоящего хозяина»?       — Именно. Его ядро будет развиваться, смешиваясь с моей Ци. Оно станет фильтром. Когда оно созреет и стабилизируется, я заберу его себе. Оно очистит мое собственное ядро от накопленного яда и скверны, сжигая чужую силу. Чистая, детская энергия — идеальный растворитель.       Сюэ Ян замер, и в его глазах промелькнула редкая для него тень опасения.       — А как же Глава Ордена? Вэнь Жохань... — он произнес это имя почти шепотом, — он не обрадуется, если узнает, что мы скрываем от него такой успех.       Чжао Чжулю обернулся. В его глазах, обычно бесстрастных, промелькнул пугающий огонь безумия.       — Ему не обязательно знать. Пусть и дальше думает, что мы ищем противоядие в старых свитках. Если я отлажу этот процесс на мальчишке, это станет неиссякаемым источником силы. Куда мощнее темной энергии! Тьма разъедает душу, этот яд требует платы. А этот способ... он просто дает мне бесконечную энергию.       Сюэ Ян на мгновение замер, переваривая услышанное, а затем его лицо расплылось в широкой, безумной ухмылке. Если Чжао Чжулю искал величие и способ обмануть судьбу, то Сюэ Ян просто наслаждался извращенностью самой идеи.       — Отбирать чужие жизни, превращая их в бесконечную энергию... — Сюэ Ян восторженно рассмеялся, обнажая клыки. — Господин Вэнь, ты куда больший псих, чем я думал. Мне это нравится! С чего начнем?              Ритуал «Внедрения»              Чжао Чжулю толкнул мальчика на холодный каменный стол. Вэй Усянь пытался сопротивляться, но его детские силы были ничем против мощи взрослого заклинателя. В итоге его привязали к столу. На этот раз Чжао Чжулю не ждал его согласия.       Альфа прижал ладонь к его груди, прямо над областью даньтяня.       — Будет больно, — предупредил он, и это было самое честное, что Вэй Усянь слышал от него. — Твое ядро должно научиться узнавать мою Ци, как свою собственную. Я — кузнец, который либо раздует её в пламя, либо раздавит.       Чжулю прижал два пальца к даньтяню мальчика. Вэй Усянь закричал сразу — это не было похоже на иглы. Это было похоже на то, как в свежую рану заливают кипящее масло, которое пытается вытеснить его собственную кровь.       Каждое движение чужой энергии ощущалось как тысячи раскаленных игл, вонзающихся в меридианы Ци. Пока что Чжао Чжулю решил познакомить мальчишку с чистой энергией, боясь, что слабое золотое ядро изначально не выдержит темной силы отравленного ядра. Но даже чистая энергия альфы была тяжелой, словно жидкий камень. Вэй Усянь чувствовал, как его собственное ядро, едва зародившееся, начинает судорожно сжиматься, пытаясь защититься от этого вторжения.       Вместо того чтобы принести покой, эта сила заставила детское тело выгнуться в конвульсии. Вэй Усянь закусил губу до крови, чтобы не закричать.       — Держи его, — холодно приказал Чжао Чжулю Сюэ Яну, чувствуя, как меридианы ребенка трещат под напором его тяжелой, зрелой энергии. — Если он дернется, связь разорвется и его просто разорвет на куски.       Сюэ Ян навалился сверху, с нескрываемым садистским удовольствием наблюдая, как зрачки мальчишки расширяются от невыносимой агонии, а его золотое свечение начинает медленно окрашиваться в тяжелые, темные тона энергии Чжао Чжулю.       Когда альфа закончил, он небрежно поднял Вэй Усяня за шкирку, как сломанную игрушку, и отволок обратно в камеру. Он бросил мальчика на пол к ногам сестры.       Девочка тут же кинулась к брату, ощупывая его лицо холодными руками. Вэй Усянь был в сознании, но его взгляд был расфокусирован. Всё его тело горело — Чжулю намеренно оставил часть своей тяжелой, «грязной» Ци в его каналах, чтобы она конфликтовала с чистой энергией мальчика.       — А-Сянь... А-Сянь, что он сделал? — всхлипывала А-Цин.       Вэй Усянь не мог ответить. В ту ночь он понял одну важную вещь: Мучитель не остановится. Этому жестокому альфе не нужны были ответы, ему не нужны были они сами. Ему нужна была только тайна силы, и он готов был выпотрошить их обоих, чтобы найти её.       Именно в ту ночь, задыхаясь от боли под равнодушным взглядом А-Ланя из соседней камеры, Вэй Усянь впервые подумал: «Я должен стать сильнее этого зверя. Любой ценой».       Вэй Усянь крепче сжимал руку сестры в темноте. Он видел, как гаснут глаза других детей, и понимал: они здесь одни против целого мира. Никто не придет. Никто не знает, что они здесь.       В один из таких вечеров, когда охранник бросил им миску с похлебкой, Вэй Усянь прошептал сестре, едва шевеля разбитыми губами:       — Мы не должны замолчать, как они. Если мы замолчим — мы умрем.              Последствия «Внедрения»              Ядро Вэй Усяня больше не принадлежало ему одному. Теперь каждое его движение сопровождалось ощущением липкого, холодного присутствия.       Как только он пытался расслабиться, искра Мучителя пульсировала, напоминая о себе. Это было похоже на ошейник, который затянули не на шее, а прямо на душе.       Мир вокруг начал казаться более серым и угрожающим. Чужая Ци в его меридианах искажала восприятие: смех Монстра за дверью вызывал не только страх, но и странный, резонирующий отклик в животе, от которого Вэй Усяня тошнило.              Вэй Усянь не «сломался» в привычном смысле — он ожесточился. Та доброта, которая была его естеством начала кристаллизоваться в нечто острое и опасное.       Если раньше его ненависть была вспышкой гнева на врага, то теперь она стала его фундаментом. Он перестал плакать. В его глазах появилось выражение, которое пугало даже стражников — холодный, расчетливый взгляд жертвы, которая уже в деталях представляет, как будет перерезать горло охотнику.       Поскольку в нем текла часть силы Мучителя, Вэй Усянь начал невольно перенимать его черты. Он стал тихим, пугающе спокойным в моменты боли. Когда Сюэ Ян приходил поиздеваться над ним, Усянь больше не молил о пощаде. Он смотрел сквозь альфу, и в этом взгляде читалось обещание ответной изощренной расправы в будущем.       Вэй Усянь начал дистанцироваться от А-Цин эмоционально, но не потому, что разлюбил. Он боялся, что его внутренняя «чернота» перекинется на сестру. Он закрывался, становился угрюмым, и лишь когда она засыпала, он позволял себе коснуться её руки, беззвучно обещая: «Я вытерплю всё, я стану чудовищем, если нужно, но ты выйдешь отсюда».              Ядовитое смирение              Прошло еще несколько дней. Вэй Усянь сидел в углу камеры, обхватив колени руками. Его кожа приобрела нездоровый, сероватый оттенок, а под глазами залегли глубокие тени.       В коридоре послышались шаги. На этот раз Вэй Усянь не вздрогнул. Он медленно поднял голову. В его груди, в самом центре Золотого ядра, тяжело ворохнулась чужая искра, приветствуя своего создателя.       — Как успехи? — Чжао Чжулю вошел в камеру, не трудясь даже вынуть руки из широких рукавов.       Вэй Усянь посмотрел на него. В этом взгляде не было смирения. Было нечто другое — ядовитая покорность.       — Я делаю то, что вы хотите, — голос мальчика звучал неестественно ровно для ребенка его возраста. — Ядро растет. Оно послушное.       Чжулю удовлетворенно кивнул. Он не заметил, как пальцы Вэй Усяня до крови впились в собственные ладони под одеждой. Мальчик чувствовал, как энергия Чжулю внутри него радостно вибрирует, признавая хозяина, и это внутреннее «предательство» собственного тела вызывало у Усяня бешенство.       «Ты думаешь, что это твоя сила», — рассуждал мальчишка, глядя в спину уходящему заклинателю. — «Ты думаешь, что я — просто сосуд. Но яд, который ты во мне выращиваешь, рано или поздно станет настолько крепким, что ты сам не сможешь его проглотить. Я напитаю это ядро каждой каплей своей ненависти, и когда ты придешь его забирать... ты захлебнешься им».       Сюэ Ян, задержавшийся у двери, заметил эту перемену. Он весело присвистнул.       — Ого, господин, кажется, наш котенок отрастил зубы. Смотрите, как бы он не откусил вам руку, когда вы полезете за своим подарком.