Alter Arlo / Альтер Арло

КЭДОК       Я ни черта не знал о Финнегане Рэвише, кроме того, что он с причудами, ненавидит микробы и заливается ярким румянцем, когда смущается. Поэтому я даже не пытался его искать, понадеявшись, что Данте все равно об этом не узнает. А парень когда-нибудь сам объявится. Может, у него душевная травма после ночи с Зейдом, и он ушел подлечить нервишки? Я бы его понял и не стал бы за это осуждать.       Я снова оказался у озера, но не на тех утесах, откуда сбросили тело Зандера. В этот раз я спустился к берегу. Стоял, утопив босые ступни в песке и сжимая в кулаке бутылку настоящего рома. Половина ее содержимого уже разошлась по крови.       Я смотрел на воду и думал: если искупаться, зная, что там разлагалось тело Зандера, это будет считаться извращением или способом почувствовать себя ближе к нему? Даже сейчас он словно наблюдает за мной, прожигая затылок. Что? Я резко обернулся, пытаясь отыскать темные глаза в свете заходящего солнца. Я как будто почувствовал его взгляд на себе — он следил, любовался, изучал меня со спины, — но это невозможно. Зандер сейчас в воде или в глубинах ада. Даже мой затуманенный спиртом и тоской мозг не мог допустить возможности, что он будет стоять позади меня.       Я отхлебнул еще рома и вошел в озеро по щиколотку, намочив штанины. С каждым легким колыханием воды меня накрывали волны спокойствия и облегчения. Он был здесь, и я касался его, соединялся с ним, вспоминал его таким, каким его следовало помнить. Я закрыл глаза, погружаясь в умиротворение, дать которое мог только Зандер.       Впервые за последние месяцы мне стало легче. Я побрел к старому прогнившему пирсу, сел на край, свесив ноги в воду, и прикончил еще четверть бутылки рома. Солнце уже село, и небо почернело. Ночь выдалась безоблачной, звезды были видны ясно. Я щурился, сосредоточенно выискивая очертания Малой Медведицы, и не заметил, что у меня гости, пока на берегу не вспыхнул оранжевый огонек.       Ром помешал мне среагировать адекватно.       — Ты звал меня, — сказал он.       Черно-белый грим скрывался в тени капюшона, а в темных глазах отражалось свечение сигареты.       Слишком пьяный, чтобы почувствовать страх, я уставился на него. Вода тихо плескалась у ног, но от этого типа веяло такой липкой жутью, что она перекрывала всю безмятежность ночи. Каждый раз, когда он затягивался, часть его лица озарялась приглушенным светом. Он был одет во все черное, на штанах и рукавах худи виднелась белая краска, но у меня уже плыло перед глазами, и я не мог разобрать, что именно там намалевано.       — Я тебя не звал, — ответил я.       Почему я вообще подыгрываю ему? Невозможно позвать кого-то без телефона, номера или хотя бы гребаного имени.       — Звал.       Если бы Зейд не видел этого парня той ночью на дереве, я бы решил, что он — плод моего воображения.       — Кто ты такой и какого черта тебе от меня надо? — Я сделал еще глоток, снова глядя на воду.       — Киран. И все.       Киран. И все.       — У меня ничего нет для тебя.       Я не заметил, чтобы он двигался, но теперь он будто стал ближе.       — У тебя есть боль и скорбь. М-м. У тебя есть ненависть и ярость. Вкусно. У тебя есть сила и обещания. М-м, обожаю.       — А ты — игрушка Дума. — Я вытащил из кармана подкинутые им сигареты и закурил от Zippo, которую мне подарила Рози. — Я не из Ред Ривер.       — Дум. Дум. Дум, — он цокнул языком. — Я знаю, где ты живешь.       Страх попытался было прокрасться вверх по позвоночнику, но, опять же, я был слишком бухой, чтобы заморачиваться.       — Откуда?       Теперь он сидел рядом со мной, скрестив ноги, с накинутым капюшоном. Лунный свет и огонек сигареты отбрасывали призрачные тени на темные участки его грима.       — Ты впадаешь в панику и перестаешь дышать. Ты перестаешь дышать и ненавидишь себя за это. Из-за своих обещаний. Твои обещания привязали тебя к этому озеру, а это озеро — к твоему прошлому. Твое прошлое преследует тебя, но воспоминания о нем тебе нравятся. Противоречие.       Описывал ли меня кто-нибудь так же точно, как этот сталкер сейчас?       — Ага, — пьяно согласился я. — В целом все так.       — Что я упустил? — спросил Киран. Голос его был мягкий и безумный.       — Ты мне скажи, псих.       Киран задумался. Сделал три затяжки, выпустил дым в небо и снова скрестил ноги.       — На вкус ты как сожаление, но на ощупь — нет.       — Пиздец. Откуда ты знаешь, какой я на вкус?       — Я лизнул.       Что, блядь?       — Я чувствовал, — продолжил он. — Я видел, как ты ломался, и видел, как ты собирал себя обратно по кускам.       — Сталкер, короче.       — Да.       — Почему я?       — Ты вкусный.       Я повернул голову — и наткнулся на его взгляд, уже впившийся в меня. Страх мгновенно отрезвил меня и прошил позвоночник разрядом молнии, обжигая и шипя до самого затылка. Капюшон обрамлял его лицо, грим был резким, пугающим, но хуже было другое — его зубы белели сквозь нарисованные швы «зашитых» губ. Черт, ну и жуткий же тип. Дикая, хищная красота кошмара, явившегося в реальность. Что это вообще за улыбка?       — Секре-е-ты, — прошипел он.       — Что?       — Скажи мне один секрет — и я скажу тебе один.       Что бы ни было в этом парне — темная магия или что-то похуже, — оно проникало мне в голову, выдергивая давно спрятанные мысли прямо из коробок, в которые я их запихнул.       — Мой парень умер из-за меня. Я опоздал и не успел его спасти.       — Мм. Ред Ривер хочет, чтобы я убил Арло Торна.       Я кивнул, ожидая этого.       — Невозможно, — добавил он, цокнув языком.       — Каждый может умереть.       — Да.       — Тогда почему невозможно?       — Я вижу его, но не знаю. Чувствую, но не могу коснуться. Я преследую его, но не могу догнать.       — Никто не может, — согласился я. — Даже я его ни разу не видел.       — Я пробовал его на вкус.       Чертов псих.       — Я делаю вид, что мне плевать на свою жизнь, но не хочу умирать, пока Зейд жив, — выдал я еще один секрет.       — Я хотел быть поэтом.       — А кто ты сейчас?       — Половина.       — Половина чего?       — Половина всего. Ничего целого.       Для этого разговора мне нужно было быть намного пьянее. Я отпил еще из бутылки и затянулся.       — А я просто… ничто.       — Это и есть целое.       — Да ладно?       — Быть ничем — это и есть полнота пустоты. Форма целого. Ты — целый.       В этом была своя логика.       — Что ты здесь делаешь?       — Наблюдаю за тобой.       — Ты в курсе, что это территория Генезиса?       — Да.       — А ты принадлежишь Ред Ривер?       — Я принадлежу свободе. — Он подался вперед и опустил тлеющий кончик сигареты в воду. Тот зашипел и погас. Псих убрал бычок в карман. Сталкер, который не мусорит, — мило. — Я прикован к свободе.       — Разве свобода — это не хорошо?       — Не тогда, когда ты хочешь кому-то принадлежать.       — Кому ты хочешь принадлежать?       — Ничему.       То есть — мне. Я же ничто.       Я проследил за его ладонью: он положил ее на согнутое колено, и я разглядел рисунки на его одежде и открытых участках рук. Это были собаки. Собаки, нарисованные от руки, по всем штанинам. Некоторые были большими и целыми, другие — скелетами, а некоторые — просто мордами. Бессистемно. На кистях у него были татуировки роз, выполненные черными, нечеткими линиями. Они были словно сплавлены вместе, как будто набросок, сделанный брызгами краски, но при этом все это идеально складывалось воедино и подходило его образу. Свободная одежда скрывала тело. Но если рядом с Думом тогда стоял именно он, Киран был высоким. Темные волосы были спрятаны под капюшоном, а глаза утопали в черных провалах пустых нарисованных глазниц.       — Зачем грим?       — Это и есть я.       — И кто ты?       — Киран. А ты кто?       — Кэдок.       Я не знал, какой смысл он извлек из моего имени, но он кивнул, принимая его как нечто большее, чем просто слово. Наверное, для него мое имя было моей сущностью — описанием моей личности, души и характера. Оно говорило ему, кто я, что я и каким ощущаюсь у него на языке. Он снова кивнул, и я почему-то принял это за одобрение — как будто он гордился мной за то, что я сам, без принуждения, назвал ему свое имя. Пусть знает, с меня же не убудет.       — Мне уже пора уходить, — сказал он.       — Куда?       — Не знаю.       Ладно. Я опустил взгляд на свои ноги. В черноте озерной воды их не было видно, но я чувствовал, как мокрый холод касается лодыжек.       — Я не плавал в этом озере с тех пор, как он умер. Боюсь, что оно утянет меня на дно и утопит — чтобы я оказался рядом с ним.       — Врешь. Ты не этого боишься. Ты боишься, что сам захочешь к нему.       Да, именно этого я и боялся. Что, если искушение окажется слишком сильным, и я позволю тьме озера тянуть меня вниз, пока тьма в голове не взяла бы верх? А если мне там понравится? Быть с Заном. Превратиться в ничто, чем я себя и чувствовал. Жить прошлым, потому что будущее невыносимо. А вдруг Зейду без меня будет лучше? Если он будет сам по себе, у него больше шансов выжить.       Что-то надвигалось. У Ред Ривер был Киран, у Генезиса — Арло, а Пайк-Вэлли стравливала нас из-за пропавшей девушки. Если Лоуэлл не найдут, рано или поздно вспыхнет война, но неизвестно, кто ударит первым и кто понесет большие потери. Смогу ли я защитить Зейда во всем этом, даже несмотря на нашу ненависть, или эта ненависть нас и погубит, потому что мы не сможем сосредоточиться на настоящей войне? Данте нас сливает?       Неопределенность давила. Но сидя здесь, с Кираном, у озера, в котором покоился Зандер, под растущей луной, пьяный от рома и пропитанный никотином, я чувствовал себя спокойнее, чем когда-либо.       — Ты знаешь что-нибудь об исчезновении Лоуэлл Брэндиш? — спросил я.       Как оказалось, я спросил пустоту. Киран испарился. Вместо него лежала новая пачка сигарет. Я поднял ее, щелкнул зажигалкой, подсвечивая внутреннюю сторону крышки — нет ли там надписей. Там было всего одно слово, и после него три точки.       Вдыхай…       Я понятия не имел, что это значит, но когда вернулся в Генезис и лег в постель, достал сигарету из пачки и увидел еще одно слово, написанное прямо на бумаге.       Хаос.       Сбитый с толку, я вытащил остальные. На каждой сигарете было написано по слову. Хаос. Безмятежность. Опасность. Смелость. Безопасность. Любовь. Страсть. Сожаление. Дрема.       Я убрал «хаос» обратно в пачку и закурил ту, на которой было написано «безмятежность». Откинулся на кровати, голый, в тепле, вдыхая безмятежность, пока не почувствовал ее в самых костях и не смог уснуть.