Очень плохая идея

Ландо лежал на кровати, стараясь дышать как можно тише. Каждый вдох казался оглушительным, каждое движение простыни — предательским скрипом, способным разбудить спящего рядом монстра. Он боялся даже моргнуть. Что будет, когда Оскар откроет глаза? Удар? Рука, сжимающая горло? Или просто холодный, уничтожающий взгляд, после которого хочется провалиться сквозь землю? Ландо не хотел проверять. Ни один из вариантов его не устраивал. Решение о ретировании созрело мгновенно и окончательно. Надо валить. Прямо сейчас. Пока этот амбал не проснулся и не устроил ему кровавую баню прямо в постели. Ландо медленно, сантиметр за сантиметром, начал высвобождаться из-под тяжелой руки Оскара. Каждое движение давалось с трудом — тело ломило, мышцы ныли, а внизу живота саднило так, что хотелось выть. Он стиснул зубы и продолжил. Кровать предательски скрипнула. Сердце Ландо ухнуло куда-то в пятки, пропустило удар, потом еще один. Он замер, не дыша, вжимаясь в матрас. Оскар даже не шелохнулся. Только дыхание — ровное, глубокое — нарушало тишину. Норрис выдохнул. Пока пронесло. Он сполз с кровати, как змея с раскаленной сковородки, и замер на полу, прислушиваясь. Тишина. Оскар спит. Боксеры нашлись под кроватью — смятые, влажные, с какими-то подтеками, о которых Ландо старался не думать. Он натянул их дрожащими руками, чувствуя, как ткань касается натертой кожи, и зашипел от боли. Джинсы. Футболка. Носки. Всё разбросано по всей комнате, будто здесь прошел ураган. Он одевался быстро, почти панически, то и дело косясь на кровать. Оскар спал на животе, его мускулистая спина мерно поднималась и опускалась, светлые волосы разметались по подушке. Со стороны — ангел. Ландо знал, что это дьявол. Покосившись на стул у стола, Ландо быстро сгреб вещи Оскара в охапку и аккуратно, стараясь не шуметь, сложил их на сиденье. Рубашка поверх джинсов, носки скомканы рядом. Чтобы выглядело так, будто он пришел пьяный, разделся сам и рухнул спать. А не... не то, что было на самом деле. Адреналин бил бешено. Голова раскалывалась от похмелья, перед глазами плыли круги, а руки дрожали так, что он с трудом нашарил ручку двери. Щелчок замка показался ему выстрелом. Он выскользнул в коридор и, не оглядываясь, почти бегом, на подкашивающихся ногах, рванул к своей комнате. Босиком, потому что обувь он натянул на ходу, даже не застегнув нормально ремешки. Холодный пол общежитского коридора леденил ступни, но Ландо ничего не чувствовал. Только панику. Только желание оказаться как можно дальше от этой комнаты. Ключ никак не попадал в замочную скважину — пальцы тряслись, как у наркомана в ломке. Наконец дверь поддалась, и он влетел внутрь, захлопнув её за собой и щелкнув замком. Привалился спиной к холодной двери и сполз по ней вниз, прямо на пол. Закрыл глаза. И вот тогда всё начало доходить. Он целовался с Оскаром Пиастри. На глазах у всего клуба. Не в темном углу, не в подсобке, а прямо в коридоре, где ходили люди. Их видели. Точно видели. Кто-то мог снимать на телефон. Кто-то мог сделать фото. Кто-то наверняка уже выложил это в общую группу или отправил друзьям. От этой мысли живот скрутило тугим узлом. Ландо согнулся пополам, прижимая ладони к лицу. Слезы наворачивались на глаза — сначала медленно, потом быстрее, размывая картинку в дрожащий акварельный мазок. Он переспал с мужчиной. Он, Ландо Норрис, главный бабник университета, любимец женщин, король тусовок и сердцеед с обложки, — он занялся сексом с мужиком. И не с каким-то там безликим парнем с журфака, а с Оскаром Пиастри. Темным, опасным, от одного взгляда которого у нормальных людей поджимались пальцы на ногах. С каждым шагом к своей комнате осознание вгрызалось в него глубже. Как ржавчина в металл. Как кислота в кожу. Он распахнул дверь ванной, даже не зажигая свет, и рванул кран с горячей водой на максимум. Сбросил с себя одежду — футболка полетела в угол, джинсы спутались на полу. Влез под душ, не дожидаясь, пока вода нагреется. Сначала обожгло кипятком. Ландо зашипел, но не отодвинулся. Стоял под струями, чувствуя, как кожа краснеет, как пар застилает глаза. Потом вода пошла холоднее. Ландо крутанул кран до упора, и ледяные струи забили по спине, по груди, по лицу. Ему было все равно. Он забился в угол душевой кабины, поджал колени к груди и уткнулся в них лбом. Вода стекала по его кудрям, по лицу, смешиваясь со слезами, которые он уже не пытался сдерживать. Рыдания вырывались из груди глухими, сдавленными всхлипами. Он плакал, как ребенок, которого бросили одного в темноте. Тело сотрясала крупная дрожь — от холода, от нервов, от осознания. Вода смывала пот и остатки засохшей спермы — с живота, с бедер, с внутренней стороны ног. Ландо смотрел, как белые разводы стекают по сливу, и понимал: это был не сон. Это реальность. Самая настоящая, жестокая, неумолимая. Он вытер лицо дрожащей ладонью, но слезы всё текли и текли. Он — самый гетеросексуальный гетеросексуал из всех гетеросексуалов — переспал с мужчиной. И не просто переспал. Он хотел этого. В тот момент, когда губы Оскара впивались в его шею, когда пальцы Пиастри входили в него, когда он скакал на его члене, запрокинув голову и не стесняясь своих стонов — он хотел этого. Каждой клеткой своего тела. И это было самое страшное. Ландо закрыл лицо руками и завыл. Тихо, в плечо, чтобы никто не услышал. Самый ужас накрыл его позже, когда первая волна истерики схлынула, оставив после себя липкую, холодную пустоту. Он не мог выбросить Оскара из головы. Эти глаза. Голодные, темные, маслянистые, с расширенными зрачками. Хриплый шепот на ухо. Тяжесть тела сверху, прижимающая к кровати, не дающая пошевелиться. Вкус его губ — терпкий, с примесью алкоголя и чего-то горьковатого. Запах его кожи — мыло, пот и что-то неуловимо мужское, от чего у Ландо подкашивались колени даже сейчас, в воспоминаниях. Он должен был чувствовать отвращение. Должен был хотеть забыть всё это, выжечь из памяти каленым железом. Но сердце предательски сжималось. Каждый раз, когда перед глазами всплывал образ Пиастри, в груди что-то ныло, тянуло, болело. Это неправильно. Это так неправильно. Ландо понял, насколько глубоко он влип. Влип по-настоящему, по-крупному, без вариантов. Он знал, что Оскар был пьян. В стельку. Пиастри даже стоять нормально не мог, его речь заплеталась, а походка шаталась. Ландо не был дураком — он понимал, что это был просто пьяный бред. Все эти слова, эти шепоты на ухо: «ты не представляешь, как давно я хотел тебя» — просто алкогольный лепет. Все, что происходило, говорил его член, а не разум. Утром Оскар, скорее всего, даже не вспомнит их ночи. Ландо должен был радоваться этому. Должен был надеяться, что Пиастри ничего не помнит, и они никогда не будут говорить об этом. Но вместо этого его душил другой страх. Страх, что Оскару станет противно. Что Пиастри, когда протрезвеет и поймет, что произошло, посмотрит на него с отвращением. Что его скрутит от мысли, что он переспал с парнем. Что он переспал именно с Ландо. Ландо кусал губу, чувствуя, как новая волна слез подступает к горлу. Что, если это был единственный раз? Что, если больше никогда? Эта мысль ударила под дых сильнее всего остального. Сильнее, чем осознание, что их видели. Сильнее, чем фотографии, которые уже, наверное, разлетелись по всем чатам. Сильнее, чем страх перед Оскаром. Ландо вцепился пальцами в мокрые волосы, сжал их так сильно, что заболела кожа. Всхлип вырвался из горла — громкий, детский, отчаянный. Он ненавидел себя. За то, что позволил этому случиться. За то, что не остановил его. За то, что не остановился сам. За то, что ему понравилось. За то, что он хочет этого снова. Особенно за это. Когда вода начала холодить даже его, Ландо наконец вылез из душа. Тело было ватным, ноги подкашивались, пальцы морщинистые от долгого пребывания в воде. Он натянул халат, даже не вытираясь, и побрел в комнату. Телефон. Он должен взять телефон. Но он боялся. Трусливо, по-детски боялся увидеть то, что точно там было. На экране горели уведомления. Слишком много уведомлений. Ландо сглотнул, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. 20+ сообщений от Карлоса. Несколько от Макса. Еще от Джорджа. Он не хотел открывать. Очень не хотел. Но пальцы сами разблокировали экран и ткнули в чат с Карлосом. Карлос: Ландо, ¿Estás loco? как ты объяснишь мне эти фото? Карлос: Tío, ответь, блядь Карлос: ты вообще понимаешь, что это сейчас у всех в группе? Карлос: ЛАНДО А дальше — фотография. Ландо смотрел на неё, и земля уходила из-под ног. Он стоял, прижатый к стене клубного коридора. Его голова запрокинута, пальцы запутаны в волосах Оскара. А Пиастри нависал над ним, огромный, темный, закрывающий собой половину кадра. Их губы сплетены в поцелуе, и даже на размытом, дерганном фото с телефона было видно, как это страстно. Как это отчаянно. Как это чертовски по-настоящему. Ландо не стал читать дальше. Не смог. Телефон выпал из рук, упал на кровать, отскочил и приземлился где-то между подушками. Норрис прижался затылком к холодной стене, закрыл глаза и замер. Слезы текли по щекам. Не ручьями — водопадом. Тихим, непрекращающимся потоком, который невозможно остановить. Он ненавидел себя за то, что позволил этому случиться. За то, что не убежал раньше. За то, что не ударил Оскара, когда у него была возможность. За то, что не сказал «нет». Но больше всего — за то, что ему это, черт возьми, понравилось. За то, что даже сейчас, сквозь слезы и страх, сквозь панику и отвращение к самому себе, в самой глубине живота всё еще теплилось что-то горячее. Что-то, что шептало: «Ты хочешь его снова». И Ландо понимал: с этим придется жить. Что бы ни случилось дальше — с этим придется как-то существовать. Он свернулся калачиком на кровати, подтянул колени к груди и уставился в стену пустыми, красными глазами. Что теперь будет?

***

Сознание возвращалось медленно, будто из глубины чёрной вязкой воды. Сначала — просто ощущение себя: тяжесть в теле, ватность в конечностях, язык, прилипший к нёбу. Потом Оскар разомкнул глаза — и мир ударил слишком ярким светом, заставив зажмуриться и выругаться сквозь зубы. Голова гудела так, будто внутри поселился отбойный молоток. До такого состояния он не напивался уже давно — с непривычки похмелье накрыло жестко, безжалостно. Каждое движение отдавалось пульсацией в висках, каждый звук казался оглушительным. Он приподнялся на локтях, оглядел комнату. Вещи на стуле — небрежно брошенные, сложенные как попало. Свои. Он помнил, как пришел? Нет. Абсолютно ничего. Как ни пытался напрячь память — всё тщетно. Только глухая, ноющая пустота внутри. Будто он потерял что-то важное, но не мог вспомнить, что именно. Это чувство было хуже головной боли. Оно грызло изнутри, не давая сосредоточиться. Оскар с трудом поднялся, натянул спортивки, нашарил футболку. В зеркале на него смотрел помятый, бледный парень с красными глазами и взъерошенными волосами. Видок — ещё тот. Аптека. Сначала аптека. Нурофен — вот что сейчас нужно, как воздух. Он вывалился из комнаты, даже не заперев дверь, и побрел к лифту. Каждый шаг отдавался в затылке. Каждый звук — шаги других студентов, гул лифта, чей-то смех — врезался в мозг раскаленным гвоздем. В аптеке продавщица протянула ему упаковку, бросив сочувственный взгляд. Оскар кивнул, сунул деньги, вышел. Рядом, в маленьком магазинчике, купил бутылку воды — холодной, почти ледяной. Прислонился к стене здания, жадно глотая, чувствуя, как вода стекает по подбородку, по шее, за ворот футболки. Райское облегчение. И тут он заметил их. Два парня. Студенты — вроде с экономического, лица знакомые, но имен он не знал. Они сидели на скамейке, уткнувшись в телефоны, но когда Оскар поднял взгляд — странно, очень странно посмотрели на него. Мельком, быстро, будто невзначай. Но Оскар заметил. Он всегда замечал такие взгляды. Сначала не придал значения. Ну мало ли, что у людей на уме. Но когда он зашел в общежитие и уже собрался нажать кнопку лифта, мимо прошли две девушки. Симпатичные, с журфака, кажется. Они посмотрели на него — и почти синхронно ухмыльнулись. Одна даже хихикнула, прикрыв рот ладошкой. — Жаркая, видимо, ночка вчера была, — бросила вторая, когда он уже шагнул в лифт. Двери закрылись. Оскар замер. Что? Он опешил на секунду. Абсолютно не понимал, о чем речь. Но тень сомнения заползла в душу и осталась там, холодная, липкая. Что он мог натворить вчера? Что мог такого сделать, что даже незнакомые люди пялятся на него и хихикают вслед? Лифт поднялся на его этаж. Двери открылись — и Оскар чуть не столкнулся лоб в лоб с Карлосом. Испанец стоял в холле, явно кого-то поджидая, но при виде Оскара его лицо вытянулось так, что это можно было читать как открытую книгу. Субтитры не нужны. Оскар не выдержал. — Эй, ты, — голос прозвучал резче, чем он планировал. — У тебя щас глаза из орбит выпадут. Что все так косятся на меня сегодня? Карлос попятился. Шаг, другой — инстинктивно, на автомате. Даже такой самоуверенный испанец не хотел иметь дело с Пиастри в плохом настроении. Руки вверх — жест мира и капитуляции. — ¡Tranquilo, tranquilo! — голос Карлоса чуть дрожал, хотя он старался держаться. — Тебе лучше спросить об этом... Ландо. И испанец, не прощаясь, быстрым шагом рванул вниз по лестнице, скрылся за поворотом, только пятки засверкали. Оскар остался стоять в холле, переваривая услышанное. Норрис? Выражение его лица дрогнуло — чуть-чуть, на долю секунды. Внутри всё сжалось в тугой, холодный ком. Нет. Нет-нет-нет-нет-нет. Он что, натворил что-то с Ландо вчера? Боже. Только не это. Только не Норрис. Оскар закрыл глаза, пытаясь вспомнить хоть что-нибудь — обрывок, картинку, слово. Ничего. Пустота. Чёрная, безжалостная дыра в памяти. «Больше никогда не буду пить, — пронеслось в голове. — Господи, лишь бы ничего такого». Но в таких ситуациях Господь, увы, бессилен. Что было — то прошло. Что случилось — то случилось. Он сглотнул. Дыхание сбилось — раз, другой. Воздух будто стал гуще, тяжелее, не хотел входить в лёгкие. Оскар прислонился плечом к стене, чувствуя, как сердце колотится где-то у горла. Достал телефон. Открыл чат с Ландо. Написал, почти не думая, пальцы сами выбивали буквы: Оскар: эй, Норрис, почему вся общага шепчется о нас с тобой? ты помнишь что было вчера? Отправил. И замер, глядя на экран.

***

Ландо лежал на кровати, свернувшись калачиком, когда телефон завибрировал. Сначала он не хотел смотреть. Вообще не хотел прикасаться к этому проклятому устройству, которое принесло столько боли. Но вибрация повторилась. И ещё раз. Он нехотя потянулся, поднял телефон — и сердце пропустило удар. Уведомление от Оскара. Пальцы задрожали, когда он разблокировал экран и прочитал сообщение. Ком встал в горле. Дышать стало трудно. Тридцать секунд. Целых тридцать секунд он смотрел на пустое поле для ввода, не зная, что ответить. Сказать правду? Скрыть? Но какой смысл? Пиастри всё равно узнает. Рано или поздно. Эти фото уже разлетелись по всей общаге. Он просто не мог этого не увидеть. Ландо напечатал, пальцы скользили по экрану, оставляя дрожащие буквы: Ландо: а ты ничего не помнишь? Ответ пришел быстро. Очень быстро. Оскар: бля, ну раз спрашиваю, конечно не помню. как есть говори уже Текст выглядел уверенно. Почти угрожающе. Ландо даже не подозревал, что в этот момент Оскар стоит у лестницы, прижавшись спиной к холодной стене, и почти забывает, как дышать. Ландо: ну раз хочешь знать, будешь Странная решимость двигала им. Куда-то пропал страх, отступила паника — осталось только какое-то отчаянное, почти самоубийственное «плевать». Отступать уже некуда. Дно пробито. Хуже уже не будет. Ландо: сначала это было в клубе. ты запустил руки под мою футболку Ландо: расстегнул пуговицы и сказал: «малыш, ты до боли красив» Ландо: а потом в общаге, ты прижал меня к стене Ландо: скинул мою одежду на пол Ландо: и спросил: «малыш, ты готов к большему?» Ландо отбросил телефон, как будто тот обжигал пальцы. Руки затряслись — мелко, противно, неконтролируемо. Ком в горле стал таким огромным, что невозможно было сглотнуть. Глаза защипало, и слёзы потекли снова — тихие, беззвучные, солёные. Он рухнул лицом в подушку, обхватил голову руками и задрожал всем телом. Плач душил его — негромкий, отчаянный, бесконечный.

***

Оскар смотрел на экран. Сообщения приходили одно за другим, и каждое следующее было хуже предыдущего. Он перечитывал их раз за разом. Сто раз за минуту. Двести. Мозг отказывался переваривать эту информацию. Отказывался верить. Отказывался принимать. «малыш, ты до боли красив» Он это сказал? Он? Оскар Пиастри. Тот, кто ни к кому не подходит. Тот, кто избегает лишних разговоров. Тот, кто скорее ударит, чем поцелует. Он так сказал? Норрису? Лицо побледнело — не слегка, а так, что заострились скулы, а губы стали почти белыми. Он чувствовал, как земля уходит из-под ног. Как реальность трещит по швам. Как всё, во что он верил о себе, рушится в одно мгновение. Дыхание сбилось окончательно. Воздух не входил в лёгкие — только маленькими, судорожными глотками. Грудную клетку сдавило железным обручем. Оскар прислонился лбом к холодной стене и закрыл глаза. В голове пульсировала одна мысль, повторяясь снова и снова, как заезженная пластинка: «Я сделал это. Я сделал это с ним. Я...» — Боже, — выдохнул он одними губами, и голос сорвался, прозвучал чужим, сломанным. — Я еблан. Он не знал, сколько так простоял. Минуту. Пять. Десять. Только одно он понял окончательно и бесповоротно: Назад дороги нет. И что бы ни случилось дальше — это будет не то, что он планировал. Совсем не то.