Смирение перед любовью

      Метод «Проб и ошибок»              Чжао Чжулю внимательно следил за реакцией. Он сверялся с поврежденной рукописью, пытаясь найти тот самый «узел», который позволял бы не разрушать ядро, а выкачивать из него энергию.       Он вонзил обсидиановые иглы в точки на руках и шее мальчишки. Каждая игла была подвергнута заклинанию так, чтобы вызывать резонанс в золотом ядре.       Чжао Чжулю пытался заставить энергию Вэй Усяня течь в обратном направлении. Мальчику казалось, что его выворачивает наизнанку. Его крик застрял в горле, превратившись в сиплый хрип.       Спустя час Чжулю нахмурился. Ядро подопытного дрожало, источало энергию, но та просто рассеивалась в воздухе, не переходя к Чжулю. Рукопись молчала о том, как удержать этот поток.        — Почему не выходит? — пробормотал Чжао Чжулю, глядя на бледного, едва дышащего ребенка. — Но это ничего. Я все равно добьюсь своего.              Через несколько дней стражники снова пришли за Вэй Усянем. Мужчины грубо вытащили его из камеры и поволокли в уже знакомую ему пыточную. В этот раз Мучитель держал в руках странные предметы: небольшой ковчежец, источающий травяной запах, и несколько тяжелых цепей, похожих на те, что сковывали Усяня.       — Сегодня начинается твое восхождение, маленький зверь, — голос Мучителя был спокоен, но в нем звучало хищное предвкушение. — Или твоё падение. Это не имеет значения.       Адепты крепко схватили Вэй Усяня, зафиксировав его на каменном столе в центре камеры. Новые цепи, украшенные гравировкой древних рун, охватили его щиколотки, запястья и даже шею. Они были холодными, и от них исходило странное, подавляющее Ци чувство.       Чжао Чжулю извлек из ковчежца несколько тонких, как иглы, инструментов и маленький сосуд с густой, блестящей красной жидкостью. От неё пахло горькими травами и чем-то металлическим. Кровью.       — Эти печати не дадут твоему телу разорваться, — пояснил Чжулю, проводя одним из инструментов по коже на груди Вэй Усяня. Мальчик вздрогнул от холодного прикосновения, но боли еще не было. — А этот новый эликсир подготовит твои меридианы. Он сделает их более эластичными, чтобы вместить то, что я собираюсь влить, а потом вернуть мне назад.       Чжао Чжулю приложил к груди Вэй Усяня свою ладонь. Через тело омеги прошла волна жара, а затем игла вонзилась в точку чуть ниже его пупка. Боль была резкой, но мимолетной. Красная жидкость медленно потекла по канюле, входя в тело мальчика. Вэй Усянь почувствовал, как его внутренности сжимаются, как будто его тело пыталось отторгнуть инородное вещество. Он стиснул зубы, его мышцы напряглись.       — А теперь… самое главное, — прошептал Чжулю, и в его глазах вспыхнул золотистый свет.       Он закрыл глаза, сосредоточившись. Его поврежденное ядро в груди запульсировало, и тонкая, но мощная нить его собственной духовной энергии Альфы начала вливаться в Вэй Усяня. Это было неконтролируемо, яростно. Чужая энергия рванулась по меридианам мальчика, как бурлящая река в пересохшее русло.       Вэй Усянь взвыл.       Его тело выгнулось дугой. Это была не просто боль — это было ощущение, будто его изнутри разрывает на части. Его меридианы, хоть и широкие, никогда не сталкивались с таким потоком. Он чувствовал, как энергия Чжао Чжулю жжет его вены, скручивает внутренние органы, пытается насильно изменить саму его суть. Печати на цепях светились, сдерживая невероятное давление, не давая его телу взорваться, но боль была невыносимой.       Он видел, как Чжао Чжулю, несмотря на сосредоточенность, тоже морщился от напряжения. Передача энергии была нелегкой и для альфы. Его собственное поврежденное ядро, отчаянно требовало этого вливания, но процесс был грубым и опасным.       — Держись… держись, мой сосуд, — прохрипел Чжулю, его голос исказился.       Вэй Усянь перестал кричать. Боль была такой всеобъемлющей, что он не мог издать ни звука. Он чувствовал, как чужая энергия, изначально агрессивная и горячая, в его теле начинала странно меняться. Она не исчезала, не растворялась. Она адаптировалась. Медленно, мучительно, его юное тело, привыкшее к лишениям и борьбе за выживание, начинало перерабатывать эту чужеродную силу. Не отторгать. Ассимилировать.       Чжулю почувствовал это первым. Его глаза резко распахнулись. Он ожидал сопротивления, искажения, борьбы. Но он не ожидал этого. Чужая Ци, которую он вливал в мальчика, не просто удерживалась. Она, словно водоворот, втягивала и перерабатывала его собственную энергию, очищая её от тех "примесей", которые он сам копил годами. Наконец-то!       Но внезапно улыбка сошла с его лица. На его месте появился ошеломленный ужас.       — Что… что это?! — воскликнул он, отдергивая руку.       Энергетический канал между ними оборвался, и Вэй Усянь рухнул обратно на каменный стол, задыхаясь от боли и шока. Его тело горело, но внутри, глубоко, он почувствовал странное, новое ощущение — силу, которая была и не его, и уже не Чжулю. Она была иной.       Чжао Чжулю отступил на шаг, его лицо было бледным. Он сглотнул. Ни один из прошлых "сосудов" не реагировал так. Ни один не смог очистить его энергию и удержать её, словно она принадлежала ему самому.       Это было нечто большее, чем просто "широкие меридианы".       Это было опасно. Невероятно опасно.              Чжао Чжулю не спал всю ночь. Его собственное ядро, напитавшееся крошечной порцией очищенной Ци, которую вернуло тело мальчика, требовало продолжения. Жажда власти смешивалась с первобытным, темным инстинктом Альфы, обнаружившего идеальную добычу.       Когда он снова спустился в камеру, Вэй Усянь уже пришел в себя. Мальчик сидел в углу, обхватив колени дрожащими руками. На его коже всё еще виднелись багровые следы, но взгляд… взгляд омеги оставался диким, несмотря на то что всё его естество должно было трепетать перед хищником.       — Ты удивляешь меня, — негромко произнес Чжулю, открывая решетку. — Твоё тело жадное. Оно впитывает мою силу так, словно создано лишь для того, чтобы принадлежать мне.       — Твоя сила… воняет смертью, — прохрипел Вэй Усянь. Его голос сорвался, когда Чжулю переступил порог.       Воздух в камере мгновенно стал тяжелым, как свинец. Чжулю перестал сдерживать свою ауру. Будучи могущественным альфой, он обрушил на юного омегу всю мощь своего присутствия. Это было подобно тому, как если бы на хрупкие плечи ребенка обрушилась скала.       Вэй Усянь задохнулся. Его омежья природа, в ужасе забилась внутри, требуя подчиниться, сжаться, исчезнуть. Это было не просто магическое давление — это был биологический взлом. Чжулю пришел не просто тренировать «сосуд», он пришел подавить детскую волю, сделать омегу податливым на всех уровнях.       — Ты станешь моим идеальным отражением, — Чжулю схватил мальчика за волосы, заставляя его запрокинуть голову. — Твои меридианы должны быть открыты. Твое нутро должно принимать меня без остатка.       В этот раз ритуал был иным. Чжао Чжулю не просто приложил ладонь к его груди — он подавил Вэй Усяня своим весом, заставляя того вжаться в холодный камень пола. Альфа вспомнил, как уже брал это детское тело. Чжулю использовал свою альфа-сущность как таран, ломая естественные барьеры омеги, проникая в самые сокровенные энергетические узлы.              Это было насилие, облаченное в магическую форму. Каждое вливание чужеродной, раскаленной Ци ощущалось как физическое осквернение, как если бы в кровь мальчика впрыскивали жидкий свинец. Вэй Усянь кричал, пока не сорвал голос, чувствуя, как чужая воля прорастает внутри него, пуская корни в самом его естестве, в его «чреве», где теперь, вместо чистого покоя, клокотала чужая, хищная сила альфы.       Чжулю не знал жалости. Он наблюдал, как гаснут глаза ребенка, как его тело перестает сопротивляться, становясь обмякшим и покорным инструментом.       — Вот так, — прошептал Чжулю, склонившись к самому уху измученного омеги. Запах Вэй Усяня — некогда чистый — теперь был безнадежно перемешан с тяжелым, металлическим ароматом альфы-захватчика. — Теперь ты принимаешь меня правильно. Теперь ты зацветешь так, как нужно мне.       Он оставил Вэй Усяня лежать на холодном полу — опустошенного, сломленного физически и духовно, со своим семенем, которое уже начало свой медленный, необратимый рост внутри его маленького, истерзанного тела.                     Крик в пустоту              После очередной экзекуции Вэй Усянь очнулся от тяжелого, липкого забытья. Сознание возвращалось рывками, принося с собой запах крови и жженого металла. Он рефлекторно потянулся рукой в сторону, где на соломе обычно лежала сестра, но наткнулся лишь на холодный камень.       — А-Цин?.. — его голос, сорванный от криков, превратился в хрип. — Где она?       А-Лань, забившийся в угол камеры, посмотрел на него глазами, полными безнадежности. — Пока ты был в беспамятстве... её забрал подручный главного альфы.       — Нет! — Крик разорвал тишину подземелья. Вэй Усянь, забыв о боли в истерзанных меридианах, бросился к решетке. Он колотил по железным прутьям, сбивая костяшки в кровь, звал стражу, умолял, но его голос тонул в равнодушном эхе бесконечных коридоров.       Прошло несколько часов, прежде чем тяжелые шаги возвестили о возвращении мучителя. В камеру вошел тот самый Монстр, небрежно перекидывая через плечо обмякшее тело А-Цин, словно сломанную куклу.       — Что, малец, соскучился по сестрице? — Сюэ Ян сбросил девочку на солому. — Не вопи, жива она. Правда, слабенькая оказалась... Меридианы совсем не чета твоим, никуда не годятся. Но господин всё равно хочет попробовать создать ей ядро, как и тебе. А пока... — он сделал паузу, растягивая удовольствие, видя, как Усянь сжимается от ужаса. — А пока командир с ней позабавился. Ну, как тогда с тобой.       Жестокий смех Монстра ударил в уши, как скрежет ножа по стеклу. Вэй Усянь, ослепленный яростью, рванулся вперед, желая вцепиться в горло этого безумца, но тяжелые цепи с лязгом дернули его назад, вбивая в стену.       — Вы обещали! — закричал он, захлебываясь слезами и ненавистью. — Я согласился на всё! Я терпел! Ненавижу! Ненавижу вас всех!       Он поднял на Сюэ Яна взгляд, в котором больше не осталось детского страха — только темное, бездонное обещание мести.       — Я поквитаюсь с вами. Клянусь. А если умру — я стану злым духом! Я вырвусь из ада и буду преследовать вас до последнего вздоха!       Сюэ Ян на мгновение замер, приложил ладонь к щеке и комично изобразил ужас.       — Ой, напугал! Я прямо сейчас лишусь чувств от ужаса! Жду не дождусь встречи с твоим «злым духом», малец.       Весело напевая под нос какой-то легкомысленный мотив, он развернулся и зашагал прочь, оставляя за собой лишь запах смерти и эхо своего безумного веселья. Вэй Усянь рухнул на колени рядом с сестрой, и в этот момент в его душе что-то окончательно надломилось, уступая место первобытной тьме.              После той ночи А-Цин, и без того надломленная, окончательно ушла в себя. Она часами лежала на грязной соломе, не притрагиваясь к еде и отказываясь даже от глотка воды. Её взгляд стал пустым, устремленным в никуда.       Стражники, получившие строгий приказ Чжао Чжулю следить, чтобы «материал» не погиб раньше времени, быстро потеряли терпение. Сначала подземелье сотрясалось от их грубого крика, но, не добившись ответа, они перешли к делу. Двое вошли в камеру, и один из них, грубо схватив девочку за затылок, заставил её запрокинуть голову. Пальцы впились в нежную кожу, силой разжимая челюсти, пока другой вливал в горло густую похлебку.       А-Цин давилась, судорожно глотала воздух и кричала — звук, от которого у Вэй Усяня внутри всё выжигало каленым железом. Он рвался к ней, пытаясь закрыть собой, оттолкнуть тяжелые сапоги стражников, но цепи лишь издевательски лязгали, удерживая его на расстоянии.       Когда тяжелая дверь наконец захлопнулась, в камере воцарилась звенящая, мертвая тишина.       — А-Цин... — Вэй Усянь подполз к сестре, дрожащими руками стирая остатки еды с её лица. — Пожалуйста, съешь хоть немного. Ради меня. Умоляю...       — Зачем? — её голос был тише шелеста сухой травы. — Я больше не хочу жить, А-Сянь. Не после того, как этот... этот альфа коснулся меня. Я чувствую его руки на себе даже сейчас.       — Милая, послушай меня, — Усянь взял её лицо в свои ладони, заставляя посмотреть на него. В его глазах, несмотря на изнеможение, горел темный, нечеловеческий огонь. — Мы выберемся. Клянусь тебе. И каждый из них получит по заслугам. За каждую нашу слезу, за каждый крик... они захлебнутся собственной кровью.       А-Цин долго смотрела в его лицо, и вдруг тень догадки промелькнула в её глазах.        — Неужели он... и с тобой тоже?..       Осознание ударило её сильнее, чем побои стражи. Она медленно перевела взгляд на остальных детей, забившихся в углы камеры — таких же бледных, сломленных, с одинаковыми шрамами на душе и теле. Прозрачные слезы, одна за другой, покатились по её щекам.       Она не просто поняла — она почувствовала их общую боль как единую рану. Всхлипнув, девушка изо всех сил прижалась к брату, ища в нем спасения от этого безумного мира. Они были жертвами одного Мучителя, и теперь эта общая тьма связала их крепче любых оков              Обитель забытых              Месяц в сырых, пропахших плесенью и сталью казематах Западной башни превратился для двойняшек в бесконечный ад, где время измерялось лишь вспышками боли. Чжао Чжулю был существом, полностью лишенным человеческого милосердия. В его жилах текла кровь великого клана, но в сердце не было ничего, кроме ледяной расчетливости. Он буквально упивался страхом детей, методично ломая их волю и ставя жестокие эксперименты над их едва пробудившимися сущностями. Его целью было не просто подчинение — он хотел видеть, как благородный дух юных омег выгорает дотла, превращаясь в покорную, податливую тьму.       Режим в подземельях был отлажен до автоматизма: изнуряющие издевательства сменялись короткими периодами «восстановления». Им приносили еду и обрабатывали самые тяжелые раны — не из милосердия, а лишь для того, чтобы «образцы» не умерли раньше времени.       В эти редкие минуты затишья двойняшки видели других пленников. В соседних камерах и общих залах томились и другие дети.       Все они были сиротами или детьми из бедных семей, за которыми некому было прийти. Большинство были старше Вэй Ина и его сестры, но выглядели, как живые мертвецы.       В подземелье царила тяжелая, мертвая тишина. Сил на разговоры или плач не хватало.       Они сидели, привалившись к холодным камням, глядя в пустоту остекленевшими глазами. В этом месте надежда угасала первой. Здесь не было героев из рассказов их матери, не было благородных кланов, готовых прийти на помощь. Была только сырость, привкус крови во рту и холодный взгляд Мучителя, который каждое утро возвращался к своим рукописям, готовый начать новый круг ада.              Луч надежды              Казалось, в этих сырых стенах само упование на жизнь стало невозможным. Дни сливались в один бесконечный кошмар из боли. Вэй Усянь и Вэй Цин держались только друг за друга, их тонкие пальцы постоянно переплетались, как единственная нить, связывающая их с жизнью.       Однажды, после небольшого землетрясения, которое периодически случалось в этих краях, Чжао Чжулю был занят своими записями, а охранник дремал, привалившись к стене, двойняшек тихонько позвал А-Лань.       — У дальней стены, — прошептал он, едва слышно, его голос был хриплым от долгого молчания, — я обнаружил трещину. Она очень узкая, появилась сразу после землетрясения. За ней… чуть слышно течение воды. По запаху это похоже на канал с нечистотами. А они, насколько я знаю, сбрасываются в реку.       Он кивнул в сторону той стены, где они еле-еле услышали приглушенный шум текущей воды. Это действительно был общий канал, куда со всего города сбрасывались помои и нечистоты. Никто и не догадывался, что за ветхой каменной кладкой, скрытой от глаз, пролегает небольшой тоннель.       А-Лань, когда узнал об этой трещине, очень обрадовался. Он попытался пролезть сам, но был слишком крупным, хоть и худым. Однако двойняшки были меньше и куда гибче благодаря своей акробатической подготовке.       — Когда Мучитель придет за вами, — продолжил А-Лань, — я подниму шум и отвлеку его. Вы бегите.       Вэй Усянь посмотрел на А-Ланя, в его глазах читался вопрос, но мальчик лишь покачал головой.       — Не думайте обо мне. Просто бегите. Это ваш единственный шанс.       План А-Ланя казался просто безумной идеей.       В подземелье было всего одиннадцать детей, включая двойняшек. Все они были как тени, прижатые к холодным стенам. Вэй Усянь долгое время категорически отказывался от плана побега через сточный канал. Он спорил с А-Ланем, его голос дрожал от ужаса при мысли о том, что кто-то пострадает из-за них.       — Мы не можем! — шептал он, сжимая кулаки. — Если он узнает, он убьет тебя и остальных! Я не позволю кому-то умирать ради нас!              Возвращение в темноту              Время в подвалах, казалось, остановилось, а одержимость Чжао Чжулю достигла своего пика. Он понял, что он не сможет создать ядро той девчонке отдельно от брата, поэтому он решил использовать их главную особенность — кровный резонанс двойняшек.       В тот день он приказал приковать двойняшек друг напротив друга так, чтобы их ладони соприкасались. Между ними он установил сложную сеть из талисманов и обсидиановых игл, соединенных тончайшими нитями из духовного серебра.       — Если одно ядро — это искра, то два ядра одного корня — это костер, — холодно произнес Чжулю, активируя технику.       Он начал вливать свою Ци не в одного ребенка, а в саму систему связи между ними.       Вэй Усянь и Вэй Цин почувствовали, как их сущности насильно сплетаются. Когда Чжулю ударял по меридианам мальчика, боль мгновенно отдавалась в теле А-Цин, и наоборот.       Чжао Чжулю удалось заставить энергию одного ребенка перетекать в другого. Он видел, как золотое ядро Вэй Ина начинает пульсировать багровым светом, поглощая энергию сестры, которая в этот момент бледнела и теряла сознание.       В какой-то момент Чжао Чжулю замер. Он почувствовал, как внутри А-Цин под его рукой на мгновение энергия сжалась в точку, а затем вернулась обратно. Ядро почти сформировалось, но Чжулю снова упустил момент — резонанс сорвался. Вэй Усянь, собрав последние силы, резко отдернул руку от сестры, разрывая круг. Произошел мощный духовный откат. Чжулю отбросило на шаг, а детей вывернуло кровью.       После этого эксперимента состояние А-Цин стало критическим. Её неразвитые меридианы были сильно повреждены. Вэй Усянь видел, что сестра угасает. В её глазах, и так полных боли, теперь поселилась какая-то странная туманная дымка.       Именно в тот вечер, видя, как сестра едва дышит после «резонанса», Вэй Усянь понял: следующего раза они не переживут.       Когда их бросили обратно в камеру к А-Ланю и остальным, Вэй Усянь не стал спорить. Он прижал к себе холодное тело сестры и посмотрел на старшего мальчика.       — А-Лань... расскажи еще раз про ту трещину. Мы попробуем.              Пучина безысходности              Чжао Чжулю спустился в подземелье в ярости. Видимо, наверху, в Безночном Городе, что-то пошло не так — возможно, очередной холодный прием отца или неудача в делах клана. Его лицо было бледнее обычного, а в глазах полыхал темный огонь. Не говоря ни слова, он велел страже забрать пятерых детей сразу.       Оставшиеся шестеро, прижавшись к стенам, слушали. Из коридора доносились крики, от которых кровь стыла в жилах. Вэй Усянь и его сестра закрывали уши руками, содрогаясь от каждого звука. Они привыкли, что после пыток детей приносят обратно и «подлечивают» с помощью мазей, чтобы продолжить эксперименты. Но в этот раз наступила тишина. Долгая, мертвая тишина.       Никто не вернулся.       Четырнадцатилетний А-Лань первым осознал, что произошло. Его лицо, осунувшееся и серое, стало решительным.       — А-Сянь, медлить больше нельзя. Сегодня — или никогда, — его голос был надтреснутым, но твердым.       — А как же вы? — Вэй Усянь почти умолял, смотря на старшего мальчика и нервно теребил рукав своей грязной одежды. — Вы не сможете пролезть в тот лаз, он слишком узкий! Он убьет вас, если мы сбежим! А-Лань, я не могу...       — Я здесь нахожусь уже слишком долго, — перебил его А-Лань, и в его взгляде отразилась такая вековая усталость, какой не должно быть у ребенка. — Я не могу больше терпеть это. Лучше пусть убьет сразу. Но я хотя бы помогу спастись вам. У вас действительно есть шанс, вы — акробаты, и намного меньше нас, вы проскользнете там, где мы застрянем. Пожалуйста, воспользуйтесь им. Живите ради нас.       Остальные трое детей, понимая, что их ждет, не стали плакать. Они развернулись к двойняшкам и молча кивнули. Это было прощание тех, у кого не осталось ничего, кроме этой последней искры сострадания. В этот момент Вэй Усянь посмотрел на свою сестру — бледную, дрожащую, со следами магических ожогов на руках. Он понял: если он не решится сейчас, она станет следующей, кто не вернется из коридора.       — Хорошо, — выдохнул он, сглатывая ком в горле. — Мы сделаем это.              Побег сквозь нечистоты              Когда стража вернулась, чтобы забрать следующую «партию», А-Лань приготовился. Как только он увидел, что А-Сяня и А-Цин освободили от цепей, он как и обещал, бросился на решетку, отвлекая всё внимание на себя и провоцируя охрану на жестокость, лишь бы они не смотрели в сторону дальнего угла.       Двойняшки, со свободными руками и ногами от кандалов, используя свою природную гибкость и навыки, отточенные годами выступлений, бесшумно скользнули к стене в узкую щель за камнем. Канал встретил их удушающим запахом и липкой грязью сточных вод. Отверстие было настолько тесным, что камни обдирали кожу на плечах до крови, но они не чувствовали боли.       Вэй Усянь полз первым, прокладывая путь для сестры, чувствуя, как сзади она толкает его в пятки, подтверждая — она жива, она рядом. Один за другим они лезли по узкому проему. За спиной остались крики А-Ланя, ругань охранника и гневный голос появившегося Чжао Чжулю. Они не оглядывались, не могли оглянуться. Им было нужно выжить       Наконец, пространство расширилось, и они рухнули в поток ледяной бурлящей воды, который с силой потащил их вниз по наклонному туннелю.       Выброс в открытую реку из подземного канала был внезапным. После затхлого воздуха подземелья ночная прохлада показалась им режущей. Течение здесь было стремительным и коварным.       — Сестра! — крикнул Вэй Ин, захлебываясь водой.       Он едва видел ее голову в свете луны среди волн. Сил в измученных телах почти не осталось, но страх потерять друг друга был сильнее усталости. Вэй Усянь совершил невозможное усилие, выгребая к ней, пока их пальцы не встретились и не сцепились в мертвом захвате.       Река несла их прочь от проклятой крепости Безночного города, мимо острых скал и темных лесов. Они не знали, что А-Лань уже замолк навсегда, приняв на себя ярость Чжао Чжулю. Они просто плыли, стараясь не утонуть, пока небо над ними не начало медленно светлеть, предвещая рассвет их новой, пугающей свободы.              Ускользающее Солнце              Чжао Чжулю не мог поверить. Его двойняшки исчезли…       Альфа бросился к месту, где еще совсем недавно лежал его «сосуд», надеясь, что он еще там. Но на холодном камне осталось лишь несколько капель крови и едва уловимый, тающий запах дыма и чая, который теперь издевательски смешивался с его собственным ароматом.       — НЕТ! — Рев Чжулю сотряс своды подземелья.       Он ударил кулаком в стену, и камень пошел трещинами. Ярость, черная и удушливая, затопила его сознание. Он не просто потерял подопытных — он упустил свое будущее. Он позволил омеге, которого считал своей собственностью, унести внутри себя плод своих многомесячных трудов. Своё очищенное золото. Свою единственную надежду на спасение.       Он чувствовал себя так, словно из его собственного тела вырвали кусок живой плоти. Его ядро заныло с новой силой, словно протестуя против потери того «оттиска», который он так старательно выращивал в этом мальчишке.       — Ты не уйдешь… — Чжао Чжулю тяжело опустился на колени, его пальцы впились в щели между камнями. — Где бы ты ни спрятался, недоносок, я найду тебя. Я вырву это ядро из твоей груди. Я заберу всё, что ты украл у меня.       Он еще не знал, что Вэй Усянь унес с собой не только хрупкое золотое ядро. Глубоко внутри, под защитой новорожденной магии, уже теплилась иная жизнь — крошечная искра, возникшая из союза насилия и невероятной воли к выживанию. Жатва, на которую рассчитывал Чжао Чжулю, обернулась для него началом долгого, кровавого пути.              Из пепла и воды              Речной песок был холодным и крупным, он забивался в раны и под ногти, но это была живая земля, а не склизкие камни подземелий Западной башни. Когда Вэй Усянь открыл глаза, небо показалось ему ослепительно ярким. В голове гудело, но главное — они были живы.       — А-Цин... — голос Усяня надломился, превратившись в сухой шелест.       Сестра лежала рядом, её спутанные волосы с алой лентой были полны речной тины. Она вздрогнула и открыла глаза. В них больше не было того задорного блеска, который так пленил окружающих. Теперь в их глубине застыл холодный, старческий покой.              Годы странствий с труппой не прошли даром. Даже будучи на грани истощения, они знали, как выжить там, где изнеженный господин погиб бы через час. Вэй Усянь, превозмогая ломоту во всём теле и боль, нашел в прибрежных зарослях гибкую ивовую лозу. Его пальцы, всё еще дрожащие после пыток Мучителя, машинально сплели подобие снасти.       А-Цин молча, словно тень, собирала по лесу кислую дикую малину и те грибы, которые матушка когда-то учила её отличать от ядовитых. При упоминании матери в груди у обоих на мгновение вспыхивала невыносимая судорога, но они не плакали. Слёз не осталось — Мучитель выжег их своими руками, которые пахли смертью и гарью.       Они развели крохотный костер, скрытый густыми кустами. Ели рыбу, едва пропеченную на углях, жадно и молча. В этом молчании была их новая клятва. Они никогда не произнесут вслух то, что происходило в подвалах Безночного города. Эти крики, хруст костей и шепот Мучителя останутся запертыми внутри, став темным топливом для их сердец.              Когда стемнело, они легли на сухую хвою, тесно прижавшись друг к другу. Раньше они обнимались, чтобы чувствовать любовь. Теперь — чтобы просто не замерзнуть и убедиться, что другой всё еще дышит.       Усянь смотрел в ночное небо. Звезды казались ему холодными иглами. Он вспомнил того юношу в белых одеждах — прекрасного, чистого, пахнущего сандалом. Теперь этот образ казался ему оскорбительным. В мире, где существует Мучитель, не могло быть места такой чистоте.       «Я вернусь», — думал Усянь, и его пробудившаяся сущность омеги, изломанная и ожесточенная, отозвалась внутри глухим рыком. — «Я найду способ. Я выучу каждое заклинание, каждую темную тропу. И когда я вернусь в Безночный город, солнце Цишани навсегда скроется в тени».       Он еще не знал, что его месть потребует огромной цены, а его путь снова пересечется с тем самым альфой из Облачных Глубин.              Грязь и пепел выживания              Дорога казалась бесконечной лентой, вьющейся через густые, враждебные леса. В каждом шорохе листвы Вэй Усяню слышался тяжелый шаг их мучителя, а в каждом отблеске луны на воде — блеск его безжалостных глаз. Они шли, стирая ноги в кровь, пока горы Цишани не скрылись за горизонтом, превратившись в далекое багровое марево.       Когда они наконец вышли на торговый тракт, вид у них был пугающий: оборванные, костлявые, с затравленными взглядами. Старый торговец со своей женой, пожалев «сироток», пустили их на край телеги, груженной пустыми ящиками из-под товара.       А-Цин пыталась отплатить за доброту единственным, что у неё осталось — голосом. Но песни, которые раньше заставляли людей пускаться в пляс, теперь звучали как заупокойные молитвы. Её голос, надтреснутый и холодный, дрожал от скрытой боли. Старая торговка порой украдкой вытирала слезы, слушая их, и прижимала к себе платок: в пении девочки больше не было надежды, только бесконечная, глубокая, как колодец, печаль.              В небольшом селении Ляньхуа, затерянном среди болот и туманов, они решили остановиться. Здесь никто не знал их имен, и здесь их прошлое было похоронено под слоями пыли.       Быт стал тяжелым бременем. Вэй Усянь, чья нога зажила, но порой противно ныла к дождю, устроился помощником конюха у местного зажиточного лавочника. Его работа заключалась в чистке стойл от навоза и таскании тяжелых ведер с водой. К концу дня его руки покрывались мозолями и трещинами, которые саднили от едкой мочи и грязи. Его одежда, когда-то яркий сценический наряд, превратилась в бесформенное серое рубище, пропитавшееся запахом конского пота.       А-Цин же проводила дни на заднем дворе постоялого двора. Её тонкие пальцы, созданные для лент и цветов, теперь постоянно были красными и распухшими от ледяной воды и щелока. Она часами отскребала жир с огромных котлов, слушая брань пьяных постояльцев и жирных поваров.       Ночевали они в хлеву, среди перепуганных овец и равнодушных коров. Хозяин разрешил им занимать угол на чердаке, где подтекала крыша и гуляли сквозняки.       — Спи, А-Цин, — шептал Усянь, укрывая сестру старой, вонючей попоной, которую он «одолжил» в конюшне.       Они лежали на колючем сене, прижавшись друг к другу. Запах омежьей сути, который раньше был их гордостью, теперь стал проклятием. Усянь мазал себе шею и запястья дегтем и конским навозом, чтобы скрыть свой дымный аромат, боясь привлечь внимание заезжих альф. У А-Цин получалось скрывать свою суть лучше.       В темноте хлева, под мерное жевание скотины, Вэй Усянь часто смотрел на свои огрубевшие ладони. В его душе больше не было песен. Там, в тишине, он медленно ковал свою ненависть. Каждое оскорбление от хозяина, каждый пинок, каждая холодная ночь лишь закаляли его сердце.       Он ждал. Ждал, когда его тело окрепнет, а разум найдет лазейку в ту тьму, которой его когда-то коснулся тот мерзавец. Он знал, что их нынешняя жизнь — лишь кокон, в котором медленно перерождается нечто пугающее.              Кровь на сене и горькое знание              Прошло два месяца, как они осели в Ляньхуа, но жизнь в этом захолустье не принесла облегчения. С каждым днем работа казалась всё более неподъемной ношей. По утрам А-Цин с трудом поднималась с подстилки: её мутила тошнота, а от недоедания перед глазами плыли черные пятна. Брат выглядел не лучше. Они оба списали это на сырость хлева, сквозняки и пустые желудки.       Но А-Цин, терзаемая смутными подозрениями, всё чаще вспоминала тихие наставления матери. Она видела, как изменился запах брата — в дымный аромат помимо оттенков копченого чая и вина вплелась тяжелая, болезненная нота. Она замечала, как он бледнеет, хватаясь за край стойла. Ужас, который она гнала от себя, с каждым днем становился всё отчетливее.       Однажды вечером, когда тени в хлеву стали особенно длинными, А-Цин не выдержала. Она забилась в угол на чердаке и разрыдалась — безнадежно и горько. Вэй Усянь тут же оказался рядом. Он обнял её огрубевшими от работы руками, пытаясь найти слова утешения, но сам едва держался на ногах. Последние дни его мучили резкие боли в животе, которые он пытался скрыть, чтобы не пугать сестру еще сильнее.       В тот момент, когда он прижал А-Цин к себе, его самого скрутило такой судорогой, что он не смог сдержать стон.       — А-Сянь! Что с тобой? — А-Цин в ужасе отпрянула, увидев, как брат согнулся пополам, побелев до синевы.       Увидев, как он судорожно прижал ладони к животу, А-Цин всё поняла. Интуиция и страх сложились в страшную картину. Она уложила его на сено и, не помня себя от страха, бросилась вниз.       Ей невероятно повезло. Местным лекарем была госпожа Линь — женщина с добрым сердцем, которая полюбила печальные баллады А-Цин, когда та мыла посуду на постоялом дворе. А-Цин упала ей в ноги, умоляя о спасении брата, обещая любую отработку, любой труд. Госпожа Линь, не задавая лишних вопросов, схватила торбу с инструментами и поспешила за девочкой.       То, что они увидели на чердаке, заставило А-Цин вскрикнуть. Усянь лежал без сознания, а сено под ним пропиталось кровью.       — Чистой воды! Быстро! — скомандовала лекарь.       Следующие два часа превратились в кошмар. Госпожа Линь работала молча, сосредоточенно, пока А-Цин металась с ведрами, молясь всем богам сразу. Руки лекарки дрожали то ли от возраста, то ли от увиденного. Когда она закончила, то еще долго держала пальцы на запястье Усяня, вслушиваясь в биение пульса, который больше не напоминал человеческий. Наконец, женщина вытерла пот со лба и тяжело вздохнула, не поднимая глаз.       — Он будет жить, девочка. Крепкий он у тебя. Но...       — Что «но»? Говорите! — А-Цин вцепилась в край стола.       Женщина наконец поднял взгляд, полный скорбного сострадания.       — Я не знаю, кто и что с ним сотворил в прошлом, — лекарка отвела глаза. — Но плод он потерял. И раны внутри такие, что... Твой брат больше никогда не сможет иметь детей. Его омежья сущность повреждена. Она словно выжжена изнутри.       А-Цин замерла. Мир вокруг потемнел. Как ей сказать это Усяню? Как объяснить ему, мечтавшему о силе, что он лишен даже права на продолжение рода?       — А я?.. — едва слышно прошептала она.       Госпожа Линь внимательно посмотрела на девочку.       — Ложись. Я осмотрю и тебя.       Осмотр был долгим. Лекарь со слезами на глазах, понимая по шрамам и состоянию детей, через какой ад они прошли, наконец произнесла:       — Твой ребенок в безопасности. Он держится. Но тебе нужно лучше питаться и беречь себя, иначе ты потеряешь его так же, как твой брат.       — Но я не хочу этого ребенка! — А-Цин зашлась в рыданиях, закрывая лицо руками. — Я не хочу носить в себе ЭТО!       — Тише, милая, тише, — госпожа Линь обняла её. — Я не судья тебе. И не мне решать, нужно тебе это дитя или нет. Но срок уже такой, что избавляться поздно. Ты убьешь себя, девочка. Твое тело слишком слабо для такого вмешательства. Если ты погибнешь, кто позаботится о твоем брате?       А-Цин уткнулась в плечо женщины, содрогаясь от рыданий. Она ненавидела этот плод, ненавидела того жестокого альфу и свою собственную беспомощность. Но глядя на бледное лицо Усяня, она поняла: теперь они связаны этой тайной и этой болью навсегда. И единственный способ выжить — это принять этот крест, каким бы тяжелым он ни был.              Зимняя стужа              Когда Вэй Усянь пришел в себя, в хлеву стояла мертвая тишина, нарушаемая лишь свистом ветра в щелях. А-Цин сидела рядом, её лицо превратилось в застывшую маску.       Вэй Усянь попытался приподняться, но резкая боль внизу живота заставила его со стоном упасть обратно. Он инстинктивно прижал ладонь к тому месту.       — Что произошло? — прошептал он.       — Лекарка Линь сказала, что твое золотое ядро... оно удивительно. Оно сияет так ярко, будто в твоей груди заперли полуденное солнце. Тот Мучитель создал шедевр, сам того не желая. Но цена...       — Какая цена? — Усянь никак не мог понять, все его тело колотило, как в лихорадке. А низ живота скручивало от боли. — говори же, А-Цин! Что может быть страшнее того, что уже с нами случилось?       — Твой ребенок…       — Мой кто? — Усянь не поверил своим ушам.       — Его нет, А-Сянь. Твое тело не смогло удержать обе жизни. Когда началось формирование ядра, оно, словно жадный огонь, поглотило всё вокруг, чтобы выковать себя. Твой омежий плод стал топливом для этой магии. Но это не самое страшное.       Вэй Усянь сжал кулаки, оказывается может быть еще хуже.       — Твои органы в нижней части тела не просто истощены — они выжжены. Насильственное присутствие того мерзкого альфы и последовавший за ним энергетический взрыв оставили после себя пепел. Ты — омега, у которого больше нет "колыбели".       Вэй Усянь замер. Комната поплыла перед глазами.       — Что это значит? — его голос был едва слышен.       — Это значит, что ты больше никогда не сможешь иметь детей, — тихо сказала А-Цин, считая, что правда, какой бы горькой она ни была, лучше ложной надежды. — Твоя природа искалечена. Твое золотое ядро — это твоя броня и твоя сила, но оно же стало твоей тюрьмой. Оно вытеснило из тебя способность дарить жизнь. Отныне ты — ты обладаешь великой мощью, но как омега ты мертв. Твое чрево — замерзшая земля, на которой никогда ничего не вырастет.       Усянь не кричал и не плакал. Он просто смотрел в потолок, и его глаза, когда-то сиявшие серебром, стали похожи на два холодных агата. Он смотрел в потолок, чувствуя, как внутри него пульсирует то самое золотое ядро — жаркое, мощное, почти чужое. Он обменял свое будущее на возможность мести.       — Значит, — прохрипел он, — я больше ни альфа, ни омега. И даже не бэта.       — Мы оба искалечены, А-Сянь, — прошептала сестра.              Госпожа Линь стала их единственным ангелом-хранителем. Она тайно приносила им остатки еды и старые книги. Одной из них был трактат о меридианах и потоках энергии — не только светлой, но и той, что рождается из боли и застоя крови. Усянь, прикованный к сену слабостью, впитывал эти знания с жадностью безумца.              Зима в Ляньхуа выдалась лютой. Хлев промерз насквозь. А-Цин угасала на глазах — её тело, истощенное пытками в Безночном городе и последующим голодом, отдавало последние силы ребенку.       В ту ночь, когда началась метель, у А-Цин начались схватки. Госпожа Линь не смогла пробраться через заносы. Усянь остался один.       Это было не рождение, а кровавая битва. А-Цин кричала, и в этом крике была вся боль их короткой жизни. Усянь, чьи руки дрожали, делал всё, что вычитал в книгах: грел воду, давил на нужные точки, вливал в сестру остатки сил.       — А-Сянь... — выдохнула она, когда первый крик младенца разорвал тишину хлева. — Посмотри на него...       Усянь взял на руки крохотное, окровавленное тельце. Мальчик. Слишком тихий, со светлой кожей и темными волосами. В нем не было ничего от их Мучителя, кроме, может быть, той же пугающей тишины.       — Он... он живой, А-Цин! — Усянь повернулся к сестре, но его сердце пропустило удар.       А-Цин лежала на сене, и её лицо было белее снега за окном. Силы, которые она копила эти месяцы, иссякали. Она посмотрела на брата, и в её взгляде впервые за долгое время мелькнула та самая нежность, что была у матушки.       — Обещай мне... — прошептала она, захлебываясь кровью. — Обещай, что он... не узнает тьмы. Обещай, что он будет... свободным.       — А-Цин! Нет! Не смей! — Вэй Усянь, превозмогая тошноту и разрывающую боль, пополз к сестре, прижимая новорожденного к своей груди.       Он протянул дрожащую руку и схватил сестру за ледяные пальцы.        — Ты не можешь меня оставить!       — Я так устала, братик... — А-Цин улыбнулась, и её глаза закрылись. — Сбереги его. Назови его... Юань. Как сокровенное желание...       Её рука безвольно соскользнула с его ладони. Вэй Усянь замер. В холодном хлеву, под завывание вьюги, он остался один. Перед ним лежала мертвая сестра — последняя, кто любила его, а на руках пищал младенец — единственное живое родное существо, которое осталось у него в этом мире.       В этот миг в Усяне что-то окончательно сломалось. Его сущность, признанная лекарем «мертвой», вдруг всосала в себя весь холод и отчаяние этой ночи. Воздух в хлеву задрожал.       — Ты просила, чтобы он не знал тьмы? — Усянь посмотрел на мертвое лицо сестры, и его голос зазвучал пугающе низко. — Я стану этой тьмой сам, чтобы она никогда не коснулась его.       Он поднял младенца выше.       — Ты — А-Юань. Ты — мой племянник. И мы заберем у этого мира всё, что он нам задолжал. Я буду твоей почвой, — прошептал он в крошечное ушко, и в его глазах, лишенных слез, вспыхнул холодный стальной блеск. — Я буду твоим отцом и твоей матерью. И клянусь, я стану тем, кто остановит его.              Вэй Усянь завернул ребенка в теплые обрывки своей потяганной куртки. У него не было дома, из семьи теперь остался только этот младенец, будущее было под вопросом. Но у него была ненависть и маленькая жизнь на руках, которую он поклялся защитить любой ценой.              Черный ладан              Безночный город погрузился в тревожный сон, но в покоях Верховного заклинателя затишье был лишь иллюзией. Чжао Чжулю шел по пустым коридорам, чувствуя, как с каждым шагом воздух становится всё тяжелее. Вызов в такой час не сулил ничего, кроме бури.       — Отец, я здесь, — Чжулю переступил порог и замер.       В покоях царил первобытный хаос. Роскошная постель была разорена, осколки драгоценного фарфора хрустели под сапогами, а массивный столик из темного дерева валялся в углу, расколотый пополам одним ударом. Но страшнее разрухи был запах. В воздухе витал густой, удушливый аромат опаленного ладана вперемешку с тяжелым, металлическим привкусом запекшейся крови — запах разгневанного до безумия альфы, чья сила начала гнить изнутри.       — Сколько раз тебе повторять: не смей называть меня отцом! — голос Вэнь Жоханя прозвучал подобно раскату грома, от которого завибрировали стены.       — Но ведь мы здесь одни... никто не узнает...       — Ты совсем разучился думать! — Верховный заклинатель обернулся, и в его глазах полыхнуло багровое пламя. — Любое действие, ставшее привычкой, ведет к неосторожности. Я — твой Глава! Не забывайся!       — Простите, Верховный заклинатель, — Чжао Чжулю низко склонил голову, чувствуя, как чужая аура буквально прижимает его к полу.       — Как проходят твои опыты? Мне нужен результат, и немедленно! Тьма пожирает мое ядро быстрее, чем я успеваю медитировать. Твои отвары стали бесполезны, как речная вода!       — Я... я делаю всё возможное. Но это неизведанная тропа. Невозможно создать противоядие из ничего, когда сама энергия восстает против носителя...       Вэнь Жохань полоснул его взглядом, в котором сквозила лишь смерть. Это был взор человека, стоящего на краю бездны и готового утянуть за собой весь мир.       — И это твоя благодарность? Я взрастил тебя, дал тебе кров, власть. Ты мой Советник лишь потому, что я так пожелал. Где твоя преданность?       — Простите, Глава. Прошу, подождите еще немного. Я найду решение, — голос Чжулю дрогнул.       — Иди! И не медли, иначе сгоришь в этом пламени вместе со мной!              Спустившись в холодные подземелья западной башни, Чжао Чжулю без церемоний растолкал Сюэ Яна. Юноша поднял голову, и в его глазах сверкнул недобрый огонек.       — Нам нужно что-то, чтобы облегчить жизнь Главе. Если он падет — мы не жильцы, — отрезал Чжулю.       — Есть у меня одна идейка, — Сюэ Ян гадко усмехнулся, обнажая клыки. — Это не исцелит ни вас, мой господин, ни Верховного заклинателя. Но это поможет пережить периоды, когда тьма грызет кости особенно жадно.       — Ах, если бы тот малец не сбежал тогда... всё было бы иначе! — Чжао Чжулю сокрушенно ударил кулаком по столу. — Я бы излечился, я бы обрел самое мощное ядро в истории и сам низверг бы своего «отца». Ты продолжаешь поиски?       — Поиски идут, но пока безрезультатно. Уже прошел почти год с их побега, скорее всего, те двойняшки утонули в реке.       — Тогда ищи новых детей! — Чжао Чжулю схватил Сюэ Яна за ворот. — Если один подошел для фильтрации скверны — значит, найдутся и другие! Нам нужен чистый сосуд, Сюэ Ян. Любой ценой.              Чёрные слёзы Феникса              — Что это за камни? — Чжао Чжулю с подозрением разглядывал разложенные на столе полупрозрачные темные обломки породы с золотистыми вкраплениями, испещренные багровыми, едва мерцающими иероглифами. Это были слезы Феникса — обычные камни, которых в Безночном городе было полным-полно.       Сюэ Ян вальяжно потянулся, наслаждаясь моментом своего триумфа. — Это не просто камни, мой господин. Они жаждут тьмы. Но, — он предостерегающе поднял палец, заметив вспыхнувшую в глазах Чжулю надежду, — они не очистят скверну. Лишь впитают излишки. Наш Верховный заклинатель пытается удержать бурю в узде, но она слишком строптива. В итоге всё заканчивается очередным трупом стражника или незадачливого гостя, попавшего под горячую руку. Теперь же, едва почувствовав приближение приступа, Главе нужно лишь активировать этот «сосуд».       Сюэ Ян почти любовно погладил холодную поверхность камня.       — И что дальше? — нахмурился Чжулю. — Вряд ли кусок породы выдержит мощь Тьмы Верховного заклинателя.       — Вы правы. На камень наслоены два заклятия: первое втягивает скверну, второе — запирает её внутри. Но это не вечная темница. Рано или поздно мощь вырвется наружу.       — И что ты прикажешь делать, когда она сдетонирует? — голос Чжулю стал угрожающим. — Нам самим придется её подавлять?       Сюэ Ян расплылся в ядовитой ухмылке.       — Зачем же нам? Мы оставим это развлечение другим. Когда камень переполнится, его можно... незаметно подбросить на территорию соседей. В Юньмэн, в Цинхэ, да хоть к праведникам в Гусу. А дальше — пусть сами разбираются с последствиями, — выдохнул он, довольно щурясь.       — Ты гений, — в голосе Чжао Чжулю послышалось истинное восхищение. — Сколько их готово?       — Несколько десятков. Можно начинать испытания.              В тот вечер Чжао Чжулю вошел в покои Верховного заклинателя с непривычно уверенным видом.       — Твоя улыбка дает мне повод надеяться, что решение найдено? — Вэнь Жохань резко обернулся, его аура опаленного ладана сегодня была особенно тяжелой.       — Не совсем, Глава. Но это облегчит ваше бремя в часы, когда тьма особенно активна.       — Говори!       Чжулю продемонстрировал артефакты и изложил их суть, добавив от себя:       — Пока другие ордена будут заняты очищением своих земель от внезапных вспышек скверны, им будет не до вас. Более того, вы сможете иногда предлагать им помощь, демонстрируя ложное великодушие.       В глазах Вэнь Жоханя промелькнуло хищное удовлетворение.       — А ты всё-таки молодец. Идея хороша. Но не расслабляйся — ищи способ истинного исцеления.              Первое же использование Слез Феникса привело Вэнь Жоханя в восторг. Тёмная энергия, со свистом втянутая в камень, оставила его разум ясным, а тело — полным сил.       Спустя несколько дней доверенные слуги Чжао Чжулю тайно сбросили «переполненные» камни в разных уголках чужих территорий. Как только высеченные иероглифы испарились, сдерживающее заклятие лопнуло. Скверна, сжатая до предела, вырвалась на волю, отравляя всё живое: земля чернела, растения высыхали в мгновение ока, а насекомые и животные превращались в агрессивных тварей. Пока это были лишь малые очаги, но невидимая зараза уже начала расползаться, обещая великую беду всем, кто жил поблизости.