Сэм в очках и другие проблемы выживания

Едва переступив порог дома, Сэм понял: его нынешнее положение «пострадавшего племянника» — это идеальный карт-бланш. Воспользовавшись тем, что Дурсли всё ещё пребывали в шоке от визита властей, он почти сразу выскользнул обратно на улицу. Его целью снова была церковь, но на этот раз не в качестве убежища, а как место проведения полноценного расследования. Ему нужно было официально познакомиться со святым отцом — единственным свидетелем, который нашел его на месте происшествия. Сэм привык, что священники часто знают о своих приходах гораздо больше, чем говорят на проповедях, и этот человек мог стать отличным источником информации. Нужно было выяснить историю здания, узнать о тех, кто нашел здесь последний приют, и, если повезёт, нащупать след того, что пыталось его убить. Сердобольный священник узнал мальчика сразу. Стоило Сэму переступить порог, как на лице мужчины отразилась смесь облегчения и глубокой жалости — он явно всё еще видел перед собой того полуживого ребенка, которого нашел на скамье в лужах холодного света. Сэм внутренне поморщился от этого сочувствия, но профессиональный опыт взял верх: жалость — это отличный инструмент, если уметь им пользоваться. Он позволил святому отцу усадить себя, принял предложенный чай и приготовился слушать. Ему не нужно было сострадание, ему нужны были ответы о том, что обитает в этих стенах, и этот мягкий, искренне переживающий человек был готов выложить всё, что знал. Сэм обхватил ладонями теплую кружку и, глядя в чай, негромко произнес: «Мне снился странный сон». Он намеренно выбрал этот тон — тихий, чуть неуверенный, именно такой, какого ждешь от напуганного ребенка. Под маской «кошмара» было гораздо проще описывать ледяной холод, застывшие тени и тот мертвенный взгляд, от которого у обычного человека кровь стынет в жилах. Священник подался вперед, его лицо преобразилось — сочувствие сменилось профессиональной настороженностью пастыря, столкнувшегося с чем-то за пределами понимания. Сэм видел, что наживка сработала: теперь святой отец сам жаждал заговорить, чтобы успокоить мальчика и, возможно, излить собственные подозрения о нехорошем месте. Священник тяжело вздохнул и поставил свою чашку на стол, всматриваясь в Сэма с какой-то особенной, усталой серьезностью. — Это очень старое место, Гарри, — негромко произнес он, и в его голосе Сэм уловил не только желание утешить, но и скрытую тревогу. — А у таких мест всегда есть своя память. Иногда она слишком тяжелая, чтобы просто исчезнуть, и тогда она начинает просачиваться в наши сны. Сэм едва заметно кивнул, внутренне фиксируя это признание. Святой отец не отрицал «сон», он подтверждал его реальность, маскируя её под метафору. Теперь оставалось лишь слегка подтолкнуть его, чтобы эта «память» обрела конкретные имена и даты, похороненные под каменными плитами собора. Сэм чуть крепче сжал кружку, чувствуя, как беседа входит в нужное русло. Священник замолчал, глядя в окно на старые надгробия, и в этой тишине отчетливо ощущалось: он знает, о какой «памяти» идет речь. — Расскажите мне о ней, — негромко попросил Сэм, не сводя глаз с лица собеседника. — О той памяти, которая не дает этому месту покоя. Святой отец вздрогнул, словно очнувшись, и его взгляд снова сфокусировался на мальчике. Он колебался, прикидывая, стоит ли пугать ребенка старыми легендами, но серьезность в глазах Сэма — не детское любопытство, а тяжелый, испытующий взгляд взрослого человека — заставила его решиться. — Много лет назад, задолго до того, как этот город стал таким, каким ты его видишь, здесь случилась беда, — начал он, и его голос понизился до шепота. — Говорят, один из прежних викариев потерял здесь всё, что ему было дорого. Его вера не выдержала горя, и он ушел, оставив после себя лишь горечь и гнев, который впитался в камни этого фундамента. С тех пор те, кто остается здесь один в тишине, иногда видят... то, чего не должно быть. Сэм слушал каждое слово, мысленно ставя галочки. «Гнев», «потеря», «викарий». Это была классика: привязка к месту через сильную негативную эмоцию. Значит, под ногами не просто кости, а кто-то, кто считает эту церковь своей личной клеткой. — И где он теперь? — спросил Сэм, стараясь, чтобы голос не дрогнул от азарта охотника. — Тот человек. Его ведь похоронили где-то здесь, верно? Священник медленно кивнул, и Сэм понял: расследование официально перешло к поиску конкретной могилы. Священник на мгновение замялся, разглядывая дно своей чашки, словно там был написан ответ — стоит ли вываливать на ребенка мрачные хроники прихода. Но Сэм умел ждать. Он замер, сохраняя то самое выражение лица, которое заставляло взрослых чувствовать себя обязанными всё объяснить. — Его не хоронили на общем кладбище, Гарри, — наконец тихо произнес старик. — В те времена самоубийство или… скажем так, добровольный уход из жизни считался тяжким грехом. Его приютила сама церковь. Говорят, его прах покоится в старом склепе под северным крылом. Туда давно никто не спускается, там сыро и… нехорошо. Сэм едва заметно облизнул губы. «Северное крыло. Склеп». Вот она, точка привязки. Место, где хранятся кости, которые нужно сжечь, если он хочет, чтобы эта тварь перестала на него охотиться. Но была одна проблема: у одиннадцатилетнего пацана нет ни бензина, ни соли, ни возможности вскрыть каменную плиту средь бела дня под присмотром святого отца. — А там есть книги? — Сэм постарался придать голосу оттенок детского любопытства, смешанного с легким испугом. — Ну, старые записи? Вы говорили про память… может, если я узнаю его имя, мне перестанет сниться тот сон? Дин всегда говорил, что если знать имя страха, он уходит. Имя брата вылетело само собой, кольнув привычной тоской, но эффект был достигнут. Священник грустно улыбнулся, тронутый этой «детской» логикой. — Ты мудрый мальчик, Гарри. Имя его было Томас. Томас Керн. И если это поможет тебе спать спокойнее, я позволю тебе взглянуть на приходскую книгу. Но в склеп — даже не думай. Там небезопасно, и лестница совсем прогнившая. Сэм покорно кивнул, изображая смирение. Ему и не нужно было, чтобы его вели за руку. Ему нужно было знать имя и расположение входа. Теперь у него был план: дождаться ночи, пробраться в церковь и закончить то, что начал этот Томас Керн, пока тот окончательно не решил, что Сэм — отличная компания для его вечного одиночества. Это была первая сольная охота Сэма — странная, импровизированная и смертельно опасная. Ему пришлось действовать в одиночку, без прикрытия Дина и четких указаний отца, полагаясь лишь на остатки знаний и инстинкты, которые он успел впитать до своей гибели. Подготовка напоминала партизанскую вылазку. Чтобы раздобыть горючее, Сэм устроил настоящее «разграбление» владений дяди Вернона: он тихо просочился в гараж, нацедил бензина из газонокосилки и выгреб запасы технических жидкостей, которые могли хоть как-то гореть. Каждый шорох в спящем доме отдавался в ушах ударом молота, но навыки, вбитые отцом, не подвели — он ушел незамеченным. Сама схватка в церкви едва не стала для него последней. Старый викарий оказался куда сильнее и яростнее, чем Сэм рассчитывал; в какой-то момент холод мертвеца почти парализовал его, вытягивая жизнь из маленького тела. Когда ситуация стала критической, а призрак уже готов был нанести решающий удар, та самая «странная штука» — магический выброс — сработала снова. Мощный импульс неведомой силы отшвырнул духа, давая Сэму те несколько секунд, которых хватило, чтобы чиркнуть спичкой. Церковь едва не сгорела дотла вместе с останками Керна, но Сэма это волновало мало. Выбираясь из задымленного здания в предрассветный туман, он чувствовал лишь одно: ледяную, выверенную уверенность. Да, теперь его звали нелепым именем «Гарри», и он жил в чужой стране под присмотром чужих людей. Но, глядя на догорающее пламя, Сэм знал наверняка: он всё еще Винчестер. И эта охота была только началом.