Смирение перед любовью

      Тяжелый быт              Лекарка, госпожа Линь Шу, не смогла оставить Вэй Усяня на произвол судьбы. Смерть его сестры в холодном хлеву стала для неё последней каплей. Одинокая женщина, потерявшая в свое время собственную семью, открыла двери своего скромного дома для изломанного юноши и младенца.       — Новорожденному не место в пыли и навозе, — твердо сказала она, когда Вэй Усянь, шатаясь от горя, прижал к себе кричащий сверток. — В моем доме есть печь и чистое белье. Иди, Вэй Усянь. Теперь это твой кров.              Этот год в жизни Вэй Усяня стал временем горького взросления и тихой борьбы за жизнь, которая была дороже его собственной. Год боли, смытой потом и запахом лечебных трав.       Зима была суровой. Смерть сестры оставила в душе Вэй Усяня дыру размером с небо, и только слабый писк маленького племянника не давал этой тьме окончательно поглотить его.       Госпожа Линь Шу была строгой, но милосердной. Она видела, как Вэй Усянь смотрит на ребенка — со смесью ужаса и отчаянной любви.       — Смотри внимательно, мальчик мой, — говорила она, расстилая на лавке длинный отрез мягкой конопляной ткани.       Она учила его пеленанию: сначала плотно прижать ножки, затем обернуть туловище, чтобы малыш чувствовал себя как в утробе матери, защищенным от злых сквозняков. Учила протирать от опрелостей нежную кожу А-Юаня маслом из семян чайного дерева и шептать защитные заговоры.       Чтобы раздобыть медяков на козье молоко, Вэй Усянь превратился в тень, которая никогда не спит. Его день был разделен на фрагменты изнурительного труда:       На рассвете он помогал Линь Шу толочь сушеные коренья в тяжелой ступке, пока пальцы не немели от вибрации. Днем он работал на кухне постоялого двора. Пар, крики повара и бесконечная чистка овощей стали его каждодневной рутиной. Вечером он уходил к стойлам. Он убирал навоз, таскал сено и тяжелые ведра с водой, от которых болела спина. А в ночные часы его ждали горы жирной посуды все на том же постоялом двору. Ледяная вода разъедала кожу рук, но он тер, пока тарелки не начинали скрипеть.       В редкие часы передышки он бежал в лес. Весной он собирал липкие почки с проснувшихся деревьев, а летом — пряные травы и ягоды. Линь Шу часто качала головой, глядя на его осунувшееся лицо:       — Остановись, А-Сянь. Ты сгоришь. Твое золотое ядро не бесконечно, оно поддерживает жизнь, а не заменяет её. Отдых нужен даже камню.       Но Вэй Усянь не мог остановиться. Только в полном физическом изнеможении, когда мышцы кричали от боли, он находил спасение. Работа была его щитом. Пока он бежал, пока он тер, пока он рубил дрова — он не слышал голоса в своей голове.       Скверна, занесенная Мучителем в его ядро, полностью исчезла, но боль, обида и ненависть остались. Теперь это не были искры черной энергии — это был шепот. Десятки, сотни голосов в моменты тишины вкрадчиво пели ему о мести. Они рисовали картины: как он ломает пальцы Мучителю, как вырывает язык Монстра, как Безночный город тонет в огне.       «Убей их...» — шептала темнота внутри него всякий раз, когда он закрывал глаза.       «Отомсти за сестру. За мать. За себя...»       Вэй Усянь открывал глаза, брал тяжелый топор и снова шел работать. Он боялся этой тишины больше, чем голода и холода. Он прятал свою злобу за улыбкой для А-Юаня, но внутри него, под защитой золотого ядра, зрело нечто темное и неизбежное, как гроза, запертая в хрустальном сосуде.              Тень у очага              Ранняя осень выдалась гнилой и сырой. Дожди неделями размывали дороги, превращая окрестности в серое месиво. Тринадцатилетнему Вэй Усяню по его ввалившимся щекам и натруженным рукам можно было дать все восемнадцать.       В тот вечер он вернулся с постоялого двора, едва переставляя ноги. Линь Шу ушла к больному соседу, оставив А-Юаня на его попечении. Малыш, которому уже через несколько месяцев должен был исполниться год, активно ползал и вовсю пробовал мир на вкус, лепеча свои первые, еще непонятные слова.       Вэй Усянь присел на край циновки, чтобы просто снять сапоги, и... провалился в тяжелый, беспросветный сон. Его вырвал из небытия резкий, захлебывающийся крик.       Мир перед глазами качнулся. Усянь увидел, как маленькая фигурка А-Юаня замерла у самого очага. Малыш, привлеченный пляшущими искрами, потянулся к раскаленным углям. Вэй Усянь рванул вперед, его тело сработало быстрее разума — он успел перехватить ребенка, прижать к себе, но крошечные пальчики всё же коснулись горячего края.       В камере подземелья пахло горелым мясом и кровью. Здесь, в хижине, пахло жженой кожей и бесконечным ужасом.       И в этот момент голоса, ждавшие своего часа в глубине его души, взревели, перекрывая плач ребенка.       «Смотри, какой ты никчемный...» — шипела его собственная тьма. — «Даже за ребенком не уследил. Омега из тебя никакой, не способный на заботу. И альфой ты не родился, чтобы защитить силой. Ты — никчемыш, Вэй Усянь. Ты не спас мать. Ты позволил сестре угаснуть в родах на грязной соломе. Ты просто червяк, недостойный этой силы!»       Усянь замер, не в силах пошевелиться, оглушенный этим внутренним хором ненависти. Он вновь вспомнил, как скверна Мучителя пульсировала в такт его сердцу. А-Юань рыдал, уткнувшись ему в плечо, но Вэй Ин словно оцепенел, глядя в пустоту.       Тишина наступила внезапно. А-Юань, выплакав все силы, затих, лишь изредка судорожно всхлипывая. Эта тишина была страшнее любого крика. Она ударила по ушам, разогнав морок голосов.       Вэй Усянь посмотрел на покрасневшие пальчики мальчика. В груди разлилась холодная, трезвая ярость — не на врагов, а на самого себя.       «Хватит бежать», — подумал он, осторожно прижимая спящего ребенка к груди.       Он вспомнил слова Линь Шу. Он вспомнил каждую страницу записей отца, которые остались там в лагере «Летних искр», но навечно отпечатались в его памяти. Он помнил каждую схему потоков Ци, каждую боевую стойку.       Да, его золотое ядро было плодом жестоких опытов Мучителя. Да, он презирал сам процесс появления ядра в своем теле. Но теперь это была его единственная валюта, на которую он мог купить безопасность А-Юаня. Если он не разовьет эту силу, если не научится контролировать силу внутри себя, он похоронит и этого ребенка.       Вэй Усянь медленно сел в позу для медитации, выпрямив спину. Он решил: с завтрашнего дня он откажется от ночной смены на постоялом дворе. Денег станет меньше, но у него появится время. Время на то, чтобы вспомнить уроки отца. Время на то, чтобы обуздать пламя внутри.       Он закрыл глаза и впервые за долгое время не попытался заткнуть голоса, а волевым усилием направил поток духовной энергии прямо в эпицентр шепота, заставляя его подчиниться. Теперь его ядро будет служить не мести, а жизни. По крайней мере, пока А-Юань не окрепнет.              Трудности духа и триумф тела              На рассвете лес был окутан густым, как парное молоко, туманом. Вэй Усянь стоял на небольшой поляне, чувствуя, как ледяная роса пропитывает его старые сапоги. За спиной, в надежно закрепленном мешке из плотной старой ткани, сопел А-Юань. Малыш привык к мерному покачиванию при ходьбе и теперь спал, пригревшись на спине дяди.       Вэй Усянь сделал глубокий вдох, закрыл глаза и вызвал в памяти первый иероглиф из отцовских свитков. «Движение — есть покой в действии».       Он начал выполнять первую форму. Его тело, привыкшее за год к тяжелому физическому труду, отозвалось неожиданной легкостью. Но стоило ему направить поток Ци по меридианам, как он замер от изумления. Золотое ядро, которое он раньше считал лишь проклятым напоминанием о Мучителе, вдруг отозвалось мощным, горячим толчком.       Ци не просто потекла — она хлынула, наполняя каждую мышцу, каждую косточку вибрирующей силой. Если раньше он просто «прочищал меридианы, готовил их», то теперь почувствовал, как ядро жадно впитывает энергию, превращая её в нечто плотное и осязаемое. Тело наливалось силой, словно молодой бамбук после дождя.       Однако стоило ему сесть в позу для медитации, как всё изменилось.       Отец писал, что сознание должно быть как гладь горного озера, но у Вэй Усяня внутри бушевал шторм. Мысли путались, срывались в крутое пике, возвращая его то к запаху крови в подземельях, то к последнему вздоху А-Цин. Образы Мучителя мелькали перед глазами, искажая поток Ци.       — Не получается... — прошептал он, стискивая зубы. Очистить разум оказалось сложнее, чем перемыть сотню котлов.       Поняв, что тишина внутри ему пока недоступна, Вэй Усянь сделал ставку на то, что работало: движение.       Он начал истязать себя упражнениями на гибкость и выносливость. Каждое утро он отжимался на пальцах, делал резкие выпады и растяжки, пока пот не начинал катиться градом, несмотря на утренний холод. Тело становилось сухим и крепким, как натянутая струна лука.       Пока не ударили настоящие морозы, он каждый день уходил вглубь леса. А-Юань за спиной был его «живым весом», дополнительной нагрузкой, которая только подстегивала его силу. Собирая тяжелые охапки хвороста и таская бревна для починки забора Линь Шу, он чувствовал, как ядро поддерживает его, не давая упасть от изнеможения.              Долг сердца              Глядя на госпожу Линь Шу, которая по вечерам пришивала заплатки на его лохмотья или варила целебный отвар для А-Юаня, Вэй Усянь чувствовал, как в груди щемит.       «Как мне расплатиться с ней?» — думал он, наблюдая, как женщина устало потирает поясницу.       Он понимал, что просто работать на износ — мало. Он должен стать сильнее. Не ради мести — об этом он старался не думать, хотя Голоса всё еще шептали в темноте. Он должен стать тем, кто сможет защитить этот маленький хрупкий мир в хижине лекарки. Теперь его ядро, пусть и рожденное в муках, стало его главным союзником. Оно больше не было «чужим» — оно стало его броней.              Тень спящего цветка              Вечер в хижине Линь Шу всегда пах сушеными травами и дымом очага. А-Юань, накормленный и укутанный, мирно сопел в своей колыбельке. Вэй Усянь сидел у стола, помогая лекарке перебирать заготовленную за день полынь. Свет свечей дрожал на его лице, делая его старше и серьезнее.       — Госпожа Линь... — начал он, не поднимая глаз от трав. Его голос прозвучал глухо. — Я хотел спросить. О моих травмах. Скажите... я больше никогда не смогу в полной мере ощутить себя омегой?       Линь Шу замерла, её натруженные пальцы на мгновение перестали двигаться. Она долго молчала, подбирая слова.       — Мальчик мой, — наконец вздохнула она, глядя на него с печальной нежностью. — Я обычная деревенская лекарка. Всё, что я вижу своими глазами и чувствую пальцами, — это плоть, кровь и поврежденные органы. Моих знаний о людях с золотыми ядрами просто недостаточно. Духовная энергия меняет всё... Тебе бы стоило обратиться к целителю из великих орденов. Те, кто служит при кланах, знают о физиологии заклинателей намного больше.       Она сделала паузу, поправив фитиль лампы.       — Но я могу сказать то, что вижу. Омега внутри тебя словно уснула, ушла в глубокую тень. Целый год у тебя не было течки, твой запах совершенно не проявляется. Для твоего возраста это... необычно.       — Так даже лучше! — вырвалось у Вэй Усяня прежде, чем он успел себя одернуть.       Линь Шу удивленно подняла брови:       — Почему ты так говоришь, А-Сянь? Быть омегой — это дар природы, это связь с жизнью...       Вэй Усянь сжал пучок травы так сильно, что стебли хрустнули.       — Так я не буду привлекать внимание альф, — сказал он, и в его голосе проскользнула такая ледяная горечь, что лекарке стало не по себе. — Пусть все думают, что я обычный бета. Невидимый. Просто ещё один работник на постоялом дворе.       Линь Шу тяжело вздохнула и отвела взгляд. Она никогда не спрашивала его о прошлом, никогда не допытывалась, почему он и его сестра оказались в таком плачевном положении. Ей не нужны были слова — она видела шрамы на его душе каждый раз, когда он вздрагивал от резких движений или громких голосов. Она понимала, что какой-то альфа превратил их жизнь в ад, и этот страх перед собственной природой был его способом выжить.       — И то правда... — негромко отозвалась она, возвращаясь к работе. — В наше время быть незаметным — это тоже своего рода защита. Отдыхай, А-Сянь. Твоя омега спит, и пусть спит, пока ты не почувствуешь, что мир стал достаточно безопасным, чтобы она проснулась.       Вэй Усянь лишь кивнул, зная про себя: этот мир никогда не станет безопасным. И если его внутренняя омега решит проснуться, он сам придушит её, лишь бы больше никогда не чувствовать себя такой беспомощной жертвой, какой он был в руках Мучителя.              Прошел почти год со смерти А-Цин. После возобновления тренировок его тело, когда-то истощенное, начало наливаться силой. Несмотря на отсутствие меча, он тренировался каждую свободную минуту, используя вместо клинка тяжелый бамбуковый шест. Мышцы помнили акробатическую легкость, а разум — четкость ударов, подсмотренную в Безночном городе.       А-Юань рос крепким и спокойным ребенком. Глядя на его темные глаза, Усянь порой видел в них отражение А-Цин, и это давало ему силы не опускать руки.                            Встреча              В тот вечер Ляньхуа наполнилась непривычным шумом. Глава ордена Юньмэн Цзян, сам Цзян Фэнмянь, проезжал через их деревню с небольшой свитой. На постоялом дворе воцарилась суета.       Тринадцатилетний Цзян Чэн, наследник ордена, не мог усидеть в покоях. Отец только что подарил ему великолепного вороного жеребца по кличке Черный Ветер. Хоть Цзян Чэн уже и сформировал свое золотое ядро, все же ему не разрешали пока летать на мече. Да и у него не сильно это получалось. Конь был норовист, с горячим глазом и мощным крупом. Цзян Чэн, снедаемый гордостью и юношеским задором, выскользнул в конюшню.       — Я просто разок проеду, — прошептал он, отвязывая поводья. — Отец даже не заметит.       Но стоило мальчику вскочить на спину жеребца, как тот, почуяв неопытность седока и запах свободы, рванул с места. Черный Ветер перемахнул через изгородь и начал неистово брыкаться на площади позади постоялого двора, пытаясь сбросить наездника. Цзян Чэн вцепился в гриву мертвой хваткой, крича от ужаса, пока конь вздымался на дыбы.       Старый конюх выскочил в панике, но побоялся подойти к взбесившемуся животному. На помощь ему вылетел Вэй Усянь.       Он мгновенно оценил обстановку. В его взгляде не было страха — только спокойная сосредоточенность, отточенная годами выступлений с горными тиграми. Усянь издал резкий, гортанный свист, который заставил коня на мгновение замереть.       — Тихо, брат, тихо... — Вэй Усянь начал медленно приближаться, глядя жеребцу прямо в глаза. Он шептал слова на языке, понятном только зверям.       Когда конь на миг опустил голову, Усянь пружинистым прыжком, достойным лучшего акробата Поднебесной, оказался на крупе за спиной Цзян Чэна.       — Отпусти гриву! Ты тянешь его за нервы, а ему это не нравится! — крикнул он мальчику в ухо.       Вэй Усянь обхватил перепуганного наследника одной рукой, а другой перехватил узду, направляя коня в сторону стога сена. В один неуловимый момент он рывком спрыгнул на землю, увлекая Цзян Чэна за собой и смягчая падение собственным телом.       Конь, почувствовав, что обуза исчезла, сделал еще пару кругов и остановился, тяжело дыша.       Цзян Чэн сидел в стоге сена, дрожа всем телом. Он поднял глаза на своего спасителя. Вэй Усянь стоял перед ним — оборванный конюх с яркими, умными глазами и какой-то невероятной, внутренней статью.       — Спасибо тебе, юный заклинатель! — выпалил Цзян Чэн, поспешно поднимаясь и кланяясь. — Ты спас меня от гибели! Твоя ловкость... она поразительна.       Но приглядевшись к латаной рубахе и запаху сена, мальчик осекся.       Вэй Усянь вежливо поклонился в ответ, скрывая за усмешкой горькую тень.       — Я не заклинатель, господин. Я всего лишь помощник конюха. Для меня честь, что юный господин остался цел.       В этот момент во двор выбежали перепуганный владелец гостиницы и сам Цзян Фэнмянь. Глава ордена Юньмэн замер, переводя взгляд с сына на оборванного юношу. Что-то в чертах лица подростка, в его манере держаться, заставило сердце Фэнмяня пропустить удар. В этом взгляде, дерзком и одновременно мудром, он узнал глаза человека, которого искал многие годы.       — Чэн-эр! — Цзян Фэнмянь подошел к сыну, но его глаза были прикованы к Усяню. — Кто этот юноша?       — Отец, он спас меня! — воскликнул Цзян Чэн, указывая на Усяня. — Он прыгнул на коня прямо на ходу!       Цзян Фэнмянь сделал шаг к Усяню. Воздух вокруг них задрожал от скрытого напряжения. Мужчина стоял неподвижно, всматриваясь в черты лица Вэй Усяня. Память услужливо подкинула образ его старого друга, Вэй Чанцзэ — та же открытая улыбка, скрывающая глубокий ум, и та же гордая посадка головы, тот же разрез глаз и разлет бровей.       — Мальчик, как твое имя? — тихо спросил он, и в его голосе прозвучала надежда, смешанная с опасением.       — Вэй Ин, в быту — Вэй Усянь, — ответил юноша, и Фэнмянь почувствовал, как тяжелый груз лег ему на сердце. Он нашел его. Но нашел слишком поздно.              Расспросы затянулись до глубокой ночи. Вэй Усянь рассказывал горько и скупо. Он умолчал о красных одеждах ордена Вэнь и о ледяных пальцах Мучителя — эта правда была слишком опасна для всех. Он сказал, что на их труппу напали разбойники. Мать погибла на месте, защищая их, а они с сестрой бежали. Год назад А-Цин скончалась в тяжелых родах, оставив ему на руки крошечного А-Юаня. О том, кто отец А-Юаня он умолчал.       Цзян Фэнмянь был потрясен. Судьба Вэй Чанцзэ и его семьи оказалась куда трагичнее, чем он мог вообразить. Он смотрел на этого подростка, который в свои годы уже познал вкус смерти, горя и непосильного труда, но не утратил искры в глазах.       — А-Сянь, — Фэнмянь положил руку ему на плечо. — Твой отец когда-то был моим близким другом. Мы вместе учились, а потом наши пути разошлись. Я лишь знал, что у него появилась супруга и родились двойняшки. Я долго искал его. Девиз моего ордена — «Стремиться достичь невозможного». Ты уже совершил невозможное — выжил и спас племянника. Я не оставлю тебя здесь. Ты и А-Юань отправитесь со мной в Пристань Лотоса.       Вэй Усянь замер. Возможность учиться, иметь крышу над головой и, самое главное, безопасность для племянника — это было пределом его мечтаний.              Госпожа Линь Шу провожала их со слезами на глазах. Она крепко обняла Вэй Усяня и поцеловала спящего А-Юаня в лоб. Цзян Фэнмянь одарил женщину шкатулкой, в которой лежали драгоценные дары. Он был благодарен ей, что та позаботилась о сыне его лучшего друга. Госпожа Линь Шу не хотела принимать этот дар, но мужчина настоял. Она напоследок сказала Вэй Усяню:       — Иди, А-Сянь. Твой путь лежит выше лекарских ступок. Но помни: мое сердце всегда открыто для вас.       Цзян Чэн, наблюдавший за всем этим, чувствовал необычайное воодушевление. Ему всегда не хватало компании, а этот странный, ловкий парень, который не побоялся бешеного коня, вызывал у него искреннее восхищение. И пусть у него на руках был младенец — в Пристани Лотоса места хватит всем.       — Эй, — Цзян Чэн подошел к Усяню, когда тот паковал свои скромные пожитки. — Раз уж ты едешь с нами, тебе придется научиться стрелять из лука. И плавать. У нас в Юньмэне все умеют плавать.       Усянь впервые за долгое время искренне улыбнулся.       — Я быстро учусь, молодой господин Цзян.       Так начался путь Вэй Усяня в ордене Юньмэн Цзян. Он еще не знал, как его примут в Пристани Лотоса, но одно он знал точно: он сделает всё, чтобы А-Юань никогда не узнал нужды, и чтобы его собственная сила возросла до небес. Ведь только великая сила могла дать ему шанс на ту самую месть, о которой он умолчал перед Цзян Фэнмянем.              Пристань Лотоса              Прибытие в Юньмэн стало для Вэй Усяня началом новой жизни, где запах речной тины и цветущих лотосов постепенно вытеснял из памяти тяжелый смрад конюшен и сырость хлева.       Пристань Лотоса всегда казалась Вэй Усяню сказочным миражом, когда он однажды видел её в детстве под куполом бродячего цирка. Но теперь, когда глава ордена Цзян забирал его под свою опеку, яркие краски речных просторов казались тусклыми. На сердце лежал свинец. Если бы только А-Цин была жива...       Когда Цзян Фэнмянь представил юношу своей супруге, атмосфера в главном зале мгновенно натянулась, как струна циня. Госпожа Юй Цзыюань, облаченная в пурпурные шелка, сжимала в руках Цзыдянь, и её взгляд, острый как лезвие, казалось, пронзал Вэй Усяня насквозь.       — Значит, это и есть сын того самого Вэй Чанцзэ? — её голос прозвучал холодно и властно. — Фэнмянь, ты привозишь в дом каждого сироту, чье лицо кажется тебе знакомым? Да ещё и с младенцем?       Вэй Усянь низко поклонился, крепче прижимая к себе спящего А-Юаня. Он чувствовал исходящую от этой женщины мощь и строгость, но не дрогнул.       — Послушай меня, малец, — Госпожа Юй подошла ближе, и её каблуки звонко застучали по деревянному настилу. — В Пристани Лотоса никто не получает еду даром. Мне всё равно, кем был твой отец и какие узы связывали его с моим мужем. Поблажек не будет. Будешь тренироваться наравне со всеми, а если проявишь слабость — вылетишь за ворота. Здесь одинаковые требования и к наследникам, и к слугам. Ты меня понял?       — Понял, госпожа Юй, — твердо ответил Усянь.       В этот момент А-Юань, потревоженный громким голосом, завозился в пеленках, высунул крохотную ручку и открыл глаза. Он не заплакал, а лишь смешно сморщил носик и, увидев грозную женщину перед собой, вдруг издал радостный звук, демонстрируя свои пухлые, розовые щечки.       Лицо госпожи Юй на мгновение застыло. Её строгие брови дрогнули, а морщинка гнева между ними медленно разгладилась. Она на секунду отвела взгляд, словно борясь с собой, но потом снова посмотрела на младенца.       — Какой... нелепый ребенок, — пробормотала она, но тон её голоса неуловимо изменился. — Весь в слюнях. Цзян Янли!       Из-за ширмы вышла кроткая и милая девушка, внешне немного похожая на мать, но с самой доброй улыбкой, которую Усяню доводилось видеть.       — Да, матушка?       — Забери этого ребенка. Помой, накорми и найди ему нормальную колыбель. И проследи, чтобы этому... Вэй Усяню выдали тренировочную форму. Завтра на рассвете он должен быть на плацу.              Тень лотоса              Маленького А-Юаня, единственную ниточку, связывавшую его с прошлым, тут же унесли. Самого же Усяня направили к лекарю. Но парень упёрся на пороге лазарета, словно дикий зверек перед капканом.       — Почему ты кричишь так, будто тебя ведут на заклание? — Ледяной голос разрезал воздух.       На галерею вышла Юй Цзыюань. Величественная и суровая, она казалась ожившей статуей из грозового нефрита.       — Простите, госпожа Юй, — Вэй Усянь тяжело дышал, его пальцы дрожали, впиваясь в рукава старой одежды. — Осмотр мне не нужен. Весь последний год я жил у лекаря и знаю, что здоров.       — Хм, пустой шум из-за простого осмотра. Ты ведешь себя как мальчишка, а не как будущий заклинатель.       — Пожалуйста... не надо.       Вэй Усянь понимал, что проявляет дерзость, но одна мысль о том, что чужак — и не просто чужак, а альфа — будет касаться его тела, вызывала тошноту. Если его осмотрят, правда выплывет наружу. Та самая правда, которую он поклялся похоронить.       Госпожа Юй прищурилась. В её глазах промелькнуло нечто большее, чем простое раздражение. Она резким жестом отослала слуг и лекаря, оставив их наедине в тишине комнаты, пахнущей озерной влагой.       — Чего ты боишься на самом деле?       — Ни... ничего, — выдохнул Вэй Усянь, пряча взгляд.       — Мы не причиним тебе зла. Мой супруг чтит память твоего отца и хочет помочь, а ты щетинишься, как дикий зверь. Так ли тебя воспитывала мать?       — Не смейте! — Вэй Усянь вскинул голову, в его глазах вспыхнул яростный огонь. — Не смейте говорить о моей матери!       Госпожа Юй замолчала, изучая его. В этом мальчике была сталь, надломленная, но не сокрушенная.       — Вэй Усянь, если ты собираешься жить в моем доме, называться братом моим детям и учиться у нас, ты должен доверять.       — Я просто не хочу... чтобы тот альфа меня касался, — его голос сорвался на шепот, полный едва скрытого отчаяния.       Хозяйка Пристани Лотоса замерла. Она не спросила, она констатировала факт:       — Тебя кто-то обидел.       Одним плавным движением руки она активировала купол тишины. Пространство вокруг них словно застыло, отсекая звуки внешнего мира.       — Теперь можешь говорить. Твои слова останутся в этих стенах, я даю слово. Я омега, я мать, и в твоих глазах я вижу не просто каприз, а смертный страх. Доверься мне, мальчик.       И Вэй Усянь заговорил. Он ожидал, что захлебнется слезами, что боль разорвет его изнутри, но голос звучал сухо и безжизненно, как шелест опавших листьев. Он рассказал всё.       Юй Цзыюань слушала, и её пальцы, сжимавшие рукоять Цзыдяня, побелели. Столь изощренная жестокость к детям-омегам была за гранью понимания. Виновные скрывались за алыми одеждами Цишань Вэнь — ордена, чей блеск затмевал солнце, и чья тень поглощала невинных. Идти против них сейчас, основываясь лишь на словах бродячего мальчишки, было безумием.       — Ты станешь нашим приемным сыном, — твердо произнесла она, и в её голосе впервые прозвучали теплые нотки. — Я не заменю тебе мать, но запомни, Вэй Усянь: здесь ты в безопасности. Однако осмотр необходим. У меня есть лекарь-женщина, тоже омега. Ей ты позволишь?       Вэй Усянь, почувствовав, как ледяная корка вокруг сердца дает трещину, лишь кивнул и коротко всхлипнул, когда госпожа Юй на мгновение привлекла его к себе в сухом, но искреннем объятии.       Спустя час женщина-лекарь вышла из комнаты, хмурясь над своими записями.       — Невероятно, — вполголоса произнесла она, обращаясь к госпоже Юй. — Юноша обладает поразительным золотым ядром. Меридианы чисты и широки, словно горные реки. Если он приложит усилия, то станет величайшим заклинателем поколения. Но что касается его природы... последствия травм ужасны. Детородные органы повреждены безвозвратно. Он никогда не сможет иметь детей.       Она сделала паузу, подбирая слова:       — Самое странное — его сущность. Она словно запечатана под спудом боли. Омега в нем не проявляется, феромоны молчат. Любой, кто не проведет столь глубокого осмотра, примет его за обычного бету.       — Пусть это останется нашей тайной, — отрезала госпожа Юй.       Она вернулась к Вэй Усяню. Тот сидел на краю кушетки, бледный и потерянный.       — С завтрашнего дня ты начнешь обучение вместе с моим сыном. И вот еще что: раз твоя сущность «спит», я предлагаю тебе сделку. Для всех в этом мире ты будешь альфой.       — Но... как же я? Как это возможно? — Вэй Усянь поднял на неё полные непонимания глаза.       — Это я возьму на себя, — в глазах Юй Цзыюань блеснул стальной блеск. — Поверь, если будешь следовать моим наставлениям, никто и никогда не догадается, кем ты был. Ты будешь сильным. Ты будешь неуязвимым. Ты согласен?       — Да, — твердо ответил Вэй Усянь. — Согласен. Конечно.              Тепло девичьих рук              Более близкое знакомство с Цзян Янли стало для Вэй Усяня тем самым моментом, когда он окончательно поверил: его не выгонят.       Шицзе была воплощением тишины и нежности. Она не была «шебуршной» и громкой, как покойная А-Цин, чья энергия порой сбивала с ног, но в её мягких чертах и доброй улыбке Вэй Усянь видел ту же первозданную красоту. Когда она впервые протянула ему чашку теплого супа из корней лотоса и свиных ребрышек, её ладонь коснулась его руки — легко и бережно.       — А-Сянь, теперь это твой дом, — тихо сказала она. — Если тебе будет грустно или одиноко, просто приди ко мне.       Вэй Усянь смотрел на неё, и комок, стоявший в горле с самого момента прибытия в Пристань Лотоса, наконец растаял. Ему не нужно было притворяться перед ней. Рядом с Янли даже его израненная душа находила временный покой.              Янли покорила Вэй Усяня не сразу, но бесповоротно. Ее нежность была подобна утреннему туману над озером — тихая, обволакивающая и неодолимая. Поначалу он дичился, прятал взгляд и сжимал кулаки, боясь, что каждое ответное слово заботы станет предательством памяти его родной сестры. Но время, как ленивая река, постепенно вымывало острые камни вины. Если бы не эта семья, чувство мести, поселившееся в груди подростка, сожрало бы его изнутри, как ржавчина безжалостно ест металл. Душа бы истлела, превратилась в труху, и никакое золотое ядро не спасло бы от внутреннего холода.       Эта семья стала его тихой гаванью. Даже строгая, острая на язык госпожа Юй любила его по-своему — колюче, требовательно, но надежно.       Когда Янли занемогла и два дня не покидала своих покоев, Пристань Лотоса будто подернулась серой дымкой. Цзян Чэн и Вэй Усянь неприкаянными тенями крутились у дверей, то и дело порываясь проскользнуть внутрь, но госпожа Юй и лекарь стояли стеной.       — Ну вот еще чего! — гремел властный голос госпожи. — Дайте сестре окрепнуть, а сами лучше займитесь делом. Учеба сама себя не выучит!       Но на следующее утро, едва рассвет коснулся крыш, Вэй Усянь, улучив момент, когда стража отвлеклась, юркнул в заветную дверь.       — Ох, поймает тебя матушка — и точно заставит помогать на кухне до самого заката, — раздался тихий, но довольный голос Янли. Она сидела у окна, окутанная мягким светом.       — Как ты, шицзе? — Вэй Усянь замер у порога, внимательно вглядываясь в ее лицо.       — Уже совсем хорошо, А-Сянь. Сегодня обязательно выйду подышать, посмотрю, не забыли ли вы с А-Чэном боевые приемы, пока я ленилась.       На ее щеках уже расцветал нежный румянец, а взгляд стал ясным. Она была полностью одета, иначе он никогда не позволил бы себе подобной дерзости, но тяжелые черные волосы все еще волной рассыпались по плечам.       — Давай... давай я помогу тебе с прической? — почти шепотом предложил он, робея, и осторожно взял со столика резной гребень.       — А ты разве умеешь? — Цзян Янли удивленно приподняла бровь, с легкой улыбкой покосившись на его собственный растрепанный хвост, из которого вечно выбивались пряди.       — А ты на меня не смотри, — фыркнул он, пряча смущение. — У меня волосы от природы непокорные. А вот у моей А-Цин они были гладкие, словно дорогой шелк...       Он начал медленно, прядь за прядью, расчесывать ее волосы, не замечая, как голос его теплеет, уносясь в далекие воспоминания. Осознав, что говорит о покойной сестре в настоящем времени, Вэй Усянь осекся. Ком в горле стал поперек дыхания, но он заставил себя продолжить, словно это могло удержать ускользающий образ.       — Нам от мамы досталась густая грива. А-Цин обожала заплетать косы, а я всегда помогал ей. В лагере у нас было всего одно зеркальце на всех, и за ним вечно стояла очередь... Пришлось научиться плести вслепую.       — Ты очень по ней скучаешь... — мягко произнесла Янли.       — Очень, — выдохнул он, и этот звук был едва громче шороха гребня.       Янли не медлила ни секунды. Она обернулась и крепко, до хруста, обняла мальчика, прижимая его голову к своему плечу.       — Поплачь, А-Сянь. Не держи это в себе.       — Но ведь... ведь альфы не плачут, — всхлипнул Вэй Усянь, пытаясь сохранить остатки гордости, хотя плечи его уже мелко дрожали.       — Неправда. Когда родился Цзян Чэн, мой отец плакал от счастья.       — Шифу? — Вэй Усянь отстранился, во все глаза глядя на нее. — Не может быть!       — Да, А-Сянь. Слезы — это не слабость и не порок. Они так же естественны, как твоя улыбка или то, как закатывает глаза А-Чэн, когда злится.       Вэй Усянь не выдержал и звонко рассмеялся сквозь слезы.       — Эй! Я слышу, что вы меня вспоминаете! — в покои, словно фиолетовый вихрь, ворвался Цзян Чэн. — Сестренка, наконец-то ты встала! Я так соскучился!       — Идите же сюда, оба, — Янли раскрыла объятия, принимая в них обоих братьев.       Вэй Усянь зажмурился, вдыхая знакомый аромат лотосов и легкий запах лекарственных трав.       — А-Ли, А-Чэн... я так счастлив, что вы у меня есть. Вы даже не представляете, насколько!       — Еще как представляем, — улыбнулась Янли, поглаживая их по головам. — Я уже и сама не помню, как мы жили до твоего появления. В Пристани Лотоса всегда не хватало именно тебя.              Новая роль и старые тайны              Этот разговор произошел в закрытом кабинете, где запах благовоний смешивался с ароматом цветущих лотосов, доносившимся с озера. Цзян Фэнмянь стоял у окна, заложив руки за спину, не сводя с Усяня своего тяжелого, испытующего взгляда.       Госпожа Юй, сохраняя свое обычное величие, объявила решение, которое должно было определить будущее Вэй Усяня.       — Природа Вэй Усяня была повреждена из-за тяжелых испытаний. Его омежья сущность спит и, возможно, никогда не проснется. Омеги-заклинатели обычно становятся лекарями или учителями. Но в Вэй Усяне горит слишком сильное ядро, способное на большее, чем обычное врачевание. Чтобы избежать лишних вопросов и защитить его, отныне для всех он будет альфой. В ордене Цзян он займет место первого ученика, когда придет время.       В комнате воцарилась долгая, гнетущая тишина. Госпожа Юй медленно постукивала пальцами по столу. Она видела его упорство, его невероятный талант к мечу и ту ярость, с которой он тренировался. Такой потенциал не должен был пропасть из-за «непробудившейся сущности».       Она переглянулась с супругом. В глазах Цзян Фэнмяня читалась печаль, но в глазах Юй Цзыюань вспыхнул расчет.       — Послушай меня, Вэй Усянь, — глава ордена встал и подошел к нему вплотную. — Ты — сын Вэй Чанцзэ. Ты талантлив так, как немногие в твоем возрасте. В этом мире на бету смотрят свысока — с жалостью или презрением. Ордену Юньмэн Цзян не нужна твоя слабость. Нам нужна твоя сила. Я согласен со своей женой. Отныне ты не будешь омегой!       Вэй Усянь поднял на него взгляд.       — С этого дня, — чеканя каждое слово, произнесла Юй Цзыюань, — ты официально будешь считаться альфой. Мы с главой ордена подтвердим это. Никто не посмеет усомниться в слове клана Цзян. Ты будешь везде следовать за А-Чэном. Будешь ему старшим братом, верным защитником, его тенью. Твоя «пустота» станет твоим преимуществом — никто не сможет подавить тебя своим присутствием.       Вэй Усянь думал, что госпожа Юй забыла про тот их разговор. Но теперь она с мужем открыто заявили о желании видеть его альфой. При этом она сдержала свое слово и ничего не рассказала о деталях его прошлого. Он был благодарен за это.        То, о чем он мечтал ребенком, теперь предлагалось ему как ложь, призванная скрыть его позор и боль. Это было иронично и страшно одновременно. Но он понимал: это единственный способ занять достойное место в мире заклинателей. Это единственный способ защитить А-Юаня.       — Я согласен, госпожа Юй, — недолго думая, твердо ответил он, склонившись в глубоком поклоне. — Я буду мечом Цзян Чэна.                     Цзян Чэн и Яньли приняли это без колебаний. Для них он был прежде всего членом семьи, а не набором качеств.       Но вечером, когда в спальне погасли свечи, Цзян Чэн не выдержал.       — Вэй Усянь... неужели это правда? Мама сказала «тяжелые испытания». Что с тобой случилось? Расскажи мне.       Вэй Усянь лежал на спине, глядя в темный потолок. Тени прошлого попытались схватить его за горло, но он стойко промолчал, лишь плотнее сжал одеяло.       — Не обижайся, А-Чэн, — тихо произнес он. — Это не лучшая история для сна. Не хочу грузить тебя своими горестями, у нас впереди целая жизнь для радости. Лучше расскажи мне... ты ведь здесь вырос. Скольких речных гулей ты видел вживую? Они правда такие страшно-зеленые, как в книгах?       Цзян Чэн фыркнул, понимая, что в душу к брату лезть не стоит, и с энтузиазмом начал описывать охоту на монстров. К середине ночи они уже шептались как старые друзья, связанные не кровью, но чем-то гораздо более крепким.              Первый урок под сенью девятилепесткового лотоса              Первый учебный день начался на рассвете. Занятия проводил сам Цзян Фэнмянь, что было большой честью. Глава ордена разложил перед мальчиками древние свитки и внимательно наблюдал за новым учеником.       К искреннему удивлению Фэнмяня, Вэй Усянь продемонстрировал поразительные знания теории.       — Ты... действительно выучил всё это сам по обрывкам записей Вэй Чанцзэ? — Глава ордена не скрывал восхищения. — Твой отец гордился бы тобой, А-Сянь. Твое понимание движения духовной энергии очень глубокое.       Однако без критики не обошлось. Как только дело дошло до практики, выяснилось, что годы скитаний и пережитый ужас наложили свой отпечаток. В медитациях Вэй Усянь был слаб: его разум, привыкший быть начеку каждую секунду, никак не мог погрузиться в состояние полного покоя. Написание талисманов тоже давалось с трудом — его каллиграфия была небрежной, а линии — слишком рваными.       Но стоило начаться физическим упражнениям, как Пристань Лотоса замерла. Вэй Усянь двигался не как заклинатель, а как ртуть. Гибкость, доставшаяся от циркового прошлого, и невероятные акробатические трюки заставляли других учеников открывать рты.       — Твоя техника необычна, — подытожил Цзян Фэнмянь в конце дня, положив руку парню на плечо. — Тебе не хватает дисциплины в мелочах, но у тебя есть редкий дар — гибкость ума и невероятное усердие. С такими качествами, Вэй Усянь, через пять лет о тебе будет наслышан весь Юньмэн.       Вэй Усянь просиял. Эти слова стали для него лучшей наградой.              С того дня жизнь Усяня превратилась в бесконечный марафон. Госпожа Юй действительно не давала ему спуску: она нагружала его больше других, следила за каждым взмахом его шеста и беспощадно критиковала за малейшую ошибку. Но Вэй Усянь лишь стискивал зубы и работал еще усерднее. Он обнаружил, что его сущность, поврежденная в прошлом, теперь позволяла ему чувствовать потоки энергии иначе — острее, тоньше. Он не мог накапливать её так, как другие, но он научился заставлять её течь через себя, превращая свои движения в смертоносный танец.       Самым удивительным было другое. Порой, возвращаясь с тренировки, Усянь видел, как госпожа Юй «случайно» проходит мимо комнаты А-Юаня. Она могла войти туда со строгим видом, якобы проверить порядок, но Усянь видел через щелку в двери, как она поправляет одеяльце малыша или протягивает ему палец, за который А-Юань тут же хватался своими пухлыми ручонками. В такие моменты грозная хозяйка Пристани Лотоса превращалась в заботливую, пусть и ворчливую тетушку.       Цзян Янли стала для А-Юаня настоящей матерью, а для Усяня — единственным человеком, с которым он мог быть самим собой. Блюда, приготовленные ее руками, стали для него главным лекарством от душевных ран.       Цзян Чэн же стал для Усяня верным спутником и соперником. Они вместе прыгали в воду с мостков, вместе воровали лотосы и вместе отрабатывали приемы. Скрытая боль в сердце Усяня начала понемногу затихать, заменяясь теплом новой семьи. Но в глубине его души всё еще жило обещание, данное сестре: стать достаточно сильным, чтобы защитить этот новый мир от тени Безночного города.              «Какая разница» Суйбянь              На столе в главном зале покоился сверток из тяжелого шелка.       — Деревянный меч сослужил тебе добрую службу, — мягко начал глава ордена, — но твое мастерство уже переросло учебное оружие. Твои навыки требуют настоящей стали.       Он развернул ткань, и в полумраке зала блеснуло лезвие, чистое и холодное, как зеркало.       — Я помню меч твоего отца. Я попросил мастера сделать рукоять из того же сорта темного дерева и повторить те самые узоры.       Вэй Усянь замер. Дыхание перехватило, а в горле встал ком. Он нежно провел пальцами по резному дереву, ощущая его живое тепло. Память услужливо подбросила образ другого клинка — того, что остался в прошлой жизни, которую он больше не хотел вспоминать.       — Спасибо... — выдохнул он, и в этом шепоте было больше преданности, чем в любой клятве. — Я правда очень благодарен!       Цзян Фэнмянь довольно улыбнулся:       — Теперь тебе нужно придумать имя своему спутнику. Меч — это продолжение души заклинателя. Как ты его назовешь?       Вэй Усянь смотрел на сталь, охваченный таким детским, бескрайним восторгом, что все красивые слова просто испарились из головы. Этот меч был совершенен. Он был в сто крат лучше всего, что юноша мог себе вообразить. Глава ордена терпеливо ждал, приподняв бровь:       — Ну так какое имя дашь?       Вэй Усянь растерянно моргнул, его мысли путались от счастья, и он выпалил первое, что сорвалось с губ:       — Да какая разница! (Suíbiàn)       Цзян Фэнмянь на мгновение лишился дара речи, а затем в его глазах блеснула искра смеха.       — Ну что ж... — он покачал головой, — будь по-твоему.              Спустя час Цзян Чэн, согнувшись пополам от хохота, едва не задыхался, бегая за братом по тренировочному полю:       — «Какая разница»?! Вэй Усянь, ты серьезно? Разве можно давать такое нелепое имя настоящему мечу? Тебя же засмеют на всех советах кланов!       Вэй Усянь лишь ловко крутанул клинок в руке, и солнечный блик весело прыгнул по его лицу.       — Зато это было от души! — рассмеялся он, и в этом смехе звучала свобода человека, который наконец-то нашел свой дом.              Исцеление              Дни складывались в недели. Вэй Усянь постепенно оттаивал. Он ничего не забыл — кошмары всё еще навещали его по ночам — но детство брало свое. Приятное окружение, любящая шицзе, ворчливый, но преданный А-Чэн и мудрый Глава постепенно смягчили его сердце.       Он снова превращался в того самого любопытного непоседу, каким был когда-то. Его смех всё чаще разносился над озерами, а его проделки начали доставлять госпоже Юй головную боль.       Но самым главным лекарством был А-Юань. Каждый день, навещая племянника, Вэй Усянь видел в его глазах чистое, незамутненное счастье. Он души не чаял в малыше, обещая себе, что этот ребенок никогда не узнает той боли, через которую прошел он сам.       Засыпая в тепле и сытости, Вэй Усянь каждый раз шепотом благодарил небеса за встречу с Цзян Фэнмянем. Теперь он точно знал: его жизнь наладится.              История Линь Сяо              Пятнадцатилетний Вэй Усянь превратился в юношу, чья грация напоминала игру солнечного блика на воде, а сила удара была сродни внезапному порыву штормового ветра. Несмотря на «пустоту» внутри, о которой знали лишь семья Цзян, он превосходил многих альф ордена. Сущность омеги по-прежнему спала, замурованная глубоко под слоями лжи и воли, но его дух стал подобен заточенному клинку.       Цзян Чэн и Вэй Усянь стали неразлучны. Их часто отправляли на ночные охоты со старшими заклинателями, чтобы те оттачивали мастерство. Тем более в последнее время случаи нападения нежити на людей участились. Ночные охоты проводились почти каждую неделю. Задействованы были абсолютно все, даже младшие адепты, еще не закончившие обучение. Никто не знал первопричину внезапной активности темных тварей. Цзян Фэнмянь несколько раз покидал Пристань Лотоса, отправляясь на общее собрание глав Орденов, где обсуждали новую опасность. Не проходило и пары дней, чтобы в Пристань Лотоса не прибывали люди с просьбой о помощи.       Первым самостоятельным заданием для юношей стала поездка к деревне близ Цзинчжоу, где на старом мосту бесследно стали исчезать путники. Когда их число стало расти, глава деревни обратился за помощью к заклинателям.       Горожане встречали заклинателей хмуро, пряча глаза. Лишь седой старик в чайной за пару лишних монет поведал им историю о девушке-сироте, которую сын богатого торговца хотел взять в жены против воли родителей.       Девушку звали Линь Сяо, она была дочерью бедного травника. Оставшись круглой сиротой, она кое-как выживала, продолжая дело отца. Парень — Чжоу Фэн, единственный наследник богатой торговой лавки «Золотой карп». Их любовь называли «союзом соловья и лягушки», но для них самих мир сузился до нежных взглядов и прогулок у реки. Чжоу Фэн был мягким и честным юношей, он искренне верил, что его любви хватит, чтобы защитить Линь Сяо от жестокости его родителей.       — Мы не любим вспоминать о позоре этой семьи, — процедил сквозь зубы лавочник, остервенело протирая прилавок. — Девчонка была хитрой, заманила молодого господина пузом. А родители Чжоу — люди уважаемые, они просто защищали свою честь.       — Она была на сносях, когда молния сразила парня – ее жениха, — прошептала подошедшая жена лавочника. — Его родители вышвырнули её в ту же ночь, назвав потаскухой. Говорили, что сын их просто жалел ее, а ребенок — нагулянный.       — То, что она сдохла под мостом... ну, на то воля Небес. Нечего было позорить наш городок своим видом. — закончил лавочник.       Вэй Усянь и Цзян Чэн продолжили расследование, опрашивая тех, кто знал обоих. Но стоило им произнести имя Линь Сяо, как люди тут же отворачивались или внезапно вспоминали о «неотложных делах».       Усянь заметил, как кузнецы и прачки у реки, которые наверняка слышали крики девушки в ту роковую ночь, просто пожимали плечами. «Нам своих забот хватает», «Она сама выбрала свою долю», «Не наше дело лезть в господские распри» — эти фразы летели в спину заклинателям, словно липкая грязь. Люди не чувствовали вины; они чувствовали лишь раздражение от того, что их покой нарушен призраком.              Когда братья наконец покинули дом родителей Чжоу Фэна, которые даже не пустили их за порог, просто крикнув через дверь, что «эта шлюха не имеет к ним отношения», Цзян Чэн со всей силы ударил кулаком по дереву.       — Это... это просто за гранью человеческого понимания! — прошипел он, и его лицо покраснело от гнева. — Она носила их кровь! Даже если они её ненавидели, как можно было оставить женщину рожать на морозе, под мостом? Они ведь называют себя «порядочными людьми», А-Сянь!       Вэй Усянь молчал, но его пальцы так сильно сжали рукоять Суйбяня, что костяшки побелели. Он вспомнил, как они с А-Цин когда-то тоже были «просто грязью» в подвалах Безночного города. Он вспомнил лекаря Линь Шу — одну единственную женщину на весь Ляньхуа, которая нашла в себе милосердие.       — Сердца этих горожан холоднее, чем река в ноябре, А-Чэн, — тихо сказал Усянь, и в его голосе прозвучал опасный холод. — Они убили её своим безразличием. Каждый, кто закрыл перед ней дверь, когда у неё начались схватки, приложил руку к её смерти. Знаешь, что самое страшное? Они спят спокойно, считая, что поступили правильно.       В его груди начинало печь. Он представлял, как эта несчастная, подобно его сестре А-Цин, пыталась выжить. Но у А-Цин был он, а у этой девушки — только холодная осенняя ночь под мостом. Он уже понимал, что несчастная умерла в одиночестве, и её ненависть, слившись с обидой нерожденного младенца, породила яростного духа.              В сумерках заклинатели вышли к мосту. Туман стелился по воде, пахнущий тиной и гнилью. Вэй Усянь смотрел на грязные опоры моста и чувствовал, как внутри него поднимается тошнота. Он поражался тому, как легко общество оправдывает жестокость «традициями» или «честью». Для него эта история была личным оскорблением: он видел в Линь Сяо свою сестру, а в равнодушных горожанах — тех самых стражников, которые когда-то безучастно смотрели, как Мучитель издевается над детьми в подземелье.       — Мы упокоим её, — добавил Усянь, глядя на Цзян Чэна. — Но этот город никогда не очистится от того, что они сделали. Некоторые пятна не смыть даже молитвами заклинателей.              Гнев нерожденного              Ночь опустилась на реку, окутав опоры моста липким, противоестественным туманом. Воздух стал настолько холодным, что дыхание заклинателей вырывалось изо рта густыми белыми облаками.       — Идет, — коротко бросил Цзян Чэн, и его рука легла на рукоять Саньду.       В ту же секунду тишину разорвал звук, от которого кровь застыла в жилах. Это не был плач ребенка — это был утробный, вибрирующий рокот, переходящий в ультразвуковой визг. Из-под черной воды, прямо из того места, где когда-то в грязи и одиночестве испустила дух Линь Сяо, поднялся вихрь темной энергии.       В центре вихря парил Младенец-демон. Его кожа была синюшной, покрытой инеем, а глаза горели ядовито-красным огнем. Он не имел четкой формы, его тельце переходило в длинные, дымчатые щупальца, которые с невероятной силой хлестали по камням моста, выбивая искры. Рядом, точно безмолвный страж, колыхалась тень матери — Линь Сяо. Её лицо было стерто, остались лишь провалы глаз, полные бесконечной скорби.       — Берегись! — крикнул Усянь, отталкивая Цзян Чэна.       Одно из щупалец врезалось в то место, где секунду назад стоял наследник Цзян, раскрошив камень в пыль. Демон не выбирал жертв. Ему было всё равно, виноваты ли эти юноши в его смерти. Для него весь мир был врагом.       Цзян Чэн ударил наотмашь. Пурпурная молния Цзыдяня, отданного ему матерью, с треском рассекла тьму, заставив призрака взвыть.       — Усянь, он слишком силен! Ненависть матери питает его! Но для мстительного духа он чересчур могуществен!       Вэй Ин закружился в танце, уходя от атак. Его движения были безупречны, но в душе бушевал шторм. Каждый раз, когда его меч Суйбянь приближался к призрачному тельцу, он видел в нем не монстра, а того ребенка, которым мог бы стать сын А-Цин, если бы не лекарка Линь Шу.       — Линь Сяо! — закричал Усянь, блокируя очередной удар мечом. Сталь звенела, соприкасаясь с плотной темной энергией. — Посмотри на него! Ты хотела защитить его, а теперь ты сделала его убийцей! Те люди, что погибли здесь... они не гнали тебя! У них тоже были матери, которые их ждут!       Младенец-демон бросился вперед, его пасть раскрылась в беззвучном крике, обнажая ряды острых, как иглы, зубов. Цзян Чэн выставил духовный щит, но мощный удар отбросил его к перилам моста.       — Хватит! — Усянь перехватил Суйбянь обратным хватом и, вместо того чтобы нанести удар, влил в меч свою духовную энергию, создав вокруг себя сияющий ореол. — Вы оба заперты в этой боли! Линь Сяо, ты кормишь его своей злобой. Твоя обида справедлива, но посмотри, во что ты превратила его! Твое дитя не познало жизни, а теперь ты лишаешь его и вечного покоя! Ты хочешь, чтобы он вечно страдал в этом тумане?       Призрак девушки, искаженный гневом, зашипел. Усянь заговорил мягче, вкладывая в голос всю ту боль, что хранил сам:       — Месть не вернет тебе любимого и ваше общее счастье. Она лишь закроет перед тобой двери круга перерождения. Там, за чертой, он, возможно, ждет тебя. Если ты уйдешь сейчас, вы воссоединитесь. Но если продолжишь убивать — ты навсегда потеряешь его, став лишь бездумным демоном.       Говоря это, Усянь невольно думал о себе. О той ненависти к человеку из клана Вэнь, чье лицо снилось ему в кошмарах. Он призывал её к прощению, но сам чувствовал, как внутри него клокочет черное пламя. «Могу ли я простить?» — пронеслось в его голове. Он вспомнил А-Цин, умершую на сене, и матушку Саньчжэнь, упавшую на колени в пыль Безночного города.       На мгновение тень Линь Сяо замерла. Её призрачные руки потянулись к беснующемуся ребенку.       — Жестокость породила этот ужас, — прошептал Усянь, и его голос, усиленный магией, разнесся над рекой. — Но если ты не отпустишь, ты убьешь его душу во второй раз. Позволь ему уйти. Позволь ему переродиться там, где нет холода и нет Безночного города!       Слова о «Безночном городе» сорвались с губ Усяня неосознанно, но они несли в себе такую мощь его собственного горя, что даже демоническая энергия дрогнула. Призрак Линь Сяо внезапно обрел человеческие черты. Она посмотрела на свои руки, затем на монстра, в которого превратился её сын. Из её пустых глазниц скатилась прозрачная капля — слеза, ставшая чистым светом. Увидев, что призрак опомнился, Вэй Усянь послал к ней чистую энергию своего ядра.       Она обняла младенца. Тот начал вырываться, больно кусать её призрачные плечи, но Линь Сяо лишь крепче прижимала его к себе, нашептывая беззвучную колыбельную. Темная энергия под действием светлой вэйусяневской начала таять, сменяясь мягким золотистым сиянием.       — Уйди к нему, — прошептал Усянь, когда призрак девушки начал таять, тронутый его словами. — Освободи своего ребенка.       С тихим вздохом, похожим на шелест листвы, духи исчезли. Секунда — и под мостом воцарилась тишина. Лишь вода тихо плескалась о камни. Призраки исчезли, оставив после себя лишь горькое послевкусие несправедливости.       Цзян Чэн тяжело дышал, опираясь на меч.       — Мы сделали это... Но какой ценой? Семеро убитых путников за последний месяц. Ни в чем не повинные люди заплатили за грехи этой деревни.       — Жестокость — это яд, А-Чэн, — Усянь убрал Суйбянь в ножны. Его руки всё еще мелко дрожали. — Он впитывается в землю, в воду, в сердца. И если его не остановить, он порождает новых монстров. Эти люди под мостом... они лишь зеркало того, что сотворили с ними «добропорядочные» горожане.       Он посмотрел на свои ладони. Сегодня он спас этот городок от призрака, но кто спасет его самого от той тьмы, что он носит в себе?       — Пойдем, — тихо сказал Усянь. — Нам еще нужно отчитаться перед отцом. И я хочу... я хочу поскорее увидеть А-Юаня.       Цзян Чэн подошел к брату, убирая меч в ножны.       — Ты слишком долго с ней церемонился. Такие призраки редко понимают слова.       — Иногда им просто нужно, чтобы кто-то признал их боль, — ответил Усянь, глядя в сторону. Внезапно он заметил что-то странное. Под мостом среди обычных камней в воде сверкал один необычный.       Вэй Усянь поднял его и поднес осколок к глазам. На первый взгляд — обычный кусок пережженной породы, каких много в горах. Но он чувствовал в нем что-то странное.       — Что это? — спросил Цзян Чэн.       — Не знаю, — Вэй Усянь направил в камень крохотную каплю энергии, и там внутри дрогнула золотистая искра. — Странно, это похоже на магматический обсидиан, — прошептал он, и его пальцы невольно сжались. — Такая порода рождается только в жерле вулкана Цишань. Эти камни не могли оказаться здесь сами по себе. Кто-то принес их из Безночного города сюда.       — Заберем с собой и покажем отцу!       — Да... — Вэй Усянь на мгновение замер. Какая-то важная, острая мысль коснулась его сознания, подобно вспышке, и тут же бесследно исчезла. Он нахмурился, пытаясь удержать её за хвост, но осознание всё еще ускользало от него.              Жизнь Вэй Усяня наладилась. У него был дом, А-Юань рос в тепле, госпожа Юй и глава Цзян дали ему будущее. Но эта охота лишь укрепила его в мысли: зло должно быть наказано. Тот заклинатель Вэнь — убийца и насильник — всё еще ходил по земле. Вэй Усянь не знал его имени, но он знал его запах, его манеру удара.       — Я найду его, А-Чэн, — тихо сказал Усянь, когда они возвращались домой.       — Кого? — не понял Цзян Чэн.       — Свою судьбу, — уклончиво ответил Вэй Усянь       Он понимал, что его путь не будет путем прощения. Он — альфа Юньмэна, тень своего брата, но внутри него живет истина омеги, которой сломали жизнь. И эта истина требовала не молитв, а возмездия. Он еще не знал, что очень скоро, в Облачных Глубинах, его прошлое начнет просачиваться сквозь маску, сталкивая его с теми, кто изменит его жизнь навсегда.              Тени Облачных Глубин              По возвращению в Пристань Лотоса их ждало приглашение из Облачных Глубин. Великий орден Гусу Лань созывал юношей из всех именитых кланов на обучение. Эта поездка сулила не только скучные лекции, но и редкую возможность обмена опытом между великими орденами.       Госпожа Юй поначалу встретила эту новость в штыки. Ее пугала сама мысль о том, что в строгом, пронзительном воздухе Гусу маска Вэй Усяня может дать трещину. Однако после долгих споров с супругом она сменила гнев на холодную решимость.       — Помни, Вэй Усянь, — чеканя каждое слово, напутствовала она его перед отъездом. — Ты — альфа. И вести себя должен соответствующе. Не вздумай забыть свой талисман.       — Слушаюсь, госпожа Юй, — ответил юноша, склонив голову в безупречном поклоне.              — Ты готов, Вэй Усянь? — спросил Цзян Чэн, пакуя свои вещи. — Говорят, там правила строже, чем у моей матери. И этот их Лань Ванцзи... идеальный идеал — говорят, он настоящий ледяной истукан.       Вэй Усянь улыбнулся, поправляя свой Суйбянь. В его глазах плясали те же искры, что и в детстве, но за ними скрывалась бездонная глубина.       — Пусть будет ледяным, А-Чэн. Посмотрим, выдержит ли его лед жар Юньмэна.       Он еще не знал, что эта поездка столкнет его лицом к лицу с тем самым запахом сандала, который когда-то пробудил в нем омегу, и что его «легенда об альфе» подвергнется самому суровому испытанию.