Обсидиан.

🎵 Amber Run “I Found” ​ «Ты можешь делать вид, что ничего не было, но сердце помнит. Оно помнит даже то, что разум давно похоронил». — Анна Гавальда Драко Малфой ненавидел коридоры Министерства. Каждое утро, ровно в половине одиннадцатого, она выходила из Отдела магического правопорядка с кружкой чая в руках. Гермиона Грейнджер. В неизменной мантии, с идеально уложенными волосами и взглядом, который скользил по нему, не задерживаясь. Она кивала. Коротко. Вежливо. Совершенно безразлично. И проходила мимо. А он застывал на месте, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Потому что она делала вид, что ничего не было. Будто тех месяцев в Хогвартсе не существовало. Будто он ей никто. Малфой-мэнор встретил его привычной тишиной и запахом старых денег. Драко шёл по анфиладе комнат, и каждый шаг отдавался эхом от мраморных полов, натертых до такого блеска, что в них можно было увидеть собственное отражение. Высокие сводчатые потолки терялись где-то в полумраке, люстры из богемского хрусталя мерцали тысячами огней, даже когда были погашены — в них просто отражался свет, проникающий сквозь витражи. Эльфы бесшумно скользили мимо, прижимаясь к стенам и кланяясь так низко, что их длинные носы касались пола. Один из них нёс поднос с только что сорванными в оранжерее орхидеями — такие же белые, как и та гостиная, куда Драко сейчас направлялся. Белая гостиная была любимой комнатой матери. Всё здесь — от мебели до стен — было выдержано в молочных, кремовых, слоновой кости оттенках. Лишь редкие акценты тёмного дерева напоминали, что это дом Малфоев, а не безликий будуар. Камин из белого мрамора, украшенный резными драконами, мягко потрескивал, хотя на улице было тепло. Нарцисса не выносила сквозняков. Она сидела в кресле у окна, держа в руках чашку такого тонкого фарфора, что сквозь стенки просвечивал янтарный чай. Её платье — струящийся шёлк цвета слоновой кости — делало её похожей на античную статую, только что ожившую магией. Светлые волосы уложены в безупречную причёску, ни одна прядь не смела выбиться. Даже здесь, дома, в кругу семьи, Нарцисса Малфой оставалась воплощением аристократического совершенства. Люций сидел напротив, в кресле с высокой спинкой, и перелистывал «Ежедневный пророк». При появлении сына он даже не поднял головы — только краешек газеты дрогнул, выдавая, что он заметил вошедшего. — Мать, отец, — Драко поклонился с той церемонностью, которой его учили с пелёнок. — Драко, дорогой, — Нарцисса улыбнулась, и в этой улыбке было столько тепла, сколько она никогда не позволяла себе на людях. — Садись. Тинки сейчас принесёт чай. — Не надо, матушка, я... — Садись, — повторила она мягко, но это было приказание. Он сел. Напряжение пульсировало где-то в висках, отдавалось в кончиках пальцев, которые он сжал в кулаки, чтобы не выдать волнения. В кармане мантии лежал конверт — тяжёлый, плотный, с сургучной печатью Хогвартса. — Что-то принёс? — Люций наконец опустил газету и посмотрел на сына. Взгляд серых глаз, таких же, как у самого Драко, был холодным и оценивающим. — Да, отец. — Драко вытащил конверт, стараясь, чтобы рука не дрожала. Протянул через стол. Люций взял конверт двумя пальцами, словно тот мог быть заразным, и не спеша вскрыл его перламутровым ножичком для писем. Достал табель, развернул, пробежал глазами по строчкам. Тишина в гостиной стала почти осязаемой. Даже огонь в камине, казалось, притих. — Второй на курсе, — произнёс Люций, и в голосе его не было ни одобрения, ни порицания — только констатация факта. — Кроме зельеварения? — Кроме зельеварения, — подтвердил Драко, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Там... там сложнее. Снейп слишком строг. — На первом месте, — Люций поднял глаза, и в них мелькнуло что-то опасное, — грязнокровка? Драко кивнул. Горло перехватило. — Грейнджер, — выдавил он. — Гермиона Грейнджер. Люций выгнул бровь — точь-в-точь как это делал сам Драко, когда хотел кого-то уничтожить взглядом. — И что это за... явление? — Зубрила, — выпалил Драко, и слова понеслись сами, быстрее, чем он успевал их контролировать. — Уродливая, с волосами, как у помела, и с глазами, как у жабы. Вечно лезет отвечать, тянет руку на каждом уроке. Думает, что она самая умная, потому что читает учебники на ночь. Грязнокровка, каких поискать. Ни манер, ни воспитания, ни... ничего. Нарцисса, до этого момента молча наблюдавшая за разговором поверх своей чашки, вдруг вскинула глаза. — Никогда так не говори, — сказала она тихо, но в этом тихом голосе звенела сталь. Драко замер. — Что? — «Грязнокровка», — отчеканила Нарцисса, словно пробуя слово на вкус и находя его отвратительным. — Это не этично. Никогда не позволяй ярости и гордыне застилать тебе разум настолько, чтобы ты переставал видеть реальность. — Матушка, но она... — Кто она? — перебила Нарцисса, ставя чашку на блюдце с едва слышным звоном. — Дочь дантистов. Магглов. Но она обыграла тебя в учёбе. И вместо того чтобы признать это и работать усерднее, ты сидишь здесь и поливаешь её грязью, пытаясь оправдать собственное поражение. Драко открыл рот, чтобы возразить, но мать не дала. — Она хорошенькая? — вдруг спросила она. — Что? — Девушка. Грейнджер. Она симпатичная? Драко почувствовал, как краска заливает щёки. Он ненавидел себя за эту реакцию, но ничего не мог поделать. — Я... не знаю. Наверное. Не смотрел. Нарцисса улыбнулась — той самой загадочной улыбкой, от которой у Драко всегда мурашки бежали по коже. Это была улыбка женщины, которая знала о жизни гораздо больше, чем показывала. — Запомни, сын, — сказала она мягко. — Ярость мешает видеть правду. А правда в том, что если она на первом месте, значит, она чего-то стоит. И вместо того чтобы ненавидеть, может быть, стоит понять — почему? Люций медленно поднял голову, и в его серых глазах мелькнуло что-то холодное и расчётливое. — Значит, на курсе ты второй, — протянул он, смакуя каждое слово. — После грязнокровки. После этой... девчонки. Нарцисса метнула на мужа предостерегающий взгляд, но Люций лишь усмехнулся уголком губ. — Но среди Слизерина ты всё равно первый, — продолжил он, и в голосе его зазвучали привычные нотки превосходства. — Это главное. Она никогда не сможет с тобой конкурировать по-настоящему. У неё нет ни связей, ни положения, ни фамилии. Законы нашего мира пишутся не такими, как она. Он откинулся на спинку кресла, поигрывая тростью с серебряным набалдашником. — Однако, — Люций прищурился, — если ничего не изменится в ближайшее время, она может стать проблемой. Для нас. Для всего нашего круга. Драко молчал, боясь проронить слово. — Запомни, сын, — голос отца стал тише, но от этого только весомее, — иногда самое лучшее, что мы можем сделать, — это наблюдать. Внимательно. Изучать тех, кто в будущем может доставить нам неприятности. Знать их слабости, их привычки, их... особенности. Это оружие посильнее любой магии. Он поднялся с кресла, поправил безупречно сидящую мантию и бросил на сына последний взгляд — холодный, оценивающий, но не лишённый одобрения. — Малфои всегда смотрят вперёд. Драко кивнул, чувствуя, как слова отца врезаются в память. Люций направился к выходу, но у двери обернулся, посмотрел на жену — и вдруг улыбнулся ей мягко, почти нежно. Такая улыбка была редкостью в этом доме, и Драко на мгновение показалось, что он видит что-то очень личное, не предназначенное для его глаз. — С вашего разрешения, — Люций слегка склонил голову в сторону жены, — я оставлю вас. Дела. Нарцисса ответила ему едва заметным кивком, и он вышел, бесшумно закрыв за собой дверь. --- Сентябрьское утро на платформе 9¾ гудело, как растревоженный улей. Паровоз «Хогвартс-экспресс» уже выпускал клубы белого пара, смешивающиеся с холодным воздухом. Студенты всех возрастов толпились у входа в вагоны, родители суетливо поправляли детям шарфы, давали последние наставления, обнимали на прощание. Этот учебный год обещал быть точно таким же, как предыдущий, — и в то же время Драко чувствовал: что-то изменилось. Что-то внутри него самого. Он стоял чуть поодаль от толпы, рядом с чемоданами, которые уже грузили в багажное отделение эльфы. Крэбб и Гойл, как всегда, торчали за спиной, но их присутствие сейчас раздражало больше обычного. Хотелось тишины. Хотелось просто смотреть. Взгляд сам собой скользнул по платформе, выхватывая знакомые лица: Уизли всей толпой суетились вокруг рыжего выводка, Поттер с каким-то тоскливым выражением прощался с дядей и тётей, которые, кажется, только и ждали момента, чтобы избавиться от него. И вдруг — стоп. Драко замер. Она стояла у самого края платформы, рядом с пожилой парой, которая явно была её родителями. Магглы. Это читалось в каждой мелочи: в слишком простой одежде, в неуклюжих попытках не выделяться, в том, как они смотрели на паровоз — с восторгом и лёгким испугом одновременно. Грейнджер. Гермиона Грейнджер. Отец гладил её по голове — жест такой простой и тёплый, что у Драко вдруг кольнуло где-то под ребрами. Мать обнимала её за плечи, что-то шепча на ухо, и Грейнджер улыбалась в ответ. Улыбалась. Драко невольно задержал взгляд. Мать была права. Чёрт бы её побрал, но она была права. Девушка оказалась... симпатичной. Более чем симпатичной. Тонкая, стройная, с длинными тёмными волосами, которые теперь — не растрёпанные, как в школе, а уложенные мягкими блестящими волнами — спускались почти до бёдер. Огромные карие глаза, когда она улыбалась, вспыхивали тёплым светом, а на левой щеке появлялась очаровательная ямочка. Драко поймал себя на том, что рассматривает её слишком пристально. Слишком... заинтересованно. — Чего уставился? — буркнул подошедший Забини, хлопнув его по плечу. — На кого-то смотришь? — Ни на кого, — слишком резко ответил Драко, отворачиваясь. Но краем глаза всё же заметил, как Грейнджер обняла родителей на прощание и решительно направилась к поезду, поправляя лямку рюкзака. Симпатичная, — против воли отметил он про себя. — Конечно, не такая ослепительная, как наши чистокровные, но... есть в ней что-то. Что-то необузданное. Живое. Дикое. Мысль ему не понравилась. Она была... неправильной. Опасной. Он тряхнул головой, прогоняя наваждение. — Я просто наблюдаю, — пробормотал он себе под нос, вспоминая наставления отца. — Ради будущего. Чтобы знать врага в лицо. Но где-то глубоко внутри, в том уголке души, который он никогда никому не показывал, Драко Малфой знал: это была не совсем правда. Совсем не правда. --- Через пару месяцев он уже знал о ней почти всё. Сначала он убеждал себя, что его наблюдения имеют научное обоснование — сбор информации, анализ потенциальных угроз, стратегическое планирование на будущее. Отец был прав: врага нужно знать в лицо. Но основания, на которых он строил эту теорию, давно рухнули, а он всё продолжал. Он знал, что она боится экзаменов — не просто волнуется, а по-настоящему боится, до дрожи в пальцах и бессонных ночей. Знал, что на метле она держалась с откровенным ужасом, вцепившись в рукоять так, будто это был спасательный круг, а её полёты больше напоминали попытки не убиться, чем спорт. Знал, что вовремя заткнуться она не умела совершенно — на уроках это бесило, но в библиотеке, когда она увлечённо объясняла что-то Поттеру, в этом появлялась какая-то странная, почти трогательная неуклюжесть. У неё не было подруг. Совсем. Она общалась с Лавандой и Парвати, но это было скорее соседство по комнате, чем дружба. Настоящая, тёплая, доверительная связь у неё была только с Поттером и Уизли. Младший Уизли иногда кидал на неё взгляды — такие, от которых у Драко почему-то сводило скулы, — но она никогда их не замечала. Ни разу. Он врал себе, что все эти наблюдения когда-нибудь пригодятся. Что фамильярность с Поттером, её маниакальная тяга к знаниям, её полное отсутствие светской гибкости — это информация, которая однажды станет оружием. Он врал себе так убедительно, что почти поверил. Но были вещи, которым он не мог найти оправдания даже в собственной голове. Например, он точно знал, что в хорошие дни, когда всё складывалось, когда она получала высший балл или просто светило солнце, она распускала волосы. И тогда тёмный шоколадный каскад спускался почти до бёдер, переливаясь на свету живым, тёплым блеском. Когда она злилась — по-настоящему, до скрежета зубов — волосы исчезали в небрежном пучке на затылке. Чем сильнее был гнев, тем выше взлетал пучок. В дни тотальной усталости, когда она заваливалась в библиотеку с красными глазами и трясущимися руками, волосы собирались в тугой узел на самой макушке — так высоко, что, казалось, ещё чуть-чуть, и они начнут летать сами по себе. Он ненавидел себя за то, что замечает это. Она пила чай без сахара. Кофе — тоже без сахара. Вообще, казалось, она жила на одном кофе. Он как-то подсчитал — в дни перед экзаменами она могла выдуть до десяти чашек. Десять. Если бы кофе исчез из Хогвартса, она бы просто сошла с ума. Или уснула — и больше не проснулась. Она училась с маниакальной одержимостью, но дело было не только в зубрёжке. Ей правда было интересно. Всё. Трансфигурация, чары, древние руны, даже история магии, которую никто не выносил. Она впитывала знания, как губка, и при этом умудрялась делать небольшие перерывы — ровно по часу каждый вечер. В эти часы она читала маггловские романы. Драко заметил это случайно. А потом начал следить уже специально. Он выяснил, какие книги она берёт в библиотеке, и начал читать их сам. Просто чтобы понять. Первым попался Ремарк. «Три товарища». Роман его впечатлил — оказалось, магглы тоже умеют писать так, что внутри всё переворачивается. Потом был «Граф Монте-Кристо». Не впечатлило. Слишком пафосно, слишком театрально. Месть — это хорошо, но Дюма явно переборщил. «Джейн Эйр» показалась историей про какую-то неудачницу, которая слишком долго страдала. Хотя где-то на середине он поймал себя на том, что переживает за эту самую Джейн, и это было чертовски неприятно. «Великий Гэтсби» вызвал симпатию — но не более. Богатый дурак, который убивался из-за женщины, не стоившей его мизинца. Драко решил, что это поучительная история о том, что нельзя ставить любовь выше достоинства. Но больше всего его зацепил Толстой. «Война и мир». Он читал её ночами, укутавшись в одеяло, и не мог оторваться. Оказывается, эти русские бедняки, которые тоже воевали, тоже любили, тоже теряли и тоже устраивали балы, были ему... близки. Это открытие озадачило и напугало одновременно. Со временем он поймал себя на том, что не представляет свой день без наблюдения за ней. Без того, чтобы мельком увидеть её в Большом зале, заметить, какой сегодня пучок, успела ли она выпить свой дурацкий кофе, читает ли что-то новое. Он делал вид, что всё это — случайность. Что его взгляды скользят по ней так же, как по остальным. Он искренне верил, что никто ничего не замечает. Особенно она. Особенно Грейнджер. Но по ночам, когда он перелистывал страницы очередного романа, который читала она, Драко Малфой позволял себе не врать. Хотя бы самому себе. --- Последняя плотина его самообмана рухнула неожиданно. Холодным зимним днём, когда все старшекурсники отправились в Хогсмид. Деревня была прекрасна в это время года — укутанная снегом, с гирляндами огней, мерцающих в каждом окне, с запахом жареных каштанов и имбирного печенья, плывущим из «Сладкого королевства». Студенты толпились у витрин, заходили в «Три метлы» погреться сливочным пивом, хохотали, кидались снежками и наслаждались редким днём свободы. Драко шёл в компании своих: Пэнси цеплялась за руку Тео, Блейз разглагольствовал о чём-то с видом заговорщика, а Крэбб и Гойл послушно топали сзади, нагруженные пакетами с покупками. — Мужики, — Блейз понизил голос до таинственного шёпота, — я узнал кое-что. Старшекурсники рассказали. — Если это очередная история про привидение в туалете, я уйду, — лениво отозвался Тео. — Лучше. Под магазином мадам Пуффен есть тайный ход. Старый, ещё с тех времён, когда здесь была контрабанда. А теперь... — он сделал многозначительную паузу, — теперь поколения слизеринцев используют его для наблюдения. — Для наблюдения за чем? — невинно поинтересовалась Пэнси. — За покупательницами, — Блейз ухмыльнулся во все тридцать два зуба. — Там идеальный обзор на примерочные и на зал с нижним бельём. Говорят, вид открывается потрясающий. Пэнси закатила глаза. — Ты невыносим, Забини. — Я практичен. Драко, ты со мной? Драко пожал плечами. Ему было всё равно. Почти всё равно. Они оставили девчонок у витрины с косметикой (Пэнси всё-таки решила поучаствовать в прикрытии) и нырнули в неприметную дверь между магазинами. Лестница скрипела, пахло сыростью и старым деревом, но Блейз уверенно вёл их вперёд. Комната наверху оказалась маленькой, пыльной и с зарешеченным окном, выходящим прямо в торговый зал. Отсюда было видно всё: стойки с кружевами, шёлковые халаты, разложенные на прилавках, и примерочные кабинки, занавешенные тяжёлой тканью. — Ну как? — прошептал Блейз, прильнув к решётке. — Я же говорил. Драко нехотя подошёл ближе и заглянул вниз. В зале было полно девушек. Пуффендуйки перебирали стопки шерстяных чулок, когтевранки спорили о фасонах корсетов, а у дальнего прилавка стояли Лаванда и Парвати, оживлённо жестикулируя. Но той, кого он искал, не было. Драко сам не заметил, как выдохнул с облегчением. Или с разочарованием? Он уже перестал понимать. — Скукота, — протянул Блейз через полчаса. — Ничего интересного. Одни пуффендуйки в шерстяных носках. — Ты ожидал стриптиза? — лениво поинтересовался Тео, листая какой-то журнал, который нашёл в углу. — Я ожидал хоть чего-то, — обиженно отозвался Блейз. — Ладно, мужики, сворачиваемся. В следующий раз придём пораньше, пока тут ещё есть на что смотреть. Они уже начали собираться, когда Драко задержался у выхода. — Идите, я догоню, — бросил он, доставая платок. — Что, обувь решил почистить? — хмыкнул Блейз. — Малфой, ты невыносим. — Иди уже. Драко присел на корточки и принялся старательно оттирать едва заметное пятнышко с идеально начищенного ботинка. В катакомбах было грязно, а выйти оттуда с пыльной обувью — это ниже его достоинства. Он уже почти закончил, когда услышал голоса. Они доносились откуда-то снизу, но теперь звучали отчётливо — видимо, девушки подошли прямо под вентиляционное отверстие. — Послушай, — говорил один голос, и Драко замер, узнав рыжий тембр Уизли, — нам нужно тебе подобрать нормальное бельё. Потому что ты не можешь до старости ходить в бабушкином. — Джинни! — возмутился второй голос. И Драко перестал дышать. — Необязательно, чтобы кто-то его увидел, — продолжала Джинни. — Просто когда у тебя будет плохое настроение, ты сможешь надеть его даже под школьную форму. И почувствуешь себя... ну, женственнее, понимаешь? — Я и так себя чувствую женственной, — буркнула Гермиона, но в голосе слышалась неуверенность. Драко заставил себя подняться. Надо уходить. Немедленно. Но ноги не слушались. Он подошёл к решётке и посмотрел вниз. Джинни уже тащила Гермиону к стойке с бельём. В руках у неё был ярко-красный кружевной комплект, такой вызывающий, что у Драко пересохло во рту. — Вот! — торжествующе заявила Джинни. — Это тебе пойдёт. — Я не могу такое носить, — запротестовала Гермиона, отшатываясь. — Можешь. Хотя бы чёрное возьми. Телесное — скука. Давай чёрное, классика. Гермиона сдалась. Взяла в руки чёрный комплект — скромнее красного, но всё равно... Драко сглотнул. — Всё, иди мерь, — Джинни подтолкнула её к примерочным. — Я не хочу мерить! Давай просто купим. — Нет. Иди померь. И вот это тоже возьми, — Джинни сунула ей в руки красный. — Раз уж ты там будешь, померяй оба. Гермиона что-то проворчала, но скрылась за тяжёлой занавеской. Через секунду оттуда высунулась рука и забрала красный комплект. Джинни встала напротив, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. — Ну как там? — спросила она через минуту. — Нормально, — донеслось из-за шторки. — Покажи! — Я не буду показывать! — Ну покажи! Здесь никого нет, только я и ты. И Джинни резко дёрнула занавеску. Драко увидел. Сначала он, оцепенел. Первым отреагировало тело, На одно мгновение, которое растянулось в вечность. Гермиона стояла в чёрном кружевном белье, и оно сидело на ней так, что у Драко перехватило дыхание. Тонкая талия, округлые бёдра, длинные волосы, рассыпавшиеся по плечам, и это выражение лица — смущённое, сердитое, но в то же время... прекрасное. Она вскрикнула и задвинула шторку. — Джинни! — Ой, да ладно, — захихикала рыжая. — Я же говорю — идёт. Бери оба. — Я тебя убью! Драко стоял, прижавшись лбом к холодной решётке, и не мог пошевелиться. Всё, что он думал раньше — что он наблюдает за врагом, что собирает информацию, что это стратегия, — всё это рассыпалось в прах. Это не была стратегия. Это не было наблюдение. Он просто... увлёкся. Сильно. Безнадёжно. Его тело отозвалось на эту мысль мгновенно — жаром, пульсом, предательской дрожью в пальцах. Он хотел её. Вот так просто. Вот так сложно. Все признаки были на лицо… вернее не совсем на лицо, словно Селазару он был в  мантии, которая скрывал его возбуждение. Стояк был, честно скажем каменный, он знал, чем заемся вечером…. И это было катастрофой. — Малфой! — донеслось снизу. — Ты там уснул? Блейз. Драко с силой оттолкнулся от решётки, заставил себя отвернуться. — Иду, — хрипло ответил он. Внизу Джинни и Гермиона уже уходили к кассе. Гермиона что-то возмущённо говорила, размахивая пакетами. Она была прекрасна даже в гневе. Особенно в гневе. — Малфой! — Иду, я сказал. Он спустился по скрипучей лестнице, вышел на улицу, в холод, в снег, в спасительный морозный воздух. Блейз ждал его с понимающей ухмылкой. — Ну что, налюбовался? — Заткнись. — Ладно-ладно, — Блейз поднял руки. — Только знаешь, Малфой... ты бы видел своё лицо. Там всё написано. — Ничего не написано. — Конечно. — Блейз хлопнул его по плечу. — Пошли. Пэнси, наверное, уже сожрала весь «Сладкий королевство» без нас. Драко кивнул и пошёл следом. Но в голове у него было только одно. Чёрное кружево. И её глаза. Он врал себе так долго. Так убедительно. Но теперь, стоя на зимней улице Хогсмида, вдыхая морозный воздух, Драко Малфой наконец признался самому себе. Это не было стратегией. Это была катастрофа. В Министерстве она была для него ледяной статуей. Кивала, проходила мимо, и ни разу не дрогнул ни один мускул на её лице. Это бесило. Это сводило с ума. Это заставляло его хотеть подойти, схватить за плечи, встряхнуть и закричать: «Ты помнишь? Помнишь, как ты плакала у меня на груди? Помнишь, как говорила, что любишь? Как ты можешь притворяться, что ничего не было?» Но он не подходил. Слишком гордый. Слишком боялся снова увидеть в её глазах ту пустоту. Вместо этого он следил за ней. Сначала случайно — увидел в маггловском Лондоне, спрятался за газетным киоском и смотрел, как она смеётся с друзьями. Потом уже намеренно — ездил за ней в книжный магазин, стоял в очереди в супермаркете, прятал лицо за капюшоном и слушал её разговоры по телефону. Это было мерзко. Это было неправильно. Он знал. Но это было единственное, что у него осталось. Неделю назад он услышал, как она покупает билеты на какой-то маггловский фестиваль. — …в Стоунхендже… день Навасарда… билеты ещё есть… Навасард. Слово кольнуло где-то в груди. Откуда он его знал? Почему оно отозвалось странной тоской? Драко взял билет через пять минут после неё. И вот он здесь, среди орущей музыки, мигающих лазеров и тысяч чужих людей. Смотрит, как она танцует с подругами — в чёрном корсете, с распущенными волосами, в которых пляшут огни. Она смеётся, запрокинув голову, и у него перехватывает дыхание. Он ненавидит её за это. За то, что она может быть счастлива.