Обсидиан.

Эпиграф: «Камень помнит даже то, что люди забывают» — пословица Наири Трек: Ruelle — «War of Hearts» --- Она сидела в самом дальнем углу читального зала Кембриджской университетской библиотеки, там, где тяжёлые дубовые столы отполированы локтями поколений, а зелёные лампы с абажурами отбрасывают на страницы тёплый, уютный свет, который совсем не вязался с тем ледяным ужасом, что она читала. Пахло старой бумагой, пылью и временем — тем особенным запахом, который бывает только в настоящих библиотеках, где книги помнят руки, переворачивавшие их столетия назад. Стопка фолиантов перед ней выросла до неприличных размеров — молодой историк, который принёс ей третью за сегодня чашку кофе, дважды оглянулся, проходя мимо, и в его взгляде читалось не столько любопытство, сколько профессиональная ревность: кто эта девушка, почему она читает быстрее, чем он успевает приносить литературу? Гермиона не спала третьи сутки. После возвращения от Норы она не могла находиться в своей квартире. Там всё напоминало о нём — запах кедра, который, казалось, въелся в стены, хотя он не появлялся уже несколько дней; пустая кружка на столе, из которой он пил чай в то утро, когда сидел на её кухне в шесть утра и смотрел на неё так, будто видел впервые; подушка на диване, где он сидел, всё ещё хранившая вмятину. Она сбежала в Кембридж, в маггловский мир, где можно было спрятаться за фактами, датами, сухими строчками научных трудов, где не было места чувствам. Если я пойму, что там произошло на самом деле, если разложу это по полочкам, как отчёт в Министерстве, может быть, перестанет так болеть. Она читала всё подряд, лихорадочно, жадно, как будто от этого зависела её жизнь. Историю древнего Наири в III–IV веках, когда на этой земле сталкивались интересы великих империй, когда старые боги уступали место новой вере, когда кровь лилась рекой. Легенды о храме Гарни — единственном языческом храме, уцелевшем после принятия христианства, с его двадцатью четырьмя колоннами по числу часов в сутках и девятью ступенями, заставлявшими каждого поднимающегося невольно склонять голову. Культ бога Михра — Митры, рождённого из скалы, бога солнца, чьими невестами становились жрицы, дававшие обет безбрачия. Римское присутствие в Закавказье, легионы, дислоцированные на границах империи, легаты, которые привозили с собой не только мечи, но и запах кедра — древесины, из которой строили храмы и которой умащивали тела. И царя Трдата III — фигуру трагическую и противоречивую, который в 301 году провозгласил христианство государственной религией, сделав свою землю первой христианской страной в мире, и который, по легенде, пощадил храм Гарни только благодаря мольбам своей сестры Хосровдухт. Чем больше она читала, тем холоднее становилось внутри. Пальцы, перелистывающие страницы, дрожали, хотя в зале было тепло. В книге историка XIX века, который ссылался на более древние хроники, утерянные в оригинале, но сохранившиеся в поздних списках, описывалась казнь жрицы по имени Анаит, обвинённой в связи с римским легатом. Дата — 301 год. Место — храм Гарни. Способ казни — сожжение заживо. Там даже упоминалось имя легата — Гай Корнелий, молодой патриций из знатного рода, направленный императором для переговоров с царём. — Гай, — выдохнула она, и голос прозвучал хрипло, чуждо в тишине читального зала. — Его звали Гай. Она закрыла книгу и несколько минут просто сидела, глядя в одну точку. Это было доказательством. Их жизнь — не сон, не фантазия, не галлюцинация под гипнозом. Это была реальность. Кто-то записал это в хроники. Кто-то счёл эту историю достаточно важной, чтобы сохранить для потомков. Кто-то помнил. — Мне нужно поговорить с кем-то, — сказала она пустому читальному залу, и эхо её голоса отразилось от высоких сводчатых потолков. — Немедленно. Она вышла из библиотеки во внутренний дворик, где редкие прохожие курили, уткнувшись в телефоны, и никто не обращал внимания на девушку в странном длинном пальто, которая достала из кармана палочку. Для магглов это была просто палочка для еды или сувенир — они не видели, не замечали, не хотели замечать. Серебристая выдра выскользнула из палочки бесшумно, покружила вокруг неё, переливаясь в лучах осеннего солнца, и замерла в ожидании. — Передай в Отдел кадров Министерства магии, — сказала Гермиона чётко, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожала. — Грейнджер, Гермиона. Руководитель Отдела магического правопорядка. Беру отпуск за свой счёт по состоянию здоровья на неопределённый срок. Подтверждение пришлю совой. Выдра кивнула — это было странно, смотреть на собственный Патронус, отдающий распоряжения — и исчезла, растворившись в воздухе, оставив после себя лишь лёгкое серебристое мерцание. Она выдохнула, и этот выдох вышел таким глубоким, будто она не дышала все три дня. — С ума сойти, — прошептала она. — Я только что бросила работу ради призрака из IV века. --- Они встретились в маленьком кафе в Косом переулке, которое держала пожилая ведьма из Уэльса и где никто никогда не обращал внимания на посетителей — здесь можно было рыдать в голос, смеяться до истерики или сидеть с каменным лицом, глядя в одну точку, и тебе бы принесли чай и сочувственно кивнули, не задавая вопросов. Джинни пришла с заплаканными глазами — Джеймс пошёл в школу, в Хогвартс, и она скучала так, как скучают матери, впервые отпустившие детей в большую жизнь. Но при виде Гермионы её лицо изменилось — профессиональное чутьё журналистки и старой подруги включилось мгновенно. — Ты выглядишь ужасно, — сказала Джинни без предисловий, садясь напротив и забирая у неё чашку с остывшим чаем. — Садись и рассказывай. И не смей врать. Гермиона рассказала всё. Про обсидиан, который она купила в маггловской лавке, сама не зная зачем. Про фестиваль в Стоунхендже, где она впервые за долгие годы почувствовала себя живой. Про Нору — гадалку, которая оказалась совсем не гадалкой. Про кровь, смешавшуюся на чёрном камне, и про магию, которая сошла с ума. Про палочку, выкидывающую аврорские заклинания. Про то, как они с Драко искали Нору, ехали в поезде, молчали, спорили, смеялись. И про Наири. Про жрицу Анаит в белых одеждах, расшитых золотом. Про римского легата Гая, от которого пахло кедром. Про тайные встречи в Симфонии камней, среди базальтовых призм, где ветер пел на разные голоса. Про костёр, на котором они сгорели заживо, глядя друг другу в глаза и клянясь найти в следующей жизни. Джинни слушала, не перебивая, только крутила в руках чашку с давно остывшим чаем, и лицо её было совершенно непроницаемым. Когда Гермиона закончила — голос сел, в горле пересохло, а на глазах выступили слёзы, которые она сдерживала три дня, — Джинни помолчала, а потом сказала тихо: — Ты знаешь, что мы все догадывались? — О чём? — Гермиона подняла на неё глаза, красные, опухшие, совершенно не такие, какими должна смотреть начальник Отдела магического правопорядка. — О вас с Малфоем. — Джинни посмотрела на неё в упор, и в этом взгляде не было ни капли осуждения, только бесконечная усталая мудрость старшей подруги. — Ещё в школе. После войны, когда ты делала вид, что его не существует, это было слишком наигранно. Слишком… старательно. Никто так не делает, если человек тебе действительно безразличен. — Я не… — Ты покраснела, — перебила Джинни. — Ты всегда краснеешь, когда врёшь. И когда думаешь о нём. Даже сейчас, когда рассказываешь про какой-то там IV век. Гермиона закрыла лицо руками. Ладони были холодными, хотя в кафе топили от души. — Это был не просто школьный роман, Джинни. Мы… я не знаю, как это объяснить. Он был во мне. С самого начала. Как будто часть меня всегда знала, что он где-то есть, что он идёт ко мне через время, через пространство, через все эти дурацкие жизни. — А сейчас? — Сейчас я не знаю, что между нами. — Она подняла глаза, и в них плескалась такая боль, что Джинни инстинктивно протянула руку и сжала её пальцы. — Мы видели, как умирали друг у друга на руках. Четыре раза. В одной только Наири. Я чувствовала, как огонь лижет мои ноги, и смотрела на него, и он улыбался мне. Улыбался, Джинни! И при этом… мы не можем быть вместе. Что-то мешает. Всегда что-то мешает. — Что именно? — В Наири нам мешали жрецы и царь. В Америке, которую мы ещё не видели, наверное, будет война или ещё какая-нибудь гадость. А в этой жизни… — Она запнулась, подбирая слова. — В этой жизни мешаем мы сами. Я не знаю, как к нему подойти. Я не знаю, что сказать. Я боюсь, что если сейчас сделаю шаг, всё рухнет. Снова. Джинни молчала долго. Так долго, что Гермиона уже решила, что она сейчас встанет и уйдёт, скажет, что это не её дело, что у неё свои проблемы, Джеймс в школе, муж вечно на работе… Но Джинни вдруг улыбнулась — той самой улыбкой, которой она улыбалась на поле для квиддича, когда Гарри ловил снитч, и сказала: — Знаешь, что я думаю? — Что? — Что любовь — это не когда легко. Это когда несмотря ни на что. Несмотря на войну, на смерть, на чужих жрецов с факелами, на собственный страх. Если вы прошли через огонь, через сожжение заживо, через столетия — значит, есть что-то большее, чем просто «нравится», чем просто «удобно», чем просто «спокойно». — И что мне делать? — Не убегать, — твёрдо сказала Джинни, и в голосе её зазвенела сталь, которую она унаследовала от матери. — Ты всегда бежишь, Гермиона. От чувств, от боли, от правды. Ты закапываешься в книги, в работу, в отчёты. В этот раз — останься. И посмотри, что будет. Гермиона молчала, переваривая. А потом, неожиданно для себя самой, вспомнила. --- Шестой курс. Библиотека Хогвартса. Она сидела в дальнем конце зала, за стеллажом с древними рунами, откуда открывался вид на его любимый стол. Он приходил всегда в одно и то же время, раскладывал книги, делал вид, что читает. А она смотрела. Как он накручивает прядь волос на палец, когда думает, что никто не видит. Как хмурится, когда попадается сложный параграф. Как иногда поднимает глаза и смотрит прямо в её сторону, и она отводит взгляд слишком быстро, делая вид, что увлечена древнеанглийским. И каждый раз клянётся себе, что это в последний раз, что это просто… наблюдение. За врагом. За тем, кто когда-нибудь может стать опасным. Ложь. Наглая, отчаянная ложь, которую она повторяла себе годами. Она смотрела на него, потому что не могла не смотреть. Потому что в тишине библиотеки, когда никто не видел, она позволяла себе чувствовать то, что в коридорах и классах зажимала в кулак. Его взгляд, который иногда ловил её, был таким же жадным, таким же украденным. И оба делали вид, что ничего не происходит. Что между ними ничего нет. Она ненавидела себя за это. И всё равно возвращалась. Снова. И снова. Гермиона моргнула, прогоняя видение. Джинни смотрела на неё с понимающей улыбкой, которая бывает только у тех, кто сам прошёл через это. — Вспомнила что-то? — Да. — Гермиона улыбнулась сквозь слёзы. — Мы были детьми. Глупыми, напуганными детьми, которым досталась война, которой они не заслужили. И при этом… мы любили. По-настоящему. Не потому что надо, не потому что удобно, а потому что не могли иначе. — А сейчас? — Сейчас я не знаю, что чувствую. Слишком много всего навалилось. Слишком много смертей. Слишком много жизней. Я устала, Джинни. — Тогда не думай. — Джинни сжала её руку. — Просто чувствуй. Когда придёт время — поймёшь. --- В Малфой-мэноре было холодно. Не физически — камины топили исправно, домовые эльфы следили за температурой с маниакальной тщательностью. Холодно было по-другому. Той особенной промозглой пустотой, которая бывает в домах, где слишком долго жили люди, не умеющие любить. Драко не мог находиться здесь. После возвращения от Норы он бродил по комнатам, как призрак, трогал старые вещи — серебряные подсвечники, которыми никто не пользовался лет двадцать; портреты предков, смотревших на него с высокомерным презрением; книги в кожаных переплётах, которые отец коллекционировал, но никогда не читал. И думал об одном. Она сгорела заживо. Ради меня. Она стояла на костре и улыбалась мне, потому что я был там, в толпе, и она меня видела. На третью ночь он не выдержал. Метла нашлась в той же кладовке, где лежала двадцать лет. Старая, ещё школьная, но надёжная. Он вылетел в окно, не открывая створок — просто просочился сквозь стекло, как призрак, и рванул в ночь. Ветер бил в лицо, трепал волосы, выдувал из головы лишние мысли. Лондон внизу горел миллионами огней, равнодушный к его боли. Он летел низко, над крышами, и думал только об одном: она там, где-то там, под одной из этих крыш. Приземлился на плоской кровле дома напротив её квартиры. Сел, свесив ноги в пустоту, и уставился на тёмные окна. Шторы были задёрнуты, но он знал, что она там. Чувствовал. Связь в груди пульсировала ровно, спокойно — она не спала, но и не металась. Просто сидела и думала. О нём? О них? Об Анаит и Гае? Он закрыл глаза и позволил памяти накрыть себя. --- Драко Малфой ненавидел День святого Валентина. Считал это бесполезным праздником, чертовой фикцией, главным способом ювелирных домов нажиться на чужой глупости. По-настоящему влюбленные считали себя обязанными доказывать свою привязанность. Уже состоявшиеся пары делали вид, что они счастливы быть вместе. Например, отец даже не выбирал матери подарок — кто-то из помощников отправлял в Мэнор букеты алых роз и несколько бархатных коробочек с драгоценностями. Мать деланно удивлялась, говорила, что это чересчур, а потом забирала всё. Но во всём Хогвартсе так думал только Драко Малфой. С утра у всех было возбуждённое настроение. Девушки, наряженные, приходили уже на завтрак. Парни волновались. В Большом зале был переполох. Утром подали праздничный завтрак, сам зал украсили более чем вульгарно — розовыми шарами и сердечками, от которых у Драко начинала болеть голова. Он кинул взгляд на стол Гриффиндора. Она сидела между Лавандой и одной из близняшек, Драко их не различал. Выглядела она… слишком красивой. Волосы, обычно растрёпанные, сегодня были убраны в сложную причёску, открывая шею. Несколько верхних пуговиц рубашки расстёгнуты — он заметил это сразу, потому что смотреть на что-то другое было невозможно. А когда она встала с места, он увидел, что юбка стала короче, а школьные туфли — на каблуках. Небольших, но разница была очевидна. И ещё очевидно было, что она нанесла макияж — губы чуть ярче, глаза чуть темнее, щёки чуть розовее. Драко понравилось, как она выглядит. До скрежета зубовного понравилось. И от этого хотелось разнести всё вокруг. С Гриффиндором у них сегодня была одна пара. Пока началась трансфигурация, Малфой извёлся, выслеживая её, отбиваясь от настойчивых девчонок и их намёков. Он был ещё грубее, чем обычно. Пэнси получила такое «отвали», что обиделась до конца недели. Блейз только усмехался, понимающе поднимая бровь. МакГонагалл ещё не было в классе. Все хихикали. В воздухе наколдовали блестящую пыль, которая оседала на волосах, на плечах, на ресницах. Рыжий урод поменялся с Поттером местами и, видимо, специально в этот день решился сесть с Грейнджер. Она просто улыбнулась. Драко сел за последнюю парту, развернувшись так, чтобы видеть её профиль. Взгляд был ледяным. Пальцы сжимали перо так, что оно хрустнуло. Только слепой не заметил бы, как он каждые несколько минут смотрит в её сторону. Как поворачивается, когда она смеётся. Как замирает, когда Уизли заправляет ей прядь за ухо. Драко тогда сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. МакГонагалл рассказывала какую-то тему, потом поняла, что никто не в состоянии слушать, и в итоге решила отпустить их пораньше. — Сегодня день святого Валентина. Я понимаю ваш возраст и состояние. Тем более главная часть дня уже не за горами. Пользуйтесь, можете обменяться валентинками, подарками. Конечно, я всё это не одобряю, но это старая традиция, которая поддерживается в Хогвартсе уже много лет. Счастливого вам праздника. С этими словами она покинула кабинет с выражением строгого одобрения, оставив за собой шлейф магической пыльцы. Гвалт начался моментально. Все быстро собрали вещи и отправились в Большой зал. Там было ещё шумнее, украшений прибавилось. Розовые ленты свисали с потолка, сердечки парили в воздухе, а над учительским столом висела огромная хрустальная люстра в виде ангела, стреляющего золотыми искрами. Все расселись, и вокруг начали летать совы, принося подарки от воздыхателей, которые оказались за пределами Хогвартса. Драко получил сразу двенадцать писем и четыре посылки. Он даже не открыл ни одной — сунул всё в сумку, не глядя. Потом однокурсники начали дарить друг другу валентинки. Школьная любовная почта разносила конверты, и Крэбб с Гойлом, как два здоровенных почтальона, таскали их целыми стопками. Крэбб что-то толкнул его локтем, показывая на Гриффиндорский стол. Драко поднял глаза. Рыжий ублюдок — Уизли — шёл через весь зал. В руках у него был букет алых роз, такой огромный, что он едва помещался в руках. Наверное, опустошил полмагазина. Уши пылали, как два сигнальных огня, дышал тяжело, но нёсся напролом, сбиваясь с ног, наступая на собственные манжеты. Драко сжал зубы так, что хрустнула челюсть. Пальцы вцепились в край стола. Уизли остановился перед Грейнджер. С придыханием протянул цветы. Что-то забормотал — Драко не слышал слов, только видел, как дрожат его руки, как он сглатывает, как краснеет ещё сильнее. Она смотрела на букет, потом на Уизли. Вокруг зашептались. — …встречаться… — донеслось откуда-то. — Давай! — крикнул кто-то. — Скажи да! Гриффиндорцы захлопали. Лаванда Браун, кажется, плакала, уткнувшись в плечо Парвати. Даже Поттер улыбался, как идиот, поправляя съехавшие очки. Уизли выдохнул. Она взяла букет. Алые лепестки коснулись её щеки, и на секунду она стала похожа на картину — девушка с розами, смущённая, красивая, недосягаемая. Мельком взглянула на Драко. На секунду, на одно короткое движение ресниц, в котором было столько, что у него перехватило дыхание. — Рон, ты мой друг, — сказала она тихо, но так, что в зале стало слышно каждое слово. — Спасибо за цветы. Они прекрасны. Но я не могу быть с тобой. Прости. Уизли побледнел, потом покраснел, потом, кажется, хотел провалиться сквозь землю. Кто-то ахнул. Кто-то зашипел. Но она стояла спокойно, держа розы в руках, и улыбалась ему — нежно, почти по-матерински. — Я всё понимаю, — выдавил Уизли и ретировался так быстро, что наступил на собственную мантию и едва не улетел кубарем. Гриффиндорцы загудели. Кто-то посочувствовал, кто-то засмеялся. Лаванда уже вытирала слёзы, но теперь от смеха. А Драко сидел, вцепившись в край стола, и чувствовал, как внутри разливается что-то горячее, почти болезненное. Она не сказала «да». Она сказала «нет». — Слабая компенсация, — прошипел он себе под нос. Блейз хмыкнул. — А ты хотел, чтобы она сказала «да»? — Заткнись. Но внутри всё пело. --- Вечером, когда гостиная опустела, он достал маленькую бархатную коробочку, которую прятал в сундуке две недели. Открыл. Внутри лежала серебряная цепочка с крошечным кулоном — созвездие Лебедя, выложенное мельчайшими бриллиантами. Он заказал её у гномов ещё в январе. Зачем? Не знал. Просто не мог не заказать. Он вышел из гостиной, надел мантию-невидимку и направился к башне Гриффиндора. Она сидела на подоконнике в пустом коридоре третьего этажа — том самом, где они иногда случайно «сталкивались». Одна. Без подруг, без букета. Смотрела в окно на звёзды. Он снял мантию. Она не удивилась. — Ты чего здесь? — спросила она хрипло. — А ты? — Воздухом дышу. Он подошёл ближе. Протянул коробочку. — Что это? — Открой. Она открыла. Серебряная цепочка вспыхнула в лунном свете. Лебедь, расправивший крылья над россыпью звёзд. — Ты… — она подняла на него глаза. — Ты серьёзно? — Ненавижу этот праздник, — сказал он, глядя в сторону. — Идиотский, придуманный для идиотов. Но… я подумал… ты можешь добавить это в свою коллекцию. Она смотрела на него долго. Так долго, что он уже пожалел, что пришёл. А потом она вытащила из кармана мантии точно такую же бархатную коробочку. — Я тоже ненавижу этот праздник, — сказала она, протягивая ему. — Но… у меня тоже есть кое-что. Он открыл. Серебряная цепочка. Созвездие Дракона. Они смотрели друг на друга. В его руке был Лебедь. В её — Дракон. — Ты… — начал он. — Заткнись, — перебила она. Она подошла ближе. Взяла его цепочку, встала на цыпочки и надела ему на шею. Пальцы дрожали, дыхание касалось его подбородка. Он смотрел на её губы. — Ты невыносим, — прошептала она. — Ты тоже. Он взял её цепочку, надел ей на шею. Провёл пальцами по застёжке, задержался на ключице. — Я думал, ты с Уизли, — сказал он. — Он мой друг. — Я не хочу быть твоим другом. Она подняла голову. В её глазах плескалось что-то тёмное, жаркое, то самое, от чего у него всё переворачивалось внутри. — А кем ты хочешь быть? — Тем, кто будет тебя целовать, когда никто не видит. Тем, кто будет сходить с ума, когда ты рядом. Тем, кто не позволит тебе быть ни с кем другим, потому что я эгоистичный говнюк и плохой человек. — Я знаю, — выдохнула она. — И ты всё равно здесь. — Всё равно. Она потянулась к нему. Он встретил её губы своими — жадно, грубо, так, как хотел весь этот долбанный день. Она ответила сразу. Её пальцы вцепились в его волосы, он прижал её к стене, и она не сопротивлялась. Ни капли нежности, ни капли робости. Только злость, только желание, только это бесконечное «наконец-то». — Я хочу тебя, — прошептал он ей в губы. — С самого первого курса. Ты даже не представляешь, как я хочу тебя. — Представляю, — выдохнула она. — Потому что я хочу тебя так же. — Ты моя, — сказал он, и это прозвучало как приговор. — Я не отпущу тебя. Никогда. Я буду следить за тобой, ревновать, сходить с ума. Я самый ужасный человек, которого ты могла выбрать. — Я знаю, — прошептала она, касаясь губами его шеи. — И ты всё равно выбрала меня. — Выбрала. Он поцеловал её снова. И в этом поцелуе были все годы, которые они потеряли. И все, которые ещё могли быть. --- Драко открыл глаза. Луна висела низко над городом, заливая крыши серебряным светом. Окна напротив по-прежнему были тёмными, но он чувствовал — она там. И она тоже вспоминает. Где бы я ни был, что бы ни случилось, я найду тебя. В этой жизни. В следующей. Во всех. Он достал палочку. Серебристая лиса выскользнула из неё бесшумно, покружила в воздухе, переливаясь в лунном свете. — Найди Гермиону Грейнджер, — сказал он тихо, но твёрдо. — Передай ей: «Мне нужно поговорить. Серьёзно. Где и когда скажешь. Пожалуйста». Лиса кивнула и исчезла, растворившись в ночи. Он остался сидеть на крыше, глядя на тёмные окна, и ждал. --- Она только переступила порог своей квартиры, когда в гостиной материализовалась серебристая лиса. Голос Драко — тихий, уставший, до невозможности искренний, лишённый обычной насмешливой интонации: «Мне нужно поговорить. Серьёзно. Где и когда скажешь. Пожалуйста». Она смотрела на лису, застывшую в воздухе, и сердце её колотилось где-то в горле, заглушая все остальные звуки. — Завтра, — сказала она вслух, и голос прозвучал хрипло, как будто она не говорила несколько дней. — В полдень. У Норы. Я договорюсь. Лиса кивнула — это было странно, видеть его Патронус, отдающий распоряжения — и исчезла, оставив после себя лёгкое серебристое мерцание. Гермиона опустилась на диван, на то самое место, где он сидел в то утро, и закрыла глаза. Перед внутренним взором проносились лица, как в калейдоскопе. Анаит в белых одеждах, стоящая на костре и улыбающаяся сквозь слёзы. Гай в толпе, скрывающий лицо под капюшоном, но она видела его глаза — серые, с золотыми крапинками, полные такой любви, что это было сильнее огня. Он в Выручай-комнате, гладящий её по волосам. Он на крыше её дома в шесть утра, мокрый после дождя, с растерянным взглядом, говорящий: «Я не знаю, зачем я здесь». — Мы справимся, — прошептала она в пустоту квартиры. — Должны. За окном шумел вечерний Лондон, равнодушный к её боли, к её надежде, к её любви. Где-то там, на другой крыше, сидел он. Их сердца бились в унисон. --- Конец тринадцатой главы.