Мною написанный граф

Ночь минула на диво тихо, однако вместо сна царила беспросветная пустота, и ни единая дума не желала посетить главу. Поутру всё стало ощущаться так, будто некая незримая сила управляет каждым движением, словно он здесь — лишь марионетка, а каждый шаг его был прочитан задолго до того, как он что-либо предпринял. Вечное же чувствие чужого присутствия стоило лишь помянуть, как тотчас шею обдавало теплом, а тело наливалось свинцовою тяжестью. Граф Майкл с младенчества привык видеть толпы разного люда; по единому лишь взгляду он читал помыслы и угадывал, что терзает душу другого человека. Бесконечная череда передвижников, сменявшихся по истечении испытательного срока, не оставляла ни одного, кто пожелал бы служить Уиллерам. Едва те покидали поместье, дом вмиг наполнялся пустотой — точно некто гасил свет. Но сам Уилл сиял слишком ярко; его аура сама по себе излучала более света и тепла, нежели все прочие, виденные графом. Вечное одиночество соделалось главною болью в груди. Пусть Майкл и не выказывал печали, всякий, кого он приближал к себе, через время бежал от него, словно от самого жуткого кошмара. Вскоре граф затворил свою душу для всех — и для тех, кои жаждали познать её, и для тех, кому было всё едино. Каменное сердце облегчило житьё в поместье, а свечи, будто ведая о том, меняли свой свет, когда он проходил мимо. Синий — цвет его ауры, такой отстранённый, подвластный единственно тем, кто многое утратил, не теряя притом ничего. С появлением Байерса Майкл держался обычно, подшучивая над ним своим юмором, непостижимым для простого ума. Все его поступки являлись безупречно выстроенною цепочкою: за годы бездружества его тело выучилось подслушивать мысли, кои никто не произносил вслух, и так же бесшумно передвигаться — тело порхало, не имея веса. Завтрак прошёл на диво скоро и без лишних разговоров, столь любимых императором. Собравшись с мыслями, Уилла вновь ждала работа над портретом. Спустя час после утренней трапезы Теодор явился в мастерскую. Однако в оный день ему пришлось уже через три часа вернуться в свои покои, дабы приготовиться к трудам: пришло какое-то важное оповещение о собрании. Посему Уилла ожидал почти полностью свободный день. По уходе Теодора Уилл ещё немного задержался в мастерской. Сие место излучало тот самый свет, в коем он так нуждался все эти дни. — Что ж, сегодня удалось наконец приступить к писанию красками, и сие не может не радовать, — молвил он в пустоту, точно подле стоял собеседник, не пропускающий ни единого словеси. Отойдя к окну, дабы взглянуть на сад, Уилл снова ощутил то тепло на шее; ноги предательски подкосились, резкий толчок со спины заставил его упасть. Когда сознание немного прояснилось, взгляд его упал на холст. Тамо слишком явственно проступило единое-единственное слово. Уилл попытался прочесть оное — и не смог. Буквы плясали, перетекали одна в другую, складываясь в имя, которое он должен был знать, но разум отказывался принять. Он тёр очи, приближался, отходил — всё тщетно. Слово было здесь, на холсте, кричало на него, а он не мог его разобрать. — Что… — прошептал он, и глас его осел. В комнате похолодало. Свечи, кои он не зажигал, вспыхнули сами — ярким пламенем, без тепла. Тени на стенах зашевелились, потянулись к нему, и Уилл вдруг постиг: он не один. Незримый гость, всё сие время стоявший за спиною, теперь наклонился к самому уху. Шёпот был столь отчётлив, словно кто-то говорил прямо в мозг: «Не трудись. Ты сам его написал. Просто пока не вспомнил». Уилл рванулся было к двери, но ноги подкосились. Пол ушёл из-под ног. Комната поплыла, сворачиваясь, подобно промокательной бумаге на воде. Синий свет залил всё вокруг, а последним, что он узрел, прежде чем провалиться в бездну, стали буквы на холсте, наконец сложившиеся во нечто понятное. Но разум отказался запомнить. Уилл резко очнулся. Всё тело было мокрым, пот струился с него, сердце билось столь сильно, словно готово выпрыгнуть, а дыхание сбилось до того, что воздух казался недоступным наслаждением. День лишь начинался, а ощущение гнёта уже достигло предела. — Обещаю себе, что по окончании всего ни ногою сюда более не ступлю, — как-то глухо проговорил Байерс сам себе или кому-то — неважно. В словах не слышалось напряжения, только истинная правда, коей вскоре суждено было стать явью. Теперь всё уже не казалось столь сладостным. Спустившись к завтраку, он застал уже привычную за последние дни картину: Теодор о чём-то беседовал с Холи, Ненси и Карен судачили о предстоящем бале, а Майкл сидел, уставясь в тарелку, словно притворяясь, будто его не существует. — Уилл, доброе утро, как почивалось? — с тихим восторгом отозвался Майкл; на лице его не было никаких чувств, лишь горящие очи, кажется, говорили «спасибо» уже за то, что он явился к завтраку. — Всё чудесно, вижу, вы желаете побеседовать со мною с самого утра, — ответил Уилл, решив, что утаить правду ныне будет наилучшим решением. Он и впрямь говорил правду все сии дни, но сегодня что-то переменилось. — Замечательно. Батюшка просил передать вам, что сегодня у него дела и писание портрета придётся отложить. У него сейчас, видимо, беседы получше наших, не находите? — в ответ вымолвил Майкл так, будто и вправду жаждал разговора, но не признавался в том, ибо способность читать собеседника Уиллу явно не присуща. — Не желали бы вы сегодня позаниматься? — Диалог и вправду занятен по вашим лицам, а касательно занятий — боюсь, мне потребуется пару часов для отдыха, а после мы могли бы и позаниматься, — с недобрым предчувствием ответствовал Уилл, не взирая на то, что Майкл уже ведал правду, таившуюся в его голове с самого пробуждения. — Непременно, непременно, я буду вас дожидаться, — промолвил Майкл с мурлыкающею ноткой, словно подавая некий намёк. После завтрака Уиллу не надобно было идти в мастерскую, и он добыл себе пару часов для своих мыслей и утоления души в ванной. Попросив Рудвальда заранее набрать воды, его ноги понеслись туда; он шёл так, будто заново изучал каждый завиток дерева на дверях, каждую новую свечу, поставленную на стеллажи. Добравшись до ванной, он снимал с себя одеяния столь быстро, что ни одна застёжка не могла за ним поспеть. Погрузившись в долгожданное тепло, напряжение утра тотчас улеглось; явилось ощущение, будто вода обнимает и успокаивает его душу. Впрочем, думать и воображать сие было единственным спасением — поместье сводило его с ума. Спустя два часа он всё же напомнил себе о встрече с графом, но была одна беда: он не ведал места их свидания. Выбор пал лишь на то место, где прошла их первая беседа. Иные места, казалось, могли задушить его, останься он с Майклом наедине. Собравшись с духом, он направился туда. Прождав около полутора часов, надежда на скорый приход сей персоны улетучилась. И вот издалека показалась его фигура. — Простите, что заставил вас дожидаться. Батюшка отыскал пару моих работ и не оставил оное просто так… Что ж, я готов начать наш первый урок, — первая фраза далась с трудом, но он словно был выкован из стали, коли столь скоро сумел вымолвить. — Вижу, вам пришлось несладко, я готов к наставлениям, — чуть тише отозвался Уилл; однако вода смыла с него всю злобу к сему месту, по крайней мере на пару-тройку часов. — Не занимайте сею голову, я уже привык к вечным нравоучениям отца. Его надежды, что я займу трон и сыщу достойную невесту, переполняют его с самого моего рождения, а через год мне исполнится двадцать четыре, так что он возлагает упования на бал, — чрезмерно откровенно, но с осторожностью произнёс Майкл, где-то внутри себя давая отчёт, когда следует придержать язык. — Начнём с бесед с дамами, а там поглядим, сколь хорошо вы запоминаете сведения, и выделим несколько важных вопросов. Часы пролетели незаметно; оба забыли о вечерней трапезе, и разговоры их становились совсем не о предстоящем бале да правилах поведения. — Вижу, вы слишком хорошо и быстро усваиваете информацию, и с вами можно поделиться многим за краткое время. И были ли у вас дамы? — вопросил Майкл, на секунду задумавшись. — Такой юноша, как вы, может затмить меня — уж слишком милое личико. — Боюсь, ни разу не имел дела с дамами, тем более высшего света — словно сие для меня недоступно. А вы, вижу, не особо горите желанием заводить отношения? — решив, что на сегодня грань меж ними окончательно стёрлась, Уилл стал задавать столь же каверзные вопросы графу. — Дамы меня не сильно занимают, а вот искусство и книги — вот мой мир. Я, кажется, только и живу, дабы зреть великолепие сих двух стихий, — нимало не смущаясь, ответствовал Майкл, догадываясь, какую игру затеял передвижник. — Думаю, вам стоит передохнуть. И хотел бы пригласить вас в свои покои: у меня есть вещь, коя непременно вас заинтересует.