Очень плохая идея

Сознание возвращалось медленно, вязкими толчками. Первое, что почувствовал Ландо — боль. Голова раскалывалась так, будто кто-то методично вбивал гвоздь в затылок. Язык прилип к нёбу, во рту — пустыня Сахара. Он попытался пошевелиться и замер. Тепло. Кто-то был рядом. Много тепла. Тяжелая рука лежала на его талии, прижимая к чужому, абсолютно голому телу. Его собственная кожа горела под этой ладонью, и Ландо вдруг осознал — он тоже полностью раздет. Сердце пропустило удар, потом второй, потом понеслось вскачь, отбивая чечетку о ребра. Он боялся повернуть голову. Боялся увидеть. Но пришлось. Пиастри. Оскар Пиастри спал рядом. Тот самый парень, которого все обходили стороной. Тот, чей взгляд заставлял первокурсников жмякаться к стенам. Тот, кто вчера утром назвал его пуделем и отодвинул с дороги как надоевшую муху. Сейчас этот самый опасный человек в универе лежал на животе, его лицо было расслабленным, почти невинным, тяжелая рука собственнически обнимала Ландо за талию, а их ноги переплелись в простынях так, что невозможно было понять, где чьи. Холодный пот выступил на спине мгновенно. Паника накрыла с головой — липкая, удушающая, сжимающая горло стальными пальцами. Ландо задержал дыхание, боясь, что любой звук разбудит это чудовище. Его взгляд заметался по комнате. Одежда — вот она, кучей на полу. Рубашка Оскара, его собственная футболка, джинсы, боксеры. Всё вперемешку, будто их скидывали одновременно, торопливо, жадно.

***

Клуб. Стена. Оскар прижимает его, и Ландо не может двинуться. Не потому, что боится — потому, что не хочет. Руки Пиастри под футболкой, обжигают кожу, и Ландо плавится под ними как воск. — Норрис... — голос хриплый, с нотками, которых Ландо никогда раньше не слышал. А потом — поцелуй. Не поцелуй, а нападение. Губы влажные, горячие, язык вторгается без спроса, и Ландо отвечает, потому что не отвечать невозможно. Он запускает пальцы в волосы Оскара, притягивая ближе, и где-то на задворках сознания мелькает мысль — нас же видят. Нас видят все. Но ему плевать. Плевать. Ландо зажмурился, но картинки становились только ярче. Оскар тащит его за руку через весь клуб, не оборачиваясь, и Ландо плетется следом, спотыкаясь, не чувствуя ног. Улица. Холодный воздух, который не помогает, потому что внутри всё горит. Общежитие. Лестница. Коридор. Каждая секунда растягивается в вечность. Щелчок замка. И вот они уже в комнате, и Оскар толкает его к кровати, наваливаясь всем телом, и Ландо чувствует этот вес — тяжелый, давящий, пьянящий. — Ты даже не представляешь, как давно я хотел тебя, — голос Оскара — низкий, хриплый, срывающийся на шепот, и Ландо впервые слышит в нем что-то кроме насмешки. Глаза Ландо распахнулись. Он смотрел в потолок, но видел только черные глаза Оскара, которые смотрели на него тогда. В них горел огонь — черный, маслянистый, обжигающий. И Ландо тонул в нем. Он вспомнил, как Оскар прикусывал его шею — сначала нежно, почти ласково, потом сильнее, оставляя следы. Как провел языком по ключице, спустился к соску, обвел его, прикусил, и Ландо выгнулся, вцепившись в простыню. — Оскар... — шептал он тогда, и это имя стало единственным словом, которое он знал. Пальцы Оскара скользнули по животу, ниже, ниже, обхватили его член — горячий, твердый, пульсирующий. Ландо застонал, выгибаясь навстречу, но Оскар не торопился. Он дразнил, медленно двигая рукой, останавливаясь у самой головки, сжимая у основания, не давая кончить. — Смотри на меня, — приказал Оскар, и голос не терпел возражений. Ландо смотрел. Сквозь пелену возбуждения, сквозь туман в голове, сквозь желание закрыть глаза и отдаться ощущениям. Он смотрел в эти черные глаза и видел в них отражение собственной беспомощности. И это заводило его еще сильнее. — Ты никогда не забудешь эту ночь, Ландо, — голос Оскара вибрировал где-то в грудной клетке, отдавался в позвоночнике, и Ландо знал — это правда. Даже если захочет, он никогда не сможет забыть. Ландо прикусил губу, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Воспоминания становились всё откровеннее, и он не мог их остановить. Оскар перевернул его на живот, прижал к кровати. Его тело было тяжелым, горячим, и Ландо чувствовал каждый миллиметр их соприкосновения. Пальцы Пиастри скользнули по позвоночнику, спустились к ягодицам, раздвинули их. — Открой ротик, — голос над ухом, горячее дыхание на шее. Ландо послушался. Разум кричал, что это унизительно, что он главный бабник универа, что он не должен подчиняться. Но тело думало иначе. Тело жаждало. Пальцы Оскара скользнули в рот — твердые, длинные, уверенные. Ландо обвел их языком, чувствуя вкус собственной слюны и чего-то еще, чего-то глубокого, первобытного. Оскар наблюдал за ним сверху вниз, и его глаза блестели в полумраке. Вынув пальцы, Оскар провел ими по ягодицам, нашел самое сокровенное место, нажал. Ландо вскрикнул — от неожиданности, от острой волны наслаждения, пробившей его насквозь. — Тише, — Оскар прижал его к кровати. — Ты ведь хороший мальчик, Ландо. Первый палец вошел медленно, плавно, и Ландо выдохнул, чувствуя, как растягивается, принимает. Чувство заполненности было странным, непривычным, но не болезненным — правильным. — Да... там... не останавливайся... Он извивался под Оскаром, подаваясь навстречу, и ненавидел себя за то, как сильно этого хочет. Второй палец вошел следом, и Ландо застонал, вцепившись в подушку. Оскар двигался медленно, изучающе, находя каждую точку, каждую складку, каждый угол, который заставлял тело Ландо содрогаться. Он запоминал. Запоминал всё. — Оскар... я не выдержу... — голос срывался, слезы наворачивались на глаза — от напряжения, от наслаждения, от чего-то, чему он не мог подобрать название. — Кончай, Ландо, я рядом. Темп ускорился, пальцы двигались быстрее, глубже, и Ландо выгнулся дугой, вскрикнув так громко, что, наверное, весь этаж слышал. Ноги задрожали, тело обмякло, и он провалился в пустоту, чувствуя, как Оскар прижимает его к себе, не давая упасть. Но Оскар еще не кончил. Ландо чувствовал его член, твердый, горячий, прижатый к его бедру. Дрожащей рукой он обхватил его, начал двигаться. Медленно, неумело, но Оскар задышал чаще, его пальцы вцепились в простыню. — Черт... — выдохнул Пиастри, и это было так непривычно — слышать его голос дрожащим, слышать, как он теряет контроль. Ландо ускорился, и Оскар сдался. Горячие струи ударили в живот, на простыню, и Ландо смотрел на это, чувствуя странное, пьянящее удовлетворение. Он заставил Пиастри кончить. Он. Их губы встретились в поцелуе — ленивом, глубоком, с привкусом обоих. Оскар запустил руку в его волосы, притягивая ближе, и Ландо позволил. Оскар откинулся на спинку кровати, перевернул Ландо на себя. Ноги Норриса свисали по бокам от упругого торса Пиастри, и Ландо чувствовал, как член Оскара упирается в него, в самое сокровенное место. Он медленно опустился, и оба замерли. Член вошел до конца, и Ландо выдохнул, чувствуя, как заполняет его, как растягивает, как наполняет. Оскар вцепился в его бедра, беря контроль, задавая ритм. Медленно. Плавно. Потом быстрее. Резче. Ландо скакал на нем, запрокинув голову, и ему казалось, что он сейчас разлетится на миллион кусочков. Пот стекал по лицу, по груди, по спине. Горло надрывалось от стонов, особенно когда пальцы Оскара впивались в его талию, притягивая на каждый толчок. Оргазм наступил одновременно. Ландо выгнулся, чувствуя, как Оскар кончает внутри него, горячо, глубоко, и это ощущение добивает его окончательно. Он рухнул на грудь Оскара, чувствуя, как сердце Пиастри колотится где-то под ухом. Тяжелые руки обхватили его за талию, прижали к себе, и Ландо вдруг почувствовал странную, незнакомую безопасность. Так они и заснули. В объятиях друг друга. Тела сплетены, дыхание слилось, и весь мир сузился до этой кровати.

***

Кровь отхлынула от лица Ландо, когда последний кусочек встал на место. Он вспомнил всё. Каждое прикосновение. Каждый звук. Каждый вздох. Он медленно, боясь дышать, повернул голову и посмотрел на Оскара. Тот спал, его лицо было расслабленным, почти невинным. Светлые волосы разметались по подушке, ресницы отбрасывали тени на скулы. Никто бы не подумал, глядя на него сейчас, что этот парень — самый страшный человек в универе. Ландо перевел взгляд на пол. Одежда вперемешку. Рубашка Оскара, его футболка, трусы, носки. Как будто кто-то вывалил корзину для белья. Потом посмотрел на себя. Следы. Везде. Засосы на шее, на ключицах. Красные полосы на бедрах от пальцев Оскара. Синяки на талии. Его тело выглядело так, будто он провел ночь не с человеком, а с диким зверем. Горло сжалось. Глаза защипало. Слезы подступили к горлу, и он не мог их сдержать. — Вот пиздец, — прошептал он, и голос прозвучал чужим, сломанным. Он лежал, боясь пошевелиться, боясь разбудить Оскара, боясь того, что будет, когда тот проснется. Мысли метались в голове, как загнанные звери.