В тени старого особняка

Сэм первым шагнул внутрь, и мы гуськом потянулись за ним. Помещение оказалось полупустым и тёмным — свет фонариков едва доставал до дальних углов. Воздух здесь был сухим, пахло старой пылью и деревом. Я удивилась — для подземного помещения здесь было на удивление не сыро. — Хорошо сохранилось, — заметил Сэм, оглядываясь. — Видно, строили на совесть. Вдоль стен хаотично громоздились какие-то вещи. Сломанные статуи с отбитыми лицами, затянутые паутиной. Несколько ящиков, наваленных друг на друга. Старый комод с выдвинутым ящиком, из которого торчала пожелтевшая ткань. Александр подошёл к ближайшей коробке, поддел крышку и заглянул внутрь. — Здесь какие-то бумаги, — сказал он, протягивая мне пожелтевший лист. Я взяла его в руки и сразу узнала почерк. — Это мой отец, — выдохнула я, разглядывая аккуратные ряды математических формул и цифр. — Его записи... Лист был старым, но, к счастью, сохранился хорошо — сухой воздух сделал своё дело. Края пожелтели, но бумага оставалась крепкой. — Здесь ещё, — позвала Рейчел от другой коробки, заглядывая внутрь. Я аккуратно перебрала несколько листов — они не рассыпались, но были хрупкими от времени. — Смотрите! — голос Рейчел прозвучал взволнованно. — Картины! Мы обернулись. В дальнем углу комнаты, прислонённые к стене, стояло несколько холстов. Я подошла ближе и замерла. Пейзажи. Лес, поле, старый дуб, залитый солнцем. И сад — тот самый, наш сад, но каким он был много лет назад. — Мама, — прошептала я, проводя пальцами по краю холста, не решаясь коснуться краски. — Это рисовала мама. На одной из картин виднелась подпись: Ирма Флинд. Её почерк, изящный, чуть наклонный. — Она была настоящей художницей, — тихо сказал Александр, вставая рядом. — И картины отлично сохранились, — добавил Сэм. — Здесь действительно сухо, даже холсты не покоробило. Рейчел тем временем заглянула за картины и ахнула: — Здесь что-то ещё! Мы переставили холсты, открывая взгляду небольшую деревянную шкатулку. Я никогда не видела ничего подобного — тёмное, почти чёрное дерево, искусно покрытое резьбой. Причудливые узоры оплетали её со всех сторон: виноградные лозы, переплетающиеся с цветами, тонкие ветви, уходящие в замысловатые завитки. На крышке, в самом центре, виднелся медальон, окружённый резными листьями. Казалось, мастер вырезал каждую деталь вручную, вкладывая в неё душу. — Какая красота, — выдохнула Рейчел, касаясь пальцами резной поверхности. — Это же настоящая старина. И работа какая... Я подошла ближе. Шкатулка выглядела безупречно — ни царапины, ни скола. Тёмное дерево поблёскивало в свете фонариков, словно только вчера вышло из рук мастера. — Странно, — заметил Сэм, поднимая её. — Ни замка, ни щеколды. Даже петли не видно. Он попробовал приподнять крышку — она не поддалась. Потянул на себя — безрезультатно. Провёл пальцами по стыку между крышкой и основанием — идеально ровная щель, но ни малейшего способа её открыть. — Может, там какой-то механизм? — предположила Рейчел. Сэм повертел шкатулку в руках, осматривая со всех сторон. Никакой замочной скважины, никакой кнопки, ничего. Только резьба и гладкое, неприступное дерево. — Это шкатулка с секретом, — догадалась я. — Наверное, открывается только особым способом. — Но как? — Рейчел нахмурилась. — Если даже ключа нет? Я взяла шкатулку в руки. Она была тяжёлой, приятно гладкой, тёплой от прикосновений. Провела пальцами по резьбе, чувствуя каждый завиток, каждую линию. — Похоже на шифр, — тихо сказал Александр, заглядывая мне через плечо. — Значит, эту шкатулку они спрятали здесь не просто так, — заключил Сэм. — В ней что-то важное. Мы переглянулись. Ответы были где-то рядом, но спрятаны за этой деревянной загадкой. — Заберём с собой, — решила я. — Разгадаем шифр дома. Александр кивнул и бережно принял шкатулку из моих рук. — Идёмте отсюда, — сказала Рейчел, оглядываясь на тёмные углы. — Здесь жутковато, конечно, но я рада, что бумаги и картины не пропали. Мы двинулись к выходу. Сэм бережно подхватил картины, прислонив их к себе, чтобы не повредить по пути. Рейчел несла коробку с отцовскими записями, а Александр — загадочную шкатулку. Я шла первой, освещая дорогу, и чувствовала, как внутри разгорается предвкушение: разгадка была где-то совсем рядом. Мы вернулись в гостиную и осторожно расположили все вещи на столе. Картины прислонили к стене, коробку с записями поставили рядом, а шкатулку водрузили в центр, словно она была главной находкой. Я опустилась в кресло, глядя на всё это богатство, и почувствовала, как голова идёт кругом. Слишком много всего — и слишком много вопросов, на которые пока не было ответов. Мой мозг метался от одной вещи к другой, не зная, за что ухватиться в первую очередь. — Ладно, давайте разбираться по порядку, — предложил Александр, присаживаясь рядом. — Начнём со шкатулки? Я кивнула, взяла её в руки и принялась внимательно изучать. Резьба, завитки, гладкое дерево. Я вспомнила ту шкатулку, которую мы с Александром нашли на чердаке после убийства тёти Аннет. Та открывалась простым нажатием на буквы. Но здесь букв не было. Александр взял шкатулку, повертел в руках, надавил на несколько завитков — ничего. — Попробуй здесь, — Рейчел ткнула пальцем в медальон в центре крышки. Никакой реакции. Сэм тоже попытал удачу — нажимал на каждый элемент резьбы, пытался сдвинуть крышку в сторону, даже перевернул шкатулку в поисках скрытого механизма. Всё без толку. — Ничего, — развёл он руками. — Просто красивая деревяшка. Пока что. — Значит, ключ всё-таки нужен, — вздохнула я, откладывая шкатулку. — Тогда, может, займёмся картинами? — предложила Рейчел, явно желая переключиться на что-то более понятное. Мы пересмотрели холсты. Пейзажи мамы — светлые, воздушные, наполненные солнцем. Один — с видом на старый дуб в саду, другой — с полем, убегающим к горизонту. — Они такие... живые, — тихо сказала Рейчел. — Как будто сейчас ветер подует. — Давай повесим одну в твоей комнате, — предложил Александр, глядя на меня. — А вторую — в малой гостиной. Чтобы всегда были перед глазами. Я кивнула, чувствуя, как тепло разливается в груди. — Хорошо. Пока Рейчел и Сэм разбирались с картинами, Александр помог мне перебрать отцовские записи. Листы с формулами, расчётами, какими-то схемами. Мы просмотрели их все, но, к моему удивлению, не нашли ничего загадочного. — Это просто черновики, — заключил Александр, откладывая последний лист. — Рабочие записи. Ни шифров, ни тайных посланий. — Он просто работал, — я провела пальцем по знакомому почерку. — И хранил всё здесь, чтобы не потерялось. — Но зачем было прятать их в подземелье? — задумалась Рейчел, вернувшаяся к столу. — Может, это место было для него убежищем, — предположил Сэм. — Местом, где можно было уединиться и заниматься тем, что любишь. Не прятал, а хранил. Я сидела в кресле, глядя на разложенные перед нами вещи, и чувствовала, как усталость наваливается тяжёлым грузом. Слишком много впечатлений, слишком много вопросов. Глаза слипались, мысли путались. — Всё, хватит на сегодня, — твёрдо сказал Александр, заметив моё состояние. — Ты устала. — Я в порядке, — попыталась возразить я, но зевок предательски разорвал фразу. — Иди в душ, — он мягко, но настойчиво поднял меня с кресла. — Расслабься, переключись. И поспи хотя бы пару часов. — Но шкатулка... — Никуда не денется, — заверил он, целуя меня в висок. — Отдохнёшь — будем думать дальше. Свежая голова лучше найдёт решение. Я хотела возразить, но Сэм кивнул, поддерживая его: — Он прав. Ты сегодня молодец, столько всего нашли. Теперь отдыхай. Рейчел подошла и легонько подтолкнула меня к выходу: — Иди-иди. Мы тут пока чай попьём, обсудим планы. А ты набирайся сил. Я не стала спорить. Поднялась наверх, приняла душ, смывая с себя пыль подземелья и накопившуюся усталость. А когда голова коснулась подушки, я провалилась в сон, даже не успев накрыться одеялом. Я проснулась через час. Отдых сделал своё дело — голова была ясной, тело наполнилось лёгкостью, но какое-то время я просто лежала, приходя в себя после сна. Мне снился Александр. Его руки, его губы, его голос, который я слышала даже сквозь сон. И теперь, очнувшись, я чувствовала, как желание растекается по телу, пробирается под кожу, заставляет сердце биться чаще. Весь этот жар, такой внезапный и острый, будто я до сих пор была там, во сне, в его объятиях. Я потянулась, провела ладонями по простыне, пытаясь собраться с мыслями. Нужно было встать, найти его, утолить этот голод, который вдруг стал невыносимым. Но дверь тихо приоткрылась раньше, чем я успела подняться. — Проснулась? — Александр заглянул в комнату, и в его голосе слышалась мягкая улыбка. — Как себя чувствуешь? Я не ответила. Просто посмотрела на него — на его чуть растрёпанные волосы, на расслабленную позу, на губы, которые так и манили. И улыбнулась. — Заходи, — сказала я тихо. — Мне нужно кое-что тебе сказать. Он шагнул внутрь, прикрывая за собой дверь. Он шагнул внутрь, и в его глазах мелькнуло понимание, когда он заметил мой взгляд. За его спиной щёлкнул замок двери. — И что же ты хочешь мне сказать? — голос его стал ниже, хриплее. Я молча потянулась к тумбочке, где лежала та самая вещь, которую мы иногда использовали в нашей игре. В воздухе повисло напряжение, густое и сладкое, предвкушение читалось в каждом взгляде. Александр усмехнулся, медленно расстёгивая рубашку. — Значит, отдых пошёл на пользу, — протянул он, и в его голосе звучала та самая хрипотца, от которой у меня внутри всё переворачивалось. — Определённо, — ответила я, сжимая в руке шёлковую ленту, которую мы иногда использовали в нашей игре. Он шагнул ближе, и я почувствовала знакомый запах — его одеколон, смешанный с чем-то родным, неуловимым, отчего сердце забилось ещё быстрее. Александр остановился в шаге от кровати, глядя на меня сверху вниз, и в этом взгляде было всё: и желание, и терпение, и обещание. — И что же ты задумала? — спросил он, расстёгивая последнюю пуговицу рубашки и сбрасывая её на пол. Я молча покачала головой, приглашая его сесть рядом. Он подчинился, опускаясь на край кровати, и я накинула ленту ему на запястья, завязывая узлом. — Агата, — выдохнул он, когда я потянула его руки вверх, фиксируя их на спинке кровати. — Тш-ш, — прошептала я, касаясь губами его плеча. — Ты говорил, что я должна отдыхать. Вот я и отдыхаю. Он тихо рассмеялся, но смех оборвался, когда я провела ладонями по его груди, чувствуя, как напрягаются мышцы под моими пальцами. Его дыхание стало глубже, и он дёрнул руками, проверяя узел. — Хорошо завязано, — заметил он, и в голосе послышалось удовлетворение. — Я училась у тебя, — усмехнулась я, склоняясь к его губам. Поцелуй был медленным, тягучим, я позволяла себе наслаждаться каждой секундой. Мои пальцы скользили по его шее, спускались к груди, заставляя его выгибаться навстречу. Он отвечал тем же — насколько позволяли связанные руки. Губами он находил каждый участок моей кожи, каждый раз, когда я наклонялась достаточно близко. — Ты дразнишь меня, — выдохнул он, когда я отстранилась, заставляя его ждать. — Разве? — я провела кончиками пальцев по его животу, чувствуя, как он замирает, ожидая следующего прикосновения. — Мне казалось, это называется прелюдией. Александр шумно выдохнул, откидывая голову назад. Я видела, как играют желваки на его скулах, как напряжены его руки, удерживаемые лентой. И это зрелище было прекрасным. — Иди сюда, — попросил он, и в его голосе слышалось и приказ, и мольба одновременно. Я подчинилась, но не спеша. Медленно забралась на кровать, устраиваясь у него на коленях, чувствуя, как его бёдра напрягаются подо мной. Его глаза следили за каждым моим движением, тёмные, блестящие, полные нетерпения. — Агата, — произнёс он, и это прозвучало почти как стон. Я улыбнулась и наконец прижалась к нему всем телом, ощущая жар его кожи, биение сердца, сбившееся дыхание. Он втянул воздух сквозь зубы, когда мои губы нашли его шею, спускаясь ниже, к ключицам, к груди. — Ты убьёшь меня, — прошептал он, запрокидывая голову. — Тогда я сделаю это медленно, — ответила я, проводя языком по его соску и чувствуя, как он вздрагивает. Я позволяла себе всё. Касаться, пробовать, дразнить. Его руки бессильно сжимали спинку кровати, мышцы перекатывались под кожей, и я наслаждалась этой властью над ним, над его телом, над его желанием. Он стонал, когда я спускалась всё ниже, целуя каждый сантиметр его тела. Я чувствовала, как он дрожит, как пытается сдерживаться, но с каждым моим прикосновением контроль ускользает всё дальше. — Развяжи меня, — попросил он, когда я снова вернулась к его губам. — А если я не хочу? — прошептала я, покусывая его нижнюю губу. — Тогда я не смогу сделать то, что хочу, — его голос был низким, хриплым, почти опасным. — А я хочу многого. Я замерла, глядя в его глаза. В них плескалось такое откровенное желание, что у меня перехватило дыхание. — Что именно? — спросила я, чувствуя, как голос дрожит. Он улыбнулся — медленно, хищно, обещая. — Развяжи меня, и я покажу. Я потянулась к узлу, но не спешила. Сначала поцеловала его запястья, чувствуя, как бьётся пульс под губами. Потом коснулась языком следа от ленты, заставляя его выдохнуть сквозь зубы. И только потом распустила узел. Его руки обхватили меня в ту же секунду, прижимая к себе так крепко, что я ахнула. Он перевернул нас, оказываясь сверху, и его бёдра вжались в мои, вызывая дрожь во всём теле. — Теперь моя очередь, — прорычал он мне в шею, и я запрокинула голову, чувствуя, как его губы прокладывают дорожку вниз по телу, оставляя за собой огонь. Он не торопился. Каждое прикосновение, каждый поцелуй, каждое движение его пальцев было выверенным, обещающим и сводящим с ума. Он изучал моё тело так, словно делал это впервые, заставляя меня выгибаться, хватать его за плечи, сжимать простыни. — Александр, — выдохнула я, когда его пальцы нашли то самое место, от которого мир плывёт. — Я здесь, — ответил он, поднимая голову, и в его глазах горело торжество. — Я всегда здесь. Я вцепилась пальцами в его плечи, чувствуя, как каждое его движение отзывается во мне, нарастает, поднимается выше. Ритм был медленным, почти мучительным — он словно наслаждался каждой секундой, каждым моим вздохом, каждым движением бёдер навстречу. — Быстрее, — выдохнула я, и он усмехнулся мне в шею. — Попроси как следует. — Александр, — я почти зарычала от нетерпения, впиваясь ногтями в его спину. — Пожалуйста. Он ускорился, и я потеряла способность говорить. Мир сузился до его дыхания, до его рук, сжимающих мои бёдра, до его имени, которое я повторяла снова и снова. Каждое движение толкало меня всё выше, пока внутри не вспыхнуло ослепительным светом, и я выгнулась, прижимая его к себе, чувствуя, как он кончает следом, глухо стонет мне в плечо и замирает. Мы лежали, переплетённые, тяжело дыша, и я слушала, как постепенно успокаивается его сердце. Его пальцы лениво гладили мою спину, вызывая мурашки. — Знаешь, — прошептал он, когда дыхание выровнялось, — я, кажется, понял, в чём секрет твоей свежей головы. — В чём же? — лениво спросила я, утыкаясь носом ему в плечо. — В правильном отдыхе, — он поцеловал меня в макушку. — Надо будет практиковать это почаще. Я рассмеялась, чувствуя, как его смех отзывается вибрацией в груди. — А как же шкатулка? — напомнила я. — Шкатулка подождёт, — он перекатился на бок, притягивая меня к себе. — У нас есть ещё время до ужина. — И что ты предлагаешь? — спросила я, уже зная ответ. Он улыбнулся той самой улыбкой, от которой у меня до сих пор подкашивались колени. — Повторить правильный отдых, — ответил он, накрывая мои губы поцелуем.