Смирение перед любовью

      Пробуждение в Пустоте              Облачные Глубины встретили их звенящей тишиной и ароматом холодных трав. Лань Чжань не отходил от Вэй Ина ни на шаг, пока лекари клана и Вэнь Цин дни и ночи боролись за его жизнь. Без Золотого ядра тело омеги стало хрупким, как фарфор, и только общие действия целителей удерживали душу юноши в этом мире.       Вэй Усянь открыл глаза, и первое, что его встретило — ослепительная, стерильная белизна. Это был не мягкий озерный туман Юньмэна и не привычный полумрак его покоев в Пристани Лотоса. Воздух здесь был пропитан ароматом сандала и холодных горных трав.       Он попытался вздохнуть, но грудь словно сковало железным обручем. Воспоминания хлынули ледяным потоком: хаос сражения, сверкающий меч Лань Чжаня и тяжелая, маслянистая ладонь Чжао Чжулю, опускающаяся на его грудь. Удар. Вспышка боли, выжигающая саму душу. И тьма.       Вэй Усянь замер, прислушиваясь к себе, и похолодел. Пустота. Там, где раньше пульсировало золотое ядро — его гордость, его сила, его жизнь — теперь зияла бездонная каверна. Он не чувствовал токов энергии, не слышал шепота мира. Он стал обычным. Смертным. Хрупким. Таким он был лишь в далеком детстве, до того как появилось ядро.       «Как мне быть? — мысль билась в голове раненой птицей. — Что я теперь смогу? Как защищу А-Юаня? Матушка, А-Цин... я не смог отомстить. Я снова всех подвел. И всё из-за него!»              Гнев, горький и едкий, поднялся к горлу. Зачем Лань Чжань вмешался? Зачем подставился? Но еще больше Вэй Усяня бесило собственное тело, которое среагировало быстрее разума, бросив его под удар карающей руки Мучителя.       — Дурацкая связь, будь она неладна! — прохрипел он в тишину, и его собственный голос показался ему чужим и слабым.       Шорох одежд за ширмой заставил его вздрогнуть. К постели быстрым шагом подошел Цзян Чэн. На лице брата читалась дикая смесь облегчения и затаенной боли.       — Ты очнулся? — голос Цзян Чэна дрогнул. — Вэй Ин, как ты?       — Паршиво! Ужасно! Никчемно! — каждое слово вырывалось с сухим хрипом.       — Главное, что ты жив, — Цзян Чэн попытался коснуться его плеча, но Вэй Усянь дернулся, словно от ожога.       — Жив? Ты это называешь жизнью, Цзян Чэн?! Посмотри на меня! Я пуст!       — Тебе нельзя волноваться, раны слишком глубокие. Ты бредил несколько дней, — Цзян Чэн нахмурился, стараясь сохранять твердость.       Вэй Усянь обвел мутным взором комнату. Резные окна, безупречный порядок, холодная эстетика, вырезанные на деревянных ширмах облака.       — Где мы? Это не Пристань лотоса и не Безночный город.       — Мы в Облачных Глубинах. Это Цзинши — личные покои Лань Ванцзи.       Вэй Усянь замер. Попытка приподняться отозвалась резью в животе, и он бессильно рухнул обратно на подушки. Тело, лишенное духовной поддержки, заживало мучительно медленно. Каждое движение стоило титанических усилий.       — Почему я здесь? — прошипел он. — Вези меня домой, в Юньмэн! Сейчас же!       Цзян Чэн тяжело вздохнул и опустился на край кровати. Его взгляд стал непривычно серьезным.       — Я сейчас кое-что скажу тебе, но прошу — не взрывайся. Просто выслушай.       — Говори уже!       — Когда Чжао Чжулю уничтожил твое ядро... точнее забрал. Лань Ванцзи обезумел. Он ранил его, но этот пес успел сбежать, переместившись на тысячи ли. Мы не знаем, где он. Но Ванцзи... он наотрез отказался отдавать тебя. Он стоял над тобой с обнаженным Бичэнем и заявил, что забирает тебя в Гусу ради твоей же безопасности. Он всем признался, что ты его истинный омега.       Вэй Усянь нервно рассмеялся, и этот смех перешел в кашель.       — И как это понимать? Ты просто позволил ему украсть меня?       — Вэй Усянь... ваши запахи. После удара твой контроль рухнул. Всё стало слишком очевидно. Ты бы видел его в тот момент — мне казалось, он снесет голову любому, кто сделает шаг в твою сторону. Даже Сичэню пришлось ждать, пока брат совсем обессилеет, чтобы уговорить его поспать пару часов. Лань Ванцзи не отходил от тебя ни на миг. Он сам менял повязки. Он... он выхаживал тебя лично.       — Я всё равно не могу здесь остаться, — упрямо выдохнул Вэй Усянь, хотя в глубине души что-то предательски дрогнуло.       — Почему? — Цзян Чэн внимательно посмотрел на брата. — Лань Ванцзи предельно искренен. Весь его клан в шоке, но он пошел против правил. Он признался, что давно любит тебя. Он уже официально просил твоей руки у наших родителей.       Вэй Усянь широко открыл глаза, в которых отразился неприкрытый ужас вперемешку с изумлением.       — И они... они согласились?       — Да, — отрезал Цзян Чэн. — Теперь ты под защитой Гусу Лань. И, похоже, под защитой самого упрямого человека в Поднебесной.              Осколки гордости              — У вас у всех что, произошло искажение Ци?! — Вэй Усянь почти выкрикнул это, и резкая боль в груди заставила его поморщиться. — Решили всё за меня, даже не дождавшись, пока я открою глаза?       — Вэй Ин, да послушай же! — Цзян Чэн подался вперед, в его голосе звенело плохо скрываемое напряжение. — Он любит тебя! Он готов ради тебя на всё, неужели ты не видишь?       — На что — на всё?! — Вэй Усянь сорвался на злой, дребезжащий смех. Гнев был единственным, что сейчас помогало ему не разрыдаться от бессилия. — Жить с калекой? Нет, даже хуже! У меня нет золотого ядра, нет сил. Я теперь даже как омега — пустое место! Цзян Чэн, мои каналы выжжены, органы повреждены... я не смогу продолжить род, я не смогу защитить себя! Зачем кому-то нужен такой супруг? Кому нужна эта тень прежнего Вэй Усяня?!       — Ты нужен мне.       Тихий, глубокий голос разрезал воздух, словно струна гуциня. Вэй Усянь осекся, задохнувшись на полуслове.       Лань Ванцзи стоял в дверях, бледный и неземной в своем белом одеянии, которое сейчас казалось почти саваном. В его глазах, обычно холодных, как ледники Гусу, сейчас плескалась такая невыносимая смесь надежды и тихой радости, что Вэй Усяню захотелось зажмуриться. Но он не смотрел. Он не видел, как пальцы Лань Чжаня сомкнулись на ножнах Бичэня в мертвой хватке, заставляя холодное серебро оправы едва слышно стонать под их напором, не заметил, как дрогнула тень его ресниц от горьких слов Вэй Ина.       — Нужен? — Вэй Усянь вскинул подбородок, глядя куда-то в сторону. — Тебе? Зачем, Ханьгуан-цзюнь? Из жалости?       — Ты — моя истинная пара, — всего четыре слова. Лань Чжань произнес их так, будто приносил нерушимую клятву перед небесами. Для него это было истиной, для Вэй Усяня — тяжелым камнем, тянущим на дно.       — А если я так не считаю?.. — ледяным тоном бросил тот.       — Вэй Ин! — предостерегающе прикрикнул Цзян Чэн, чувствуя, как атмосфера в Цзинши становится невыносимой. — Ты в его покоях, имей совесть!       — Так я могу уйти! Я не просил запирать меня здесь! Цзян Чэн, ну же, помоги мне встать, уходим!       Лань Ванцзи медленно опустил взгляд. Его плечи, всегда идеально прямые, на мгновение поникли, словно на них обрушилась тяжесть всех тридцати трех скал Гусу. Цзян Чэну было тошно смотреть на это; в этот момент он считал своего брата самым жестоким и неблагодарным человеком в Поднебесной.       — Я поспешил... — едва слышно произнес Ванцзи. — Оставлю вас.       Он развернулся и вышел. Его шаги были бесшумны, но казалось, что за каждым его движением тянется шлейф невыносимой печали.       — Да как ты можешь так с ним говорить?! — взорвался Цзян Чэн, как только дверь закрылась. — Он спас тебя! Он привез тебя сюда, когда ты был на волосок от смерти!       — Как — так? Я спас его жизнь ценой своего ядра! — Вэй Усянь откинулся на подушки, тяжело дыша. Глаза его горели лихорадочным блеском. — Если ему не нравится правда, я его не держал. И тебя не держу, уходи!       Цзян Чэн сжал кулаки так, что затрещали суставы. Если бы Вэй Ин не выглядел сейчас как обтянутый кожей скелет, он бы наверняка получил удар в челюсть.       — Подумай еще раз над его предложением, идиот, — процедил Цзян Чэн, стараясь унять дрожь в руках. — А сейчас — спи. Завтра прибудет отец. И он привезет А-Юаня.       Вэй Усянь вздрогнул, его колючий взгляд мгновенно смягчился.       — А-Юань? Сюда?       — Он места себе не находил, соскучился. А перевозить тебя сейчас — безумие. Чжао Чжулю всё еще на свободе, и кто знает, захочет ли он закончить начатое...       — Или забрать кого-то еще, — тихим эхом отозвался Вэй Усянь, закрывая глаза.       В тишине Цзинши, пахнущей сандалом, он внезапно почувствовал, как по щеке скатилась одинокая, обжигающая слеза, которую он так старательно прятал от брата. «Истинная пара...» — эти слова, которые должны были стать венцом его жизни, сейчас казались Вэй Усяню проклятием.              Монолог в тишине              За дверью Лань Ванцзи замер, не в силах сделать и шага. Каждый вздох давался ему с трудом, словно воздух Облачных Глубин внезапно превратился в густой свинец.       Ванцзи прикрыл глаза, и перед внутренним взором снова вспыхнула та страшная картина: обмякшее тело в фиолетовых одеждах, бледное лицо и этот пустой, застывший взгляд. В тот момент, когда его пальцы коснулись запястья Вэй Ина и не обнаружили там привычного золотого сияния, сердце Лань Чжаня едва не остановилось. Он готов был отдать всё — своё ядро, своё положение, свою жизнь — лишь бы вернуть ту искру, которую забрал Чжао Чжулю.       «Он думает, что я жалею его. Он думает, что его ценность — в его силе. Глупый... Неужели он не понимает, что для меня он — это весь мир, даже если он не сможет поднять больше ни одного меча? Пусть он никогда не призовет духовную энергию, пусть он станет самым хрупким человеком на свете — я буду его мечом. Я буду его щитом. Но как убедить его, что мне нужен он сам, а не его золотое ядро?»       Ванцзи сжал рукоять Бичэня так, что кожа на пальцах натянулась. Гнев Вэй Ина ранил его сильнее любого клинка, но он знал: это не ненависть. Это страх. Страх быть обузой, страх потерять себя.       «Я буду ждать. Сколько бы времени ни потребовалось. Пока он не поймет, что моя любовь не зависит от его способностей. Даже если он будет гнать меня каждый день — я буду за этой дверью».              Маленькое солнце в Облачных Глубинах              На следующее утро тишину строгих правил Гусу Лань нарушил звук, который здесь слышали крайне редко — звонкий, заливистый смех и топот детских сапожек по деревянному настилу.       Вэй Усянь лежал, уставившись в потолок, когда двери Цзинши распахнулись. Он уже приготовил колкую фразу для Цзян Чэна или холодное молчание для Лань Чжаня, но все слова застряли в горле.       — Сянь-шушу! — маленькая комета в темно фиолетовых одеждах Юньмэна влетела в комнату, едва не сбив с ног идущего рядом Цзян Фэнмяня.       А-Юань, запыхавшийся, с растрепанными волосами и сияющими глазами, затормозил у самой кровати. Он замер на секунду, глядя на бледного, осунувшегося дядю, и его нижняя губа мелко задрожала.       — Сянь-шушу, ты... ты просто долго спал? — прошептал мальчик, становясь рядом.       Вэй Усянь, собиравшийся «рычать» на весь мир, вдруг почувствовал, как ледяная корка вокруг сердца дает трещину. Он медленно, превозмогая слабость, протянул руку и коснулся мягкой щеки племянника.       — А-Юань... мой сорванец. Ты как здесь оказался? — голос Вэй Усяня смягчился, лишившись той ядовитой остроты, которой он ранил Лань Чжаня накануне.       — Я приехал на большой лодке, а потом шел в гору! Тут так много лестниц! — А-Юань осторожно, словно боясь сломать дядю, прижался лбом к его плечу. — Чэн-шушу сказал, что ты приболел, потому что съел слишком много острых перцев. Но я привез тебе подарок!       Мальчик начал копаться в своих широких рукавах и выудил оттуда помятый, но заботливо сохраненный цветок лотоса из шелка и засушенную сладость.       — Вот! Чтобы ты быстрее выздоровел и мы пошли пускать змея.       Вэй Усянь сглотнул ком в горле. Он поднял глаза и увидел стоящего в дверях Цзян Фэнмяня. Тот смотрел на своего воспитанника с бесконечной печалью и любовью. Рядом, чуть поодаль, замер Лань Ванцзи. Он не входил, словно боялся своим присутствием разрушить этот хрупкий момент, но его взгляд был прикован к Вэй Усяню.       Увидев, как Вэй Ин прижимает к себе А-Юаня, как его пальцы перебирают волосы мальчика, Лань Чжань впервые за эти дни едва заметно выдохнул.       — Сянь-шушу, а почему тут так тихо? — А-Юань огляделся по сторонам, заметив Лань Ванцзи. — Ой! Тот красивый гэгэ, очень хотел со мной познакомиться, и он показал мне кроликов.       Вэй Усянь невольно хмыкнул, бросив быстрый взгляд на Лань Чжаня. Гнев всё еще тлел где-то глубоко, но присутствие теплого, пахнущего домом ребенка не давало этому пламени разгореться.       — Эх, А-Юань. Кажется, нам придется здесь задержаться... — Вэй Усянь вздохнул, утыкаясь носом в макушку мальчика. — По крайней мере, пока ты не научишь этих серьезных людей в белых одеждах правильно улыбаться.       Лань Ванцзи, услышав это, опустил голову, пряча в тени ресниц мимолетный блеск надежды.              Разговор с Шифу              Цзян Фэнмянь подошел к кровати, когда А-Юань, утомленный долгой дорогой и эмоциями, наконец задремал, свернувшись калачиком под боком у дяди. Глава ордена Цзян выглядел постаревшим. Морщинки в уголках его глаз стали глубже, а в волосах, казалось, прибавилось серебра.       Он мягко положил ладонь на руку Вэй Усяня.       — А-Сянь, — голос его был тихим, как шелест прибрежного камыша. — Я не буду заставлять тебя. Окончательное решение, как и всегда, за тобой. Но ты должен хорошенько всё обдумать.       Вэй Усянь отвел взгляд, рассматривая узоры на балдахине кровати.       — Дядя Цзян, о чём тут думать? Я теперь... пустой сосуд. Какая из меня пара для Второго Нефрита Лань? Это же посмешище для всего мира.       — Мир говорит много лишнего, ты это знаешь лучше других, — Цзян Фэнмянь чуть сжал его пальцы. — Посмотри на это иначе. Лань Ванцзи... он не просто предлагает тебе кров. Он предлагает тебе свою жизнь. Он станет твоей настоящей опорой и защитой. Сейчас, когда ты лишился сил, тебе нужен тот, кто сможет выдержать любой удар вместо тебя. И он готов.       — Но зачем ему это? — с горечью выдохнул Вэй Усянь.       — Потому что для него ты — не твоё золотое ядро. Ты — это ты. Подумай об А-Юане, А-Сянь. Гусу — самое безопасное место в Поднебесной. Стены Облачных Глубин высоки, а их правила строги. Если Чжао Чжулю захочет снова тебе навредить, здесь ему это точно не удастся. Лань Ванцзи скорее перевернет небо и землю, чем позволит кому-то коснуться тебя пальцем.       Вэй Усянь закусил губу, чувствуя, как к горлу подступает комок.       — Я не хочу быть обузой, — прошептал он, и в этом шепоте было столько детской боли, что сердце Цзян Фэнмяня дрогнуло. — Всю жизнь я старался быть полезным. Быть лучшим. А теперь я буду просто... грузом, который нужно охранять?       Цзян Фэнмянь качнул головой и тепло улыбнулся — той самой улыбкой, которая когда-то подарила побитому жизнью подростку надежду на счастье.       — Любимые люди никогда не бывают обузой, А-Сянь. Ты ведь не считаешь А-Юаня обузой, верно? Хотя он требует заботы и защиты. Так и Ванцзи. Для него забота о тебе — это не долг, это потребность сердца. Не лишай его этой возможности. И не лишай себя шанса быть просто любимым, а не только «сильным».       Вэй Усянь замолчал, прислушиваясь к мерному сопению ребенка рядом. Слова дяди Цзяня медленно оседали в душе, усмиряя бурю гнева и оставляя после себя лишь тихую, звенящую печаль.       — Шифу, в порыве гнева я накричал на Цзян Чэна, и теперь мне невыносимо стыдно, — Вэй Усянь опустил голову, не в силах встретиться с мягким взглядом наставника. — Я даже не удосужился узнать, как обстоят дела с Вэнь Нином. Повлиял ли мой обман на решение Вэнь Жоханя? Не разрушил ли я всё?       Цзян Фэнмянь слегка нахмурился, вглядываясь в бледное, осунувшееся лицо воспитанника. В его глазах не было упрека — только глубокая, затаенная печаль.       — Цзян Чэн на тебя не в обиде, А-Ин, — тихо произнес глава ордена. — Потеря золотого ядра — это испытание, с которым не каждый великий мастер сумел бы совладать. История заклинательства еще не знала подобных случаев... То, что ты остался жив с такими ранами, лишившись самой своей сути, — истинное чудо и заслуга лекарей Гусу Лань. И, конечно, Лань Ванцзи, который не отходил от тебя ни на шаг.       Он сделал паузу, коснувшись плеча юноши.       — То, что ты пережил, нам не дано понять до конца. И мы не вправе судить тебя за твои слова или за ту обиду, что порой вырывается наружу. Да, ты был зол, — Фэнмянь едва заметно улыбнулся, — но ведь не на нас, верно? Ты злишься на несправедливость судьбы, которая отняла у тебя небо.       Вэй Усянь почувствовал, как в горле встает горький ком. Слова Шифу не принесли мгновенного облегчения, но они дали ему то, в чем он нуждался больше всего: право на свою боль.       — Что же до помолвки, — Цзян Фэнмянь мягко улыбнулся, и морщинки в уголках его глаз разгладились. — Не терзай себя напрасно. Цзян Чэн никогда не выглядел таким по-настоящему счастливым, как в эти дни. Вэнь Нин уже окончательно перебрался в Пристань Лотоса, и, кажется, наши края пришлись ему по душе.       Глава ордена на мгновение задумался, глядя на цветущую магнолию за окном.       — Удивительно, но рядом с ним А-Чэн меняется буквально на глазах. Я никогда не ожидал от собственного сына такого глубокого, умиротворенного спокойствия. Даже моя супруга поражена: Вэнь Нин обладает редким даром — он умудряется тушить тот внутренний пожар, который вечно бушевал в сердце Цзян Чэна.       Фэнмянь обернулся к Вэй Ину, и его голос потеплел еще сильнее:       — Твой малыш тоже в восторге. А-Юань буквально не отходил от него ни на шаг, радуясь, что у него появился еще один добрый шишу. Вэнь Нин застенчив и тих, но в этой тишине кроется огромная сила, которая скрепила нашу семью в это непростое время.       Они еще немного помолчали.       — Дайте мне... немного времени, — наконец выдавил Вэй Усянь, отвечая на незаданный вопрос.       — Конечно, — Цзян Фэнмянь поднялся. — Отдыхай. Мы будем рядом.       Он аккуратно, чтобы не разбудить, поднял А-Юаня на руки и унес.       Выходя из Цзинши мужчина кивнул стоящему за дверью Ванцзи, давая понять, что лед тронулся              Горький мед и черные тайны              Лань Ванцзи сел у края постели, сохраняя почтительную дистанцию. Он не пытался коснуться Вэй Ина, но его присутствие ощущалось как тепло от жаровни в зимнюю ночь.       — Чжао Чжулю скрылся, — начал он, и его голос звучал ровно, хотя в глубине глаз промелькнула холодная искра. — Но его бегство сорвало маски с тех, кто остался в Безночном Городе. Его подчиненные, страшась возмездия, добровольно открыли двери в подвалы под Западной башней крепости.       Вэй Усянь замер, перестав перебирать пальцами край одеяла. Слова о Мучителе заставляли его нутро сжиматься от фантомной боли.       — То, что там нашли, потрясло даже старейшин моего клана, — продолжал Ванцзи. — Исчезнувшие дети из клана Чан... они были там. Многие погибли, но были и выжившие. Спасти удалось тридцать пять детей. Эти темницы... — Лань Ванцзи замолчал, было видно, как тяжело ему вспоминать обнаруженное в подземельях. — Над ними ставили опыты, Вэй Ин. Физические истязания были лишь частью. Чжао Чжулю и его люди пытались искусственно вытягивать золотые ядра и экспериментировать с темной энергией. У него был последователь по имени Сюэ Ян. Он бежал вместе с наставником.       Вэй Усянь нахмурился, его разум, даже лишенный духовных сил, работал так же остро, как и прежде.       — Никто не ожидал такой запредельной жестокости от простого Советника. А что же Вэнь Жохань?       — Глава Вэнь публично осудил действия беглеца, — ответил Лань Чжань. — Он утверждает, что ничего не знал о подземельях Западной башни.       — Хм... — Вэй Усянь криво усмехнулся, глядя на мерцающее пламя свечи. — Я ему не верю. Неужели Верховный заклинатель был слеп в собственном доме? Это звучит как плохая шутка.       — Вэнь Сюй, — добавил Ванцзи, — подозревал, что его незаконнорожденный старший брат ужасен. Но даже он не ожидал, что Чжулю зайдет так далеко в своем безумии.       Лань Чжань замолчал, давая Вэй Усяню время осмыслить услышанное. Затем он плавно протянул руку и взял с низкого столика чашу.       — Лекарство.       — Опять эта горькая жижа? — Вэй Усянь поморщился, чувствуя, как внутри поднимается привычное раздражение на свою слабость и на эту чрезмерную опеку.       — Я добавил туда немного меда, — тихо произнес Ванцзи.       Вэй Усянь бросил на него быстрый взгляд. Альфа смотрел на него с такой самоотверженной готовностью угождать, что это почти физически задевало гордость Вэй Усяня. Он схватил чашу и выпил всё до капли, даже не поморщившись. Сладость меда смешивалась с полынной горечью, оставляя странное послевкусие.       — Вэй Ин, — Лань Ванцзи забрал пустую чашу, но не ушел. — Есть кое-что еще.       — Да?       — Тогда, во время боя... перед тем как нанести удар, Чжао Чжулю кричал, что ты принадлежишь ему. Что ты — его собственность. Что это значит?       В комнате повисла тяжелая, удушливая тишина. Вэй Усянь почувствовал, как по спине пробежал холодок. При других обстоятельствах он бы отшутился, перевел тему или просто ушел, сверкнув глазами. Эту тайну он хранил глубоко в себе, и единственным человеком, посвященным в неё, была госпожа Юй — и то лишь потому, что она видела его насквозь.       Но сейчас, глядя в честные, прозрачные глаза Лань Ванцзи, который предложил ему свое имя, свой дом и свою защиту, Вэй Усянь понял: он не может лгать. Не сейчас.       — Он не имел в виду чувства, Лань Чжань, — голос Вэй Усяня стал сухим и ломким, как осенний лист. — Для него я был... идеальным материалом.       Он сжал кулаки, чувствуя, как во рту снова становится горько, несмотря на мед.              Исповедь в тени Облачных Глубин              — Я слишком хорошо понимаю этих детей, Лань Чжань.       Взгляд Ванцзи заледенел, зрачки сузились. В этой тишине, нарушаемой лишь едва слышным треском свечей, он почувствовал приближение чего-то необратимого и страшного.       — Я и моя сестра... А-Цин... Да, я догадался почему ты спрашивал о ней, мы двойняшки и мы очень похожи. Именно с ней ты познакомился первым. Мы провели в тех подвалах вечность, сжатую в несколько месяцев. Я знаю на вкус каждый дюйм той тьмы. Знаю, каково это — быть не человеком, а материалом для опытов в руках этого чудовища.       Голос Вэй Ина был едва слышным шепотом. Слова лились рваными кусками, обнажая старые шрамы. Вэй Ин рассказал всё: как в первый раз учуял запах сандала и в ужасе сбежал, ненавидя свою суть, мечтая быть сильным альфой, чтобы защитить тех, кто остался. Он рассказал о смерти матери, о том, как её кровь стала его первым воспоминанием. Рассказал о ледяном ужасе подземелий, где жизнь превратилась в бесконечный цикл боли.       Пальцы Лань Ванцзи впились в край рядом стоящего столика. Дерево протестующе хрустнуло под его хваткой, эхо этого звука болезненно отразилось от пустых стен цзинши.       — Ты ведь слышал мой разговор с Цзян Чэном, — Вэй Усянь горько усмехнулся, глядя куда-то сквозь пространство. — Мало того, что у меня больше нет Золотого ядра. Как омега я тоже — выжженная земля. Пустоцвет. Я не смогу подарить тебе наследника, Лань Чжань, потому что... — он судорожно вздохнул, ловя ртом воздух, словно тот превратился в стекло. — Потому что я уже потерял ребенка. Будучи почти ребенком сам.              Ванцзи замер, перестав дышать. Мир вокруг него начал осыпаться серой пылью.       — Это был его ребенок, Лань Чжань. Мое тело изувечено изнутри. А А-Юань... он сын моей сестры. И его. Этот мерзавец не пощадил никого из нас.       Казалось, из легких Лань Ванцзи выбили весь воздух. В его душе, всегда чистой и упорядоченной, вспыхнуло нечто первобытное, черное — ненависть, настолько густая и ядовитая, что она едва не лишила его сознания. Он никогда не думал, что способен на такое разрушительное чувство.       — Я... Вэй Ин... — голос Ханьгуан-цзюня, обычно твердый как нефрит, надломился. Слова застревали в горле, бесполезные и мелкие перед лицом такой катастрофы. Слезы катились из почти прозрачных глаз, прокладывая на щеках хрустальные дорожки.       — Помнишь ту встречу за сценой? Ты был с моей сестрой, А-Цин. Ты выпустил свои феромоны — в обход всех правил, на которых тебя растили. Именно тогда твой запах пробудил во мне то, что должно было спать. Он спровоцировал мою первую течку.       Ванцзи сидел неподвижно, боясь даже шевельнуть пальцем. Каждое слово Вэй Ина было ударом дисциплинарного кнута, только метившим прямо в сердце. Он и не подозревал, что его мимолетный порыв стал началом кошмара для того, кого он полюбил больше жизни.       — Мой запах... он стал маяком для Чжао Чжулю, — глаза Вэй Ина заблестели от невыплаканных слез. — Он решил, что я — идеальный сосуд. Инкубатор для его отравленной скверной искры и его семени. Мы бежали, Лань Чжань. Ценой жизней других детей, которые легли в грязь, чтобы мы могли увидеть небо. Но реальность оказалась еще страшнее. Мое едва сформировавшееся ядро, которое он насильно заставлял очищать его скверну, выпило все соки из плода в моем чреве.       Вэй Ин судорожно сглотнул, слеза наконец скатилась по щеке.       — Случился выкидыш. Какая ирония... я даже не знал, что ношу жизнь, пока не почувствовал, как она из меня уходит. А сестренка... она выдюжила, родила А-Юаня, но сама сгорела. Над ее телом, еще не остывшим, я поклялся, что отомщу. И что этот мальчик никогда не узнает правды о своем рождении.       Вэй Ин резко поднял взгляд, в котором смешались вызов, боль и глубокое отвращение к самому себе.       — Теперь ты знаешь всё. Ты всё еще хочешь назвать меня супругом? Опороченного, сломанного, неспособного на продолжение рода? Слабого калеку?!       — Прости меня... — выдохнул Ванцзи одними губами. Это была молитва и крик о помиловании одновременно. Но он понимал: этих слов мало. Они — капля воды в пожаре.       — Простить? — Вэй Усянь отвернулся, обхватив себя руками, словно пытаясь удержать осколки своей души. — Уходи. Я хочу побыть один.       Лань Ванцзи поднялся. Его движения были механическими, тяжелыми. Он покинул цзинши, оставив за собой тишину, которая теперь кричала о невосполнимой утрате.              Пепел праведности              Лань Ванцзи шел по тропинкам Облачных Глубин, не видя дороги. Холодный горный воздух, который обычно приносил умиротворение, теперь казался раскаленным свинцом.       Каждый шаг отдавался в висках коротким, безжалостным вопросом: «Как я мог не заметить?»       Теперь всё встало на свои места. Ледяная стена, которую Вэй Усянь воздвиг между ними с первого дня их взрослой встречи. Те колкие, порой жестокие шутки, которыми он отгораживался от любого проявления привязанности. Его отчаянные попытки казаться альфой — грубым, сильным, неуязвимым. Это не было характером. Это было броней.       Вэй Ин не просто защищался — он заживо замуровал в себе ту изломанную, кричащую от боли омегу, которой когда-то позволил проснуться.       Ванцзи остановился у края обрыва, глядя на тонущие в тумане горы. Его кулаки были разбиты в кровь о твердую кору дерева, растущего на камнях. Лань Чжань даже не заметил, когда выливал свое бессилие на несчастном деревце, он не чувствовал боли. Единственная боль, имевшая значение, пульсировала там, в цзинши.       «Я — первоисточник», — эта мысль жгла сильнее любого клейма.       Он считал себя защитником слабых, эталоном добродетели. Но именно его феромоны, выпущенные по неосторожности, сорвали засов. Он, сам того не зная, подал сигнал хищнику. Он открыл дверь в ад, в который Вэй Ина затащили на долгие месяцы.       Какой он после этого альфа? Какой из него Ханьгуан-цзюнь, если он не смог уберечь единственного человека, который был дороже жизни? Ни тогда, когда Вэй Ин был подростком, ни позже, когда тот вернулся, скрывая под маской безразличия искалеченные тело и душу.              В груди Ванцзи, где всегда царило спокойствие и следование правилам, заворочалось нечто темное. Это не было праведным гневом ордена Лань. Это была первобытная, жаждущая крови ярость.       Он хотел найти Чжао Чжулю. Не для того, чтобы свершить правосудие по законам заклинателей. Он хотел уничтожить этого зверя медленно, цунь за цунем чтобы тот прочувствовал каждую секунду того ужаса, который пережил Вэй Ин. Он хотел стереть саму память о его существовании из этого мира.       Но больше всего Ванцзи ненавидел себя. За свое неведение. За свою холодность, которую Вэй Ин, вероятно, принимал за брезгливость.              Все налаживается?              Жизнь в Облачных Глубинах текла подобно застывшему горному ручью — прозрачная, холодная и до звона в ушах тихая. Здесь, среди молочно-белых туманов, время словно замедляло свой бег, пытаясь убаюкать боль. Забрав А-Юаня под защиту клана Лань, Вэй Ин обрел гавань, но его личный шторм не утих — он лишь ушел вглубь, затаился в темных водах души.       Где-то там, за невидимой границей этих гор, в тенях прятался Чжао Чжулю. Раненый зверь, чей оскал Вэй Усянь чувствовал глубоко внутри. Страх стал для него второй тенью. Теперь, когда он лишился своего золотого ядра — своего солнца и опоры — он чувствовал себя хрупким стеклом. Он поддался уговорам брата и главы клана. Он согласился на временную жизнь в Гусу, понимая, что сам он больше не щит. Его руки теперь были руками обычного человека, не способного защитить даже ребенка от дыхания смерти.       Телесные раны хоть и медленно, но заживали. И лишь душевная рана кровоточила и не давала наслаждаться жизнью.       А-Юань, в отличие от своего дяди, расцветал. Мальчик, очарованный чистотой белых одежд, следовал за Вторым Нефритом, как крошечный бумажный змей за сильным ветром. Сегодня он был особенно весел. Сянь-шушу наконец-то чувствовал себя лучше и даже прохаживался по комнате.       — Шушу, смотри! Я тоже иду ровно, как Лань-гэгэ! — А-Юань старательно выпрямлял спину, забавно задирая нос. — А когда мне дадут такую ленту? Она такая красивая, с облаками... Я хочу быть как он.       Вэй Усянь осторожно присел перед ним, поправляя сбившийся воротничок детской одежды. Сердце кольнуло: ребенок тянулся к свету, не зная, что их общее прошлое пропитано кровью и гарью.       — А-Юань, эта лента — не просто украшение, — мягко произнес он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Он уже знал значение этого атрибута. — Её носят только члены семьи Лань. А мы... мы здесь гости. Нам нельзя.       — Вы не гости, — голос Лань Чжаня, глубокий и бархатный, разрезал тишину Цзинши. Он замер в дверях, его силуэт казался высеченным из чистейшего нефрита.       А-Юань тут же подскочил к нему, хватаясь руками за белоснежный подол.       — Значит, я могу надеть ленту? — с надеждой прошептал мальчик.       Взгляд Ванцзи был прямым и невыносимо честным. Он смотрел не на ребенка, а в самую глубину надломленных глаз Вэй Ина.       — Если твой шушу согласится стать моим супругом — ты наденешь её. Конечно, да.       Вэй Усянь почувствовал, как в груди разливается холодная паника. Он попытался перевести всё в шутку, хотя губы едва слушались.       — Эээ, Ханьгуан-цзюнь, да вы меня шантажируете! Используете невинное дитя в своих политических целях? А-Юань, где ты оставил свой деревянный меч? Мне кажется, ребята уже заждались тебя на плацу!       Услышав о тренировке, мальчик мгновенно забыл о лентах и со всех ног бросился искать игрушку.       — А-Юань, не торопись. Помни о правилах, — негромко бросил ему вслед Ванцзи. Мальчуган тут же замедлился и, смешно стараясь подражать степенной походке адептов, чинно прошествовал мимо взрослых.       — Вот видишь, — Вэй Усянь невесело усмехнулся, — меня он никогда не слушается. Видимо, ты его совсем околдовал своим совершенством.       — Но не тебя, — многозначительно ответил Лань Ванцзи, делая шаг навстречу. — Ты видишь во мне защитника... но не будущего мужа.       Наступила тишина, в которой Вэй Усяню стало трудно дышать. Что он мог ответить? Перед глазами ядовитым туманом проступили образы из прошлого — холодные стены, грубые руки, ощущение полной беспомощности и бесконечное, липкое унижение. В те моменты он перестал принадлежать себе. Его ломали, над ним издевались, превращая его тело в объект для выплеска чужой злобы.       После тех издевательств мысль о близости вызывала не трепет, а тошноту и желание сжаться в комок. Для него прикосновение навсегда зарифмовалось с болью. Даже вспоминая ту пещеру, где Лань Чжань спасал его, обнимая и укрывая своим теплом, Вэй Усянь чувствовал, как тело предательски вздрагивает. Тело помнило ласку, но мозг выставлял щиты, подсовывая картинки прошлого, где его топтали в грязь, унижали и причиняли страдания.       Он смотрел на Лань Чжаня и понимал: этот альфа достоин всего лучшего. Но что мог предложить ему Вэй Ин? Искалеченную душу? Тело, которое больше не может дать жизнь и которое боится чужих рук?       — Я благодарен тебе, Лань Чжань, — прошептал он, отводя взгляд. — Правда. Но некоторые вещи во мне умерли навсегда. Я просто... я не могу.       Лань Ванцзи на мгновение прикрыл глаза, словно закрывая окна своей души, и тишина в комнате стала почти осязаемой. Когда он снова заговорил, его голос был ровным, лишенным и тени обиды:       — Пора обедать.       Вэй Усянь смотрел ему в спину, пораженный этой сверхчеловеческой выдержкой и терпением. Будь он сам на месте Лань Ванцзи, смог бы он так долго и терпеливо осаждать крепость, которая давно превратилась в руины? Возможно, если бы любил. Но для Усяня само понятие любви было мертвым языком, на котором он перестал говорить в одиннадцать лет.              Разговор двух братьев              До часа Отбоя оставался лишь тонкий огарок свечи. В покоях Главы Клана сизый дым курильницы сплетался в причудливые узоры, наполняя пространство строгим, древесным аккордом. Лань Сичэнь сидел неподвижно, глядя на остывающий чай, который уже потерял свой аромат, так и не дождавшись первого глотка.       — Я встал на твою сторону, Ванцзи, — голос Сичэня был мягок, но за этой мягкостью чувствовалась сталь устава. — Я позволил тебе привезти в Облачные Глубины этого омегу и его племянника.       — Благодарю, сюнчжан, — Лань Ванцзи склонился в безупречном поклоне, но спина его оставалась прямой, как натянутая струна.       — Но что дальше? — Сичэнь поднял взгляд, и в его глазах отразилось беспокойство, смешанное с холодным расчетом главы клана. — На каждом совете старейшин все задают один и тот же вопрос: в каком статусе здесь пребывает бывший первый ученик Юньмэн Цзян? Он не наш адепт. О браке ты хранишь молчание. Как долго он будет «гостить» под нашей крышей?       Сичэнь понимал, что бьет по больному, но нарыв нужно было вскрыть. Облачные Глубины полнились слухами, которые подобно плесени разъедали строгий уклад жизни ордена.       — Он будет здесь столько, сколько понадобится, — отчеканил Ванцзи. Его голос не дрогнул, но в воздухе едва заметно потяжелело.       — Значит, он всё ещё не хочет становиться твоим супругом?       Ванцзи вскинул на брата взгляд — короткий, почти умоляющий, в котором на миг промелькнула тень той боли, которую он так тщательно скрывал от мира.       — Не нужно его выгораживать, — Сичэнь покачал головой. — Я вижу, какое пламя полыхает в тебе. Будь твоя воля, вы бы совершили поклоны немедля. Это он удерживает дистанцию. Почему? Он не принимает твою природу? Или его сердце принадлежит кому-то другому?       — Не вини его... — начал было Ванцзи, но брат перебил его, и в этот раз голос Первого Нефрита звучал суше.       — В отличие от тебя, я не ослеплен чувствами, Ванцзи. Вэй Усянь доказал всему миру, что он искусный актер — годами притворяться альфой, водить за нос сильнейших заклинателей... Я не знаю его настолько хорошо, чтобы доверять. Как не знаешь его и ты. Стоит ли так оберегать омегу, который потерял репутацию в Поднебесной и теперь, в довершение всего, отвергает твою руку?       Лань Ванцзи резко поднялся. Движение было настолько внезапным, что пламя свечей дрогнуло. Запах сандала, обычно успокаивающий, внезапно стал острым, терпким, заполняя комнату волной подавляющей мощи. Это была не просто досада — это была глухая, первобытная ярость альфы, чью территорию и чей выбор поставили под сомнение.       Почувствовав этот вызов, Лань Сичэнь невольно выпрямился. Его собственные феромоны — мягкие, но непреклонные — окутали комнату, пытаясь приструнить младшего брата, как он делал это сотни раз в детстве. Но в этот раз привычная магия крови не сработала.       Между ними, впервые за десятилетия, выросла стена — невидимая, ледяная и непробиваемая. И имя этой стене было Вэй Усянь. Сандал Ванцзи давил на Сичэня, требуя признания его права на этот выбор, его права на эту любовь, какой бы безнадежной она ни казалась.       — Ему нужно время, — голос Ванцзи теперь звучал как удар колокола: низко и вибрирующе. — И не нам судить его.       Не дожидаясь ответа и не совершив положенного по этикету прощания, Лань Ванцзи покинул Ханьши. Дверь закрылась, оставив Сичэня одного в тишине, где в холодном воздухе всё ещё метался яростный аромат сандала, а на подносе медленно покрывался пленкой нетронутый чай.              Сладкий сон              Рано или поздно это должно было случиться. Постоянная близость к Вэй Усяню, пусть и не та, о которой тайно мечтал Лань Ванцзи, сыграла с ним глупую шутку.       Во сне не было стен Цзинши. Лань Ванцзи видел себя в тихом, залитом лунным светом лесу. Воздух был густым, как мед, и вибрировал от присутствия той самой силы, которую он искал всю жизнь.       Вэй Ин стоял перед ним, но это не был тот колючий и озлобленный юноша, который постоянно отталкивал его. Эти глаза светились мягким серебром, а на губах играла та самая улыбка, которую Лань Чжань видел лишь в своих робких мечтах. От него исходил аромат копченого чая и спелого вина, но теперь он не был резким — он был обволакивающим, приглашающим, полным любви.       Вэй Ин сам сделал шаг навстречу. Он не бежал, не прятался. Его руки, теплые и живые, коснулись лица Лань Чжаня, и в этом прикосновении не было боли — только бесконечное доверие.       — Лань Чжань... — прошептал он, и этот голос пробрал альфу до самых костей. — Мой Лань Чжань.       В этом сне их сущности сплелись мгновенно. Сандал Лань Ванцзи больше не был сухим; он расцвел, наполнился мягким подтоном, смешиваясь с дымным жаром омеги. Это было так правильно, так естественно, будто две половины расколотого мира наконец-то соединились. Лань Чжань прижал его к себе, вдыхая запах волос, кожи, самой души Вэй Ина, чувствуя, как его альфа внутри наконец-то замолкает, обретая покой.       Во сне не было преград. Не было одежд, скрывающих суть, и не было зелий, заглушающих правду. Лань Ванцзи чувствовал Вэй Ина не глазами, а кожей, каждым вдохом, самой кровью, пульсирующей в жилах.       Их близость была подобна слиянию двух стихий: как если бы вековой, спокойный лес встретился с неукротимым лесным пожаром. Лань Чжань чувствовал, как его сандаловая суть — твердая, непоколебимая, древесная — буквально плавится в объятиях Вэй Ина. Его альфа больше не был холодным стражем; он стал живым огнем, который не сжигал, а дарил жизнь.       Каждое соприкосновение их тел во сне отзывалось глубокой, вибрирующей нотой, словно кто-то ударил в великий колокол Облачных Глубин, и этот звук прошел сквозь их позвоночники, связывая их воедино.       В своих мечтах Лань Чжань видел, как он укрывает Вэй Ина собой, как его руки — сильные и надежные — становятся для омеги единственным безопасным местом в мире. Он чувствовал податливость Вэй Ина, его готовность раствориться в этом сандаловом мареве. Это было совершенное созвучие: когда горький дым Вэй Ина заполнял каждую трещинку в кедровой коре Лань Чжаня, делая его цельным. В этом сне он наконец-то мог позволить себе быть жадным. Он вдыхал аромат омеги так, словно это был единственный воздух на земле, чувствуя, как их сердца начинают биться в один такт, создавая единую пульсацию, один общий ритм жизни.       Вэй Ин не отстранился. Он подставил шею под укус, его тело податливо выгнулось навстречу, признавая власть своего альфы. Это было абсолютное единение — вне слов, вне запретов кланов, вне масок.              Когда сон оборвался, тишина комнаты обрушилась на Лань Ванцзи глухим, безжизненным занавесом, отрезая его от только что виденных образов.       Лань Ванцзи распахнул глаза. Сердце сильно колотилось, дыхание сбоило. Руки сжимали пустоту, пытаясь удержать ускользающее тепло. В ушах всё еще стоял тихий, хриплый вздох Вэй Ина, а на кончиках пальцев, казалось, сохранилось ощущение нежной, беззащитной кожи. Это было не просто сексуальное желание — это было ощущение потерянного рая.       Лань Ванцзи медленно закрыл лицо руками. Подушка казалась ледяной, а простыни — жесткими и чужими. Он чувствовал, как его альфа внутри буквально захлебывается от немого крика. Разница между тем абсолютным, божественным единением во сне и реальностью, где Вэй Ин отталкивал его с ненавистью в глазах, была невыносимой.       В комнате было темно и холодно. Пахло лишь догорающей свечой и прохладной зеленью Облачных Глубин. Никакого дымного чая. Никакого шепота. Никакого Вэй Ина.       Он сел на постели, и тяжелый вздох, похожий на стон, сорвался с его губ. Реальность обрушилась на него ледяным ливнем: Вэй Ин боится его прикосновений. Вэй Ин строит стены, которые Лань Чжаню, возможно, никогда не удастся разрушить.       Светлые глаза Лань Ванцзи затуманились влагой. Он прижал ладонь к лицу, чувствуя, как по щеке медленно скатывается горячая слеза — редкая, почти невозможная для того, кого звали Ханьгуань Цзюнем. Альфа внутри него скулил от невыносимого одиночества, требуя вернуть тот лунный лес и ту податливую омегу. Но вокруг были лишь стены пристройки Цзинши и осознание того, что его единственное сокровище сейчас прячется в его собственных покоях за стеной, проклиная тот самый аромат, который только что подарил Лань Чжаню краткий миг счастья.        Лань Ванцзи не просто хотел этого человека — он нуждался в нём, чтобы существовать. Сон показал ему, что они — две части одного целого, но проснувшись, он обнаружил себя калекой, у которого заживо вырвали половину души. Он чувствовал себя сандаловым деревом, которое вырвали с корнем и бросили умирать на голых камнях, в то время как его единственное спасение, его дымный омега, был совсем рядом, но запертый в своем страхе.              Горький чай самоотречения              Утро в Облачных Глубинах началось с привычного безмолвия. Лань Ванцзи отвел А-Юаня на занятия для самых младших учеников, стараясь не думать о том, как сильно мальчик привязался к строгому порядку Гусу. Однако, вернувшись в Цзинши, он не застал там Вэй Усяня. Проходивший мимо адепт поклонился и сообщил, что юношу вызвал к себе глава ордена.       Лань Чжань нахмурился. Он знал своего брата: Лань Сичэнь был подобен воде — мягкой на ощупь, но способной капля за каплей источить даже самый твердый камень.       В покоях главы ордена пахло свежезаваренным чаем и чистотой.        — Вэй Усянь, присаживайся, — Лань Сичэнь жестом указал на подушку перед низким столиком с изысканными лакомствами. — Скажи, как вам с А-Юанем живется здесь, под сенью наших гор?       Вэй Усянь не прикоснулся ни к чаю, ни к сладостям. Его лицо, сохранившее следы недавних потрясений, было бледным и застывшим.       — К чему ходить вокруг да около, — глухо отозвался он. — Я прекрасно понимаю, о чем желает поговорить со мной Цзэу Цзюнь.       — Рад, что ты предпочитаешь честность пустым разговорам, — Сичэнь внимательно посмотрел на омегу, и в его взгляде читалась искренняя печаль. — Значит, у тебя уже готов ответ на мой вопрос?       — Я безгранично благодарен вашему ордену за лечение, приют и безопасность, — Вэй Усянь поднял глаза, и в них не было прежнего озорного блеска. — Но я не могу принять предложение Лань Ванцзи. Я не в силах ответить ему взаимностью... Я не испытываю к нему тех чувств, на которых строится союз.       В этот самый момент Лань Ванцзи подошел к покоям брата. Он не собирался подслушивать — так распорядилась судьба. Его рука замерла в цуне от двери, так и не успев коснуться дерева.       «Он не любит. Мой омега вновь отвергает меня».       Эти мысли жгли душу сильнее, чем любое ранение. Не в силах войти и взглянуть Вэй Ину в глаза, Ванцзи резко развернулся и ушел прочь — туда, где ледяные воды Холодного Источника могли хоть немного унять этот пожар.       Тем временем в комнате повисла тяжелая пауза.       — В таком случае, — голос Лань Сичэня стал холоднее, — тебе не пристало оставаться здесь. Твое присутствие делает из Лань Ванцзи посмешище в глазах старейшин клана.       Лань Сичэню было больно произносить это, но долг перед братом и орденом перевешивал жалость. Он видел, как страдает Ванцзи, и понимал: если Вэй Усянь останется рядом, не даря любви, эта близость окончательно разрушит Второго Нефрита.       — Я всё понимаю, — прошептал Вэй Усянь, чувствуя, как внутри всё обрывается. — Я вернусь в Юньмэн.       Он осознал свою ошибку слишком поздно. Не нужно было оставаться, нужно было настойчивее просить забрать его в Юньмэн сразу же... А-Юань только начал обживаться, ему здесь искренне понравилось. А теперь — снова в путь. Но в качестве кого? Сражаться он больше не мог. Теперь он не был даже последним учеником; без золотого ядра он годился разве что в прислуги.       «Проклятый Чжао Чжулю!» — Вэй Усянь до боли сжал кулаки. Этот человек однажды уже превратил его жизнь в руины, и теперь, лишив его будущего во второй раз, он отобрал у него даже право на этот призрачный покой в Гусу.              Дорога в тумане              Сборы не заняли много времени: почти всё, что окружало его в Цзинши, было предоставлено орденом. Вэй Ин отчаянно опасался встречи с Лань Ванцзи. Он понимал, что поступает жестоко, уходя вот так, но страх был иного рода: если Лань Чжань начнет уговаривать его остаться, Вэй Усянь знал — он может не выдержать и поддаться этому искушению.       К его удивлению, Лань Сичэнь распорядился предоставить им удобную крытую повозку и свиту помощников. Пользуясь отсутствием Второго Нефрита, Вэй Усянь поспешно забрал племянника и покинул Облачные Глубины, стараясь не оглядываться на белоснежные стены.       — Сянь-шушу, почему мы уезжаем? — А-Юань растерянно дергал дядю за край ханьфу, искренне недоумевая.       — Тебе здесь так сильно понравилось, малыш?       — Учителя здесь строже, чем в Пристани Лотоса, это правда. Но я уже успел подружиться с Лань Цзиньи. И еще... мне очень нравится Ханьгуан-цзюнь.       Вэй Усянь печально усмехнулся, глядя на убегающую назад горную дорогу.       — Еще бы. Он многим нравится. Представляешь, когда-то он учил даже меня.       — Я знаю! Он сам рассказывал! — радостно воскликнул мальчик.       — Правда? И что же? Наверное, жаловался, что я был заносчивым выскочкой и нарушителем всех правил?       — Вовсе нет! Он хвалил тебя! — А-Юань серьезно заглянул дяде в глаза. — Говорил, что ты схватываешь всё на лету, что ты очень смелый и талантливый. И что в свое время ты был одним из самых сильных учеников своего поколения.       — Был... — Вэй Усяню стало невыносимо больно. Теперь «былое» превратилось в хрупкое воспоминание, которое жгло изнутри. — К сожалению, А-Юань, сейчас я уже не обладаю теми качествами.       — Ханьгуан Цзюнь говорил и об этом, — звонкий голос ребенка резал по живому. — Он сказал, что ты пожертвовал своей силой, чтобы спасти его. Что ты показал всем, каким добродетельным и великодушным может быть настоящий мастер. Все мальчишки в клане были в восторге! Сянь-шушу, ты для меня — образец настоящего защитника.       Вэй Усянь отвернулся к окну повозки, глотая подступивший к горлу ком.        — Только теперь я не способен никого защитить...       — Тогда я доучусь в Пристани Лотоса и сам буду тебя защищать! — А-Юань решительно выпятил грудь. — Ты ведь мой самый любимый шушу!       Вэй Усянь с нежностью потрепал племянника по волосам и крепко обнял его, пряча лицо в его плече.       — А ты — мой самый любимый племянник.       — Сянь-шушу, не лохмать мой хвост! Я уже не маленький! — возмутился мальчик, пытаясь высвободиться.       — Да неужели? А кто прибегал ко мне в постель каждую ночь и не хотел спать один?       — Это только потому, что место было незнакомое! — А-Юань густо покраснел.       Они еще долго пререкались, а повозка тем временем все дальше уходила от горного хребта под надзором адептов Гусу Лань. Лань Сичэнь предоставил им усиленную охрану — он хотел быть уверенным, что омега и ребенок вернутся в Пристань Лотоса живыми и невредимыми, даже если его брат при этом потеряет часть своей души.              Крах Нефритового замка              — Как ты мог, сюнчжан? Он для меня — всё! — голос Лань Ванцзи, обычно твердый, сейчас надломился, обнажая кровоточащую рану в самой душе.       Лань Сичэню было физически больно видеть это лицо, искаженное обидой и немым упреком. В последнее время безупречная ледяная аура Второго Нефрита постоянно трещала по швам, выставляя его измученное сердце на всеобщее обозрение.       — Он сам решил, что в Облачных Глубинах ему не место, Ванцзи. Пойми же: ты не можешь заставить другого любить тебя в ответ! — Сичэнь тяжело вздохнул, и в его глазах отразилась вековая усталость их рода. — Я переживаю за тебя. Я мог бы приказать ему остаться, запереть в этих горах, но что бы это дало тебе? Ты презираешь договорные браки, но неужели брак под принуждением — это то, чего ты жаждал? Ты давишь на него, Ванцзи. Своей аурой, своей опекой... самой своей любовью, которая стала для него непосильной ношей.       Сичэню казалось, что он заживо вскрывает старые раны, которые так и не затянулись, причиняя невыносимую боль самому близкому человеку. Но иного пути не было: он должен был разрушить призрачные надежды брата, пока те не погубили его окончательно.       — Отпусти его, — почти прошептал глава ордена. — Прими свою судьбу, какой бы жестокой и пустой она ни казалась тебе сейчас.       — Это... нелегко, — губы Ванцзи плотно сжались в бледную, бескровную линию. Его лицо казалось маской, вырезанной из холодного камня.       Внезапно их тяжелый разговор прервал резкий, настойчивый стук. Сичэнь нахмурился: в Гусу все знали, что главу клана нельзя прерывать. В дверях показался адепт; его лицо было бледным от волнения, он низко поклонился, едва дыша.       — Глава, простите за дерзость!       — Говори!       — Ваша супруга, госпожа Вэнь Цин... началось! Она скоро одарит вас наследником!       Сичэнь тут же подорвался с места и, забыв о наставлениях, поспешил к Целительской обители. Лань Ванцзи тенью последовал за ним, движимый инстинктивным желанием поддержать брата, но его собственные мысли разрывались на части.       Внутри него все кричало: «Брось всё! Мчись вдогонку за повозкой! Упади на колени, но не дай ему уйти!» Но холодный шепот разума вторил словам брата. Лань Ванцзи столько раз открывал Вэй Усяню свое сердце, столько раз молил стать его законным супругом — и каждый раз натыкался на стену вежливого или резкого отказа. Возможно, его омеге действительно было душно в его объятиях? Возможно, он, Лань Ванцзи, ослепленный собственной страстью, стал для Вэй Ина не спасителем, а еще одним тюремщиком?       Эта мысль — о том, что он сам является источником страданий любимого человека — приносила больше безысходности, чем любая потеря.