Очень плохая идея

Следующие четыре дня превратились в один бесконечный, тягучий кошмар. Для обоих. Каждый из них страдал в одиночку, даже не подозревая, что где-то в соседнем крыле общежития есть кто-то, кто чувствует то же самое.

***

Ландо. День Первый Он не помнил, как добрался до своей комнаты. Просто очнулся на кровати, свернувшись калачиком, с телефоном в руке и красными, опухшими глазами. За окном уже серело — он просидел в ванной несколько часов, пока вода не стала ледяной, потом ещё час на полу, потом переполз на кровать. Тело болело. Всё. Мышцы, суставы, голова. И где-то глубоко внутри — саднило, ныло, напоминало о себе при каждом движении. Ландо перевернулся на спину и уставился в потолок. Над ним, на белой краске, кто-то из бывших жильцов нарисовал маленькую трещину, похожую на молнию. Ландо смотрел на неё и пытался не думать. Не думать о тёмных глазах. Не думать о тяжести на теле. Не думать о том, как пальцы входили в него, как он стонал, как умолял. Не получалось. Он закрыл глаза — и увидел Оскара. Наклонённого над ним, с мокрыми от пота волосами, с прикушенной губой, с этим взглядом — хищным, голодным, собственническим. — Нет, — прошептал Ландо в пустоту. — Нет, нет, нет. Он сел на кровати, обхватил голову руками и замер. Дышать было трудно. Грудную клетку сдавило будто железным обручем, и каждый вдох давался с усилием. — Это был не я. Это не я. Я не хотел этого. Я не… Голос сорвался. Слёзы потекли снова — горячие, солёные, бесконечные. Они текли по щекам, капали на футболку, на простыню. Ландо не вытирал их. Зачем? Всё равно новые придут. Он сидел так, раскачиваясь вперёд-назад, и тихо, почти беззвучно выл. Звук был страшным — нечеловеческим, звериным. Так воют раненые животные, забившиеся в угол, когда боль становится невыносимой. Он не знал, сколько просидел так. Час. Два. Полдня. В какой-то момент его вырвало. Прямо на пол, потому что он не успел добежать до ванной. Желудок сжался спазмом, вытолкнув остатки вчерашнего алкоголя и желчь. Ландо стоял на коленях посреди комнаты, дрожа всем телом, и смотрел на лужу перед собой. — Посмотри на себя, — прошептал он. — Посмотри. Во что ты превратился. Он кое-как вытер пол, дополз до кровати и рухнул лицом в подушку. Телефон завибрировал. Снова. Карлос, наверное. Или Джордж. Ландо не смотрел. Он просто лежал и ждал, когда это закончится. Когда он перестанет чувствовать. Когда боль уйдёт. Но боль не уходила. Ландо. День второй. Он почти не спал. Всю ночь метался по кровати, то проваливаясь в тяжёлое, липкое забытье, то просыпаясь в холодном поту с криком на губах. Ему снился Оскар. Снилось, как тот нависает над ним, улыбается, шепчет что-то неразборчивое. Снилось, как они снова — и Ландо просыпался с намокшими простынями и пульсирующей болью внизу живота. Под утро он сдался. Рука сама скользнула под резинку боксеров. Ландо закусил губу, пытаясь не думать, пытаясь представить кого угодно — девушку из параллельной группы, ту блондинку с журфака, даже Элис, которая помогала ему со шпорой. Но перед глазами всё равно был Оскар. Его пальцы. Его голос. Его тело, прижимающее Ландо к кровати. Ландо кончил быстро, сдавленно, почти без звука, а после — свернулся в позу эмбриона и заплакал. Тихие, скупые слезы текли по переносице, капали на подушку, впитывались в ткань. — Почему, — прошептал он. — Почему я не могу забыть? Почему он? Ответа не было. Он пролежал так до обеда, пока в дверь не постучали. Три коротких, осторожных стука. — Ландо? — голос Джорджа. — Ты живой? Ландо замер. Не дышал. — Братан, открой, пожалуйста. Мы волнуемся. Он не ответил. — Ладно... Я еду оставлю у двери. Холодильник. Возьми, ладно? Шаги удалились. Ландо смотрел на дверь и чувствовал, как внутри что-то разрывается. Ему хотелось открыть. Упасть Джорджу на плечо и рассказать всё. Про клуб, про Оскара, про ночь, про то, что он теперь не может смотреть на себя в зеркало. Но он не мог. Как сказать друзьям, что ты переспал с мужчиной? Что тебе это понравилось? Что ты хочешь этого снова? Он не мог. Потому что это была правда. Самая страшная правда, которую он когда-либо себе признавал. Ландо. День третий. Он решил, что надо выйти. Просто пройтись по коридору, спуститься вниз, купить воды. Показать всем, что ему всё равно. Что он не сломался. Он вышел. И сразу пожалел. В коридоре было людно — пара первокурсников, девчонки с его потока, какой-то парень с баскетбольной сумкой. Все они смотрели на него. Не прямо, не в упор — искоса, украдкой, быстрыми взглядами, которые Ландо научился читать за эти дни. «Вон тот, про которого говорят». «Слышал, он с Пиастри...» «Да ну, бред же». «А фотка?» Ландо шёл, не поднимая глаз, чувствуя, как щёки заливаются краской, а ладони становятся влажными. Сердце колотилось где-то в горле. Каждый шаг давался с трудом, будто он шёл не по ровному полу, а по раскалённым углям. На лестнице его догнал Карлос. — Tío! — испанец схватил его за локоть, оттащил в угол. — Tío, ты как? Я тебе писал, ты не отвечал, я волновался, мы все волновались, боже, ты выглядишь как... — Как что? — Ландо поднял на него опухшие, красные глаза. Карлос осекся. Потому что Ландо выглядел как смерть. Бледный, с тёмными кругами под глазами, с осунувшимся лицом и дрожащими губами. От его привычной самоуверенности не осталось и следа. — Дружище, — Карлос понизил голос. — Что случилось? Эта фотка... Это правда? Ландо смотрел на него. На друга, который сейчас смотрел на него с таким искренним беспокойством, что хотелось разрыдаться прямо здесь. — Я не могу, — прошептал он. — Я не могу об этом говорить. — Но… — Не могу, Карлос. Прости. Он вырвал локоть и почти побежал вниз по лестнице, слыша за спиной: — Ландо! Ландо, подожди! Он не ждал. Влетел в магазин, купил первую попавшуюся воду и выскочил обратно. На улице, прислонившись к стене, он сделал несколько жадных глотков и вдруг понял, что не может проглотить. Вода стояла в горле, не шла дальше. Он выплюнул её на асфальт и закашлялся, сгибаясь пополам. — Что со мной не так? — прошептал он в пустоту. — Что со мной не так?

***

Оскар. Дни первый-третий. Оскар делал вид, что ничего не случилось. Он ходил на пары. Сидел на лекциях. Отвечал односложно, если спрашивали. Никто не спрашивал — побоялись. Он всегда был тем, кого лучше не трогать, а сейчас на его лице застыло такое выражение, что даже преподаватели старались лишний раз не вызывать. Но внутри всё кипело. По ночам он лежал в темноте и прокручивал сообщения Ландо. Снова и снова. Слово за словом. Он перечитал их так много раз, что выучил наизусть. «малыш, ты до боли красив» Он не помнил этого. Вообще ничего. Только обрывки — чья-то кожа под пальцами, чей-то стон, чей-то вкус. Но он не был уверен, что это воспоминания, а не фантазии. Каждую ночь он давал себе слово: не думать об этом. Не вспоминать. Заблокировать Ландо, удалить чат, сделать вид, что ничего не было. А каждую ночь проигрывал. Рука сама тянулась вниз, пальцы сжимали член, и Оскар закрывал глаза, ненавидя себя за слабость. Он представлял Ландо — под собой, с запрокинутой головой, с прикушенной губой, с этими дурацкими кудрями, разметавшимися по подушке. Представлял, как входит в него, как тот стонет, выгибается, просит ещё. Он кончал с именем на губах — тихо, почти беззвучно — и после этого хотел разбить себе лицо. — Я не гей, — шептал он в темноту. — Я не гей. Я не гей. Я не гей. Но тело говорило иначе. На вторую ночь он не выдержал и полез в интернет. Набрал в поиске «что делать, если понравился парень» и тут же закрыл вкладку с отвращением. На третью ночь он разбил кулак о стену. Кость треснула, но он даже не почувствовал боли — только глухую, тупую злость на себя, на Ландо, на этот чёртов мир. Утром его рука распухла. Он перемотал её бинтом и пошёл на пары, не обращая внимания на взгляды. На третий день он столкнулся с Карлосом в холле. Тот отшатнулся, и Оскар впервые заметил в его глазах не страх — что-то другое. Жалость? — Чего уставился? — рыкнул Оскар. — Ничего, — быстро ответил Карлос и попытался обойти его. — Стой. Карлос замер. — Что говорят? Про меня? Про нас? Испанец помялся, покосился по сторонам и тихо сказал: — Говорят... разное. Кто-то смеётся, кто-то не верит. Девчонки с журфака сделали мем. А Ландо... — Что Ландо? — Он не выходит из комнаты третий день. Макс сказал, он еду под дверь оставляет, а он не открывает. У Оскара внутри всё оборвалось. Он кивнул, развернулся и ушёл. Сел на лестнице, обхватил голову руками и замер. «Он не выходит из комнаты. Он прячется. Из-за меня». Оскар сжал челюсть так сильно, что захрустели зубы. Он хотел пойти к Ландо. Прямо сейчас. Выбить дверь, схватить его за плечи, встряхнуть и спросить: «Что нам теперь делать? Что нам, блядь, теперь делать?» Но не пошёл. Потому что боялся. Боялся, что увидев Ландо, не сможет себя контролировать. Боялся, что сорвётся — на крик, на слёзы, на поцелуй. Боялся, что тот скажет «это была ошибка» и Оскар просто умрёт на месте. Он сидел на лестнице до вечера. А ночью снова лежал в темноте и сжимал член, представляя кудри и стоны. И ненавидел себя. Ненавидел так сильно, что хотелось вырвать собственную кожу.

***

Общага гудела. Как осиный рой, в который ткнули палкой. «Ты видел фотку? Норрис и Пиастри целовались в клубе, представляешь?» «Да ну нахер, этого амбала и этого...» «Тихо, вдруг услышит». «А говорят, они ночь провели вместе». «Да ладно, Норрис же с девушками всегда...» «Видимо, переключился». Фотография разлетелась по всем чатам. Её пересылали, обсуждали, дорисовывали смешные рожицы, делали мемы. «Новый роман сезона», «Норрис сменил ориентацию», «Осторожно, Пиастри разбивает не только морды, но и сердца», «Ландо Норрис наконец нашёл мужика по себе». Кто-то пожалел Ландо. Кто-то — посмеялся. Кто-то — просто прошёл мимо, потому что ему было плевать. Но большинство — смотрели. И перешёптывались. Ландо знал об этом. Не выходя из комнаты, он знал. Потому что тишина в коридоре становилась слишком громкой, когда он проходил мимо. Потому что смешки затихали, стоило ему появиться. Потому что он чувствовал эти взгляды спиной — колючие, осуждающие, любопытные. Он стал избегать людей. Перестал ходить в столовую. Мылся поздно ночью, когда коридоры пустели. Даже в туалет ходил, прижимаясь к стенам и не поднимая глаз. Он превратился в тень. В собственную тень.

***

Ландо лежал на кровати, смотрел в потолок и чувствовал, что сходит с ума. Стены давили. Воздух спёрся. Голова раскалывалась от безделья и самокопания. Телефон лежал рядом, погасший, молчаливый — он отключил его ещё вчера, потому что не мог больше видеть уведомления. Не мог читать сообщения от друзей, которые спрашивали «как ты?», потому что ответа у него не было. «Как я? Я никак. Я пустота. Я дыра, в которую провалился и не могу выбраться». Он перевернулся на живот и уткнулся лицом в подушку. Простыня пахла потом и ещё чем-то — тем, что он не мог выстирать, потому что этот запах был последним, что осталось от той ночи. Слёзы пришли снова. Легко, без предупреждения. Он уже перестал их сдерживать — зачем? Всё равно никто не видел. Всё равно никто не знал, как он страдает. Как каждую ночь он сжимает член, думая о нём, а потом ненавидит себя. Как каждое утро даёт себе слово «забудь», а к вечеру срывается. Как он хочет этого снова, и это желание убивает его медленно, по миллиметру. — Я не могу больше, — прошептал он в подушку. — Я не могу. Не могу. Не могу. Он встал. Подошёл к зеркалу. Посмотрел на себя — на опухшее лицо, на красные глаза, на взъерошенные волосы, на бледную кожу. Он выглядел как призрак. Как тень себя прежнего. — Посмотри на себя, — сказал он отражению. — Ты жалок. Ты никчёмный, жалкий, ничтожный... Голос сорвался. Он ударил кулаком по зеркалу — не сильно, но достаточно, чтобы почувствовать боль. Костяшки садненуло, но он даже не взглянул. — Почему? — спросил он у отражения. — Почему я не могу забыть его? Почему я хочу его снова? Ответа не было. Он развернулся, схватил пустую бутылку из-под воды и вышел в коридор. Быстро, почти бегом, не поднимая головы. Кулер был в конце коридора. Он направился к нему, считая шаги, молясь, чтобы никого не встретить. Шаг. Шаг. Шаг. Он уже почти дошёл, когда из-за угла вынырнула высокая фигура. Ландо не успел затормозить. Он врезался в неё грудью — в твёрдую, горячую, знакомую. Он поднял глаза. Оскар. Сердце остановилось. Время остановилось. Весь мир схлопнулся в одну точку — в две пары глаз, расширенных, испуганных, красных от бессонницы и слёз. Оскар выглядел не лучше его самого. Бледный, осунувшийся, с перемотанной рукой и дикими глазами. Он смотрел на Ландо так, будто увидел привидение. Ландо отшатнулся. Оскар тоже. Как два магнита одним полюсом — их отталкивало друг от друга, но какая-то неведомая сила держала на месте, не давая разбежаться. — Извини, — прошептал Ландо и попытался обойти его. Но Оскар перехватил его за запястье. Сильно. До боли. — Стой. Голос низкий, хриплый — он явно не спал несколько ночей подряд. Или плакал. Или и то, и другое. — Что? — Ландо смотрел на руку, которая сжимала его руку. Пальцы Оскара дрожали. — Отпусти. — Не могу. Ландо поднял глаза. Встретился с этим взглядом — чёрным, глубоким, отчаянным. Внутри что-то оборвалось. — Не могу больше, — выдохнул Оскар. — Слухи. Эти взгляды. Ты, который прячешься. Я, который с ума схожу. Я не могу, Ландо. Я сломаюсь. — Ты сломаешься? — голос Ландо дрогнул. — А я, по-твоему, как? Я четыре дня не выходил из комнаты. Я плачу каждый день. Я... я ненавижу себя за то, что... Он не договорил. Слёзы снова хлынули, и он отвернулся, чтобы Оскар не видел. Но Оскар всё видел. Он видел эти слёзы, эту дрожь, эту боль. И в какой-то момент — Ландо не понял, когда именно — пальцы Оскара разжались, но не отпустили. Просто скользнули ниже, переплелись с его пальцами. Ландо замер. Они стояли посреди коридора. Два человека, которые боялись друг друга. Которые боялись себя. Которые не знали, что делать дальше, но точно знали — так больше нельзя. — Зайдём ко мне? — спросил Оскар. Тихо. Почти беззвучно. Ландо посмотрел на него. На его осунувшееся лицо. На красные глаза. На перемотанную руку. На дрожащие губы. — Зайдём, — ответил он. И они пошли. Не оглядываясь на шепот. Не думая о завтра. Не зная, что будет через час, через день, через неделю. Просто — сейчас. Потому что точка кипения была пройдена. Оба кипели, оба переливались через край, и уже не было сил сдерживать пар.

***

Дверь за ними закрылась с тихим, почти неслышным щелчком. Ландо стоял посреди комнаты Оскара и не знал, куда себя деть. Руки висели плетьми, плечи вжаты в шею, взгляд бегает по стенам — серым, голым, без единого постера. Комната Пиастри оказалась такой же, как он сам: аскетичной, холодной, неуютной. Только кровать, стол, стул и шкаф. Никаких лишних деталей. Никакой жизни. Ландо вдруг почувствовал себя чужим. Лишним. Не в своей тарелке. Он стоял на пороге чужой жизни и не знал, как сделать первый шаг. — Садись, — голос Оскара звучал тихо, почти беззвучно. Он кивнул на кровать. — Ты как вкопанный. Ландо не двинулся. Он смотрел на кровать. На ту самую кровать. На простыни, которые он помнил — мятые, сбитые в ком, с тем самым запахом. Комната Оскара пахла им — деревом, потом и чем-то ещё, неуловимым, от чего у Ландо перехватывало дыхание. — Я... — начал он и замолчал. Потому что не знал, что сказать. Зачем он пришёл? Чего он хочет? Объяснений? Извинений? Ещё одного шанса уничтожить себя? — Ландо, — Оскар шагнул к нему. Медленно, осторожно, как к дикому зверьку, который в любой момент может сорваться и убежать. — Садись, пожалуйста. Ты дрожишь. Ландо посмотрел на свои руки. Пальцы тряслись — мелко, противно, неконтролируемо. Он и не заметил, когда это началось. Он сел на край кровати. Прямо, как солдатик, сведя колени вместе и сжав ладони в замок. Взгляд в пол. Плечи напряжены. Оскар сел рядом. Не вплотную — оставил расстояние, воздух, пространство для манёвра. Ландо чувствовал его тепло даже через эту пустоту. Повисла тишина. Тяжёлая, густая, почти осязаемая. В ней можно было утонуть. — Я не знаю, зачем я пришёл, — сказал Ландо первым. Голос прозвучал глухо, будто из-под воды. — Просто... я больше не мог. Сидеть в той комнате. Дышать этим воздухом. Слышать, как они шепчутся за стеной. Он замолчал. Сглотнул. В горле стоял ком, который не проглатывался. — Я смотрю на тебя, — продолжил он, всё ещё глядя в пол, — и не знаю, что чувствовать. Злость? Стыд? Страх? Или... Он запнулся. Слова застряли где-то в груди, царапая изнутри. — Или что? — тихо спросил Оскар. Ландо поднял глаза. И встретился с этим взглядом — чёрным, глубоким, бесконечным. В нём не было насмешки. Не было превосходства. Была только такая же боль, такое же смятение, такая же потерянность. — Или желание, — прошептал Ландо. И голос его сорвался. — Боже, Оскар, я хочу тебя снова. Каждую ночь я лежу и представляю твои руки. Твои губы. Твой голос. А потом кончаю и ненавижу себя за это. Ненавижу так сильно, что хочется вырвать собственную кожу. Потому что это неправильно. Потому что я не должен. Потому что я... Он не договорил. Слёзы хлынули — неожиданно, без предупреждения, без возможности сдержать. Они текли по щекам горячими ручьями, капали на футболку, на руки, на простыню. Ландо закрыл лицо ладонями и зарыдал. Громко, навзрыд, безобразно — всем телом, сотрясаясь от всхлипов. Всё, что копилось четыре дня, вырвалось наружу. Страх. Стыд. Желание. Отчаяние. Ненависть к себе. Любовь? Не любовь. Не могла быть любовь. Но что-то очень на неё похожее, что-то, что разъедало грудную клетку изнутри. Оскар замер. Не знал, что делать. Он никогда не умел утешать. Никогда не был тем, к кому приходят плакать. Он привык решать проблемы кулаками, а не словами. Но сейчас кулаки были бесполезны. Он медленно, очень медленно протянул руку и положил её на спину Ландо. Ладонь легла между лопаток — горячая, тяжёлая, живая. — Не надо, — всхлипнул Ландо, но не отодвинулся. — Не надо меня жалеть. — Я не жалею, — тихо сказал Оскар. — Я просто... я рядом. Ландо зарыдал сильнее. Плечи ходили ходуном, дыхание сбилось, воздух не входил в лёгкие. Он задыхался в собственных слезах, и это было страшно — чувствовать, как теряешь контроль над собственным телом. Оскар сделал то, чего не делал никогда в жизни. Он обнял его. Сначала осторожно — положил руку на плечо, потом притянул ближе, потом обхватил обеими руками, прижимая к себе. Ландо сопротивлялся секунду — просто по инерции, просто потому что привык, что его никто не обнимает. А потом сдался. Он уткнулся лицом в грудь Оскара, вцепился пальцами в его футболку и разрыдался ещё громче, пряча лицо в чужом плече. Оскар молча гладил его по спине — широкими, медленными движениями, от шеи до поясницы, от шеи до поясницы. Словно успокаивал испуганное животное. — Всё, — шептал Оскар. — Всё, тихо. Я здесь. Я никуда не уйду. Ландо всхлипывал, чувствуя, как дрожит под пальцами чужое тело. Оскар тоже дрожал. Не так сильно, как он, но дрожал. Боялся. Боялся сделать что-то не так. Боялся спугнуть. Боялся, что этот хрупкий момент рассыплется в прах от одного неверного движения. — Почему ты такой добрый? — прошептал Ландо в его футболку, смахивая носом. — Ты не должен быть добрым. Ты должен меня ударить. Или послать. Или сделать вид, что ничего не было. Почему ты... — Потому что я тоже, — перебил Оскар. Голос его дрогнул. — Я тоже каждую ночь лежу и думаю о тебе. Тоже ненавижу себя за это. Тоже не знаю, что делать. Ландо отстранился. Посмотрел на него заплаканными, красными глазами. Нос покраснел, щёки мокрые, губы дрожат. Оскар вдруг подумал, что таким Ландо нравится ему даже больше — настоящим, без масок, без этой вечной улыбки на лице. — Правда? — еле слышно спросил Ландо. — Правда, — ответил Оскар. И на секунду прикрыл глаза, потому что говорить это вслух было больно. — Я разбил стену кулаком, потому что не мог перестать думать о тебе. Три ночи подряд я кончал с твоим именем на губах, а после не мог смотреть себе в глаза. Ландо всхлипнул снова — но уже тише, уже не так надрывно. — Мы оба психопаты, — прошептал он. — Наверное, — согласился Оскар. Они замолчали. Смотрели друг на друга — вблизи, впервые за эти дни. Ландо видел тени под глазами Оскара, его бледную кожу, потрескавшиеся губы. Оскар видел следы от слёз на щеках Ландо, его дрожащие ресницы, красные белки. Оскар поднял руку и осторожно, кончиками пальцев, стёр слезу с его щеки. Ландо вздрогнул от прикосновения — но не отстранился. Только закрыл глаза, позволяя себя касаться. — Ты такой красивый, когда плачешь. Это звучит странно, но... — Я знаю, — Ландо открыл глаза. — Я знаю. Оскар провёл пальцами по его скуле, по подбородку, остановился на губах. Ландо замер, не дыша. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть. — Я боюсь, — сказал Ландо. — Я очень боюсь. — Чего? — Всего. Что кто-то узнает. Что кто-то увидит. Что я проснусь завтра и пойму, что это была ошибка. Что ты проснёшься и поймёшь, что тебе противно. — Мне не противно, — твёрдо сказал Оскар. — Откуда ты знаешь? — Потому что я смотрю на тебя и хочу поцеловать. А если бы мне было противно, я бы хотел тебя ударить. Ландо судорожно выдохнул. — Тогда поцелуй, — прошептал он. Оскар наклонился. Медленно, давая Ландо возможность отстраниться, передумать, убежать. Но Ландо не убежал. Он сидел, затаив дыхание, и ждал. Их губы встретились. Не так, как в клубе — жадно, отчаянно, по-звериному. Нет. Сейчас всё было иначе. Медленно. Нежно. Почти благоговейно. Оскар целовал его так, будто боялся сломать. Будто Ландо был сделан из стекла. Ландо ответил. Робко, неуверенно, дрожащими губами. Пальцы снова вцепились в футболку Оскара, но теперь не от отчаяния — от желания быть ближе. Оскар отстранился первым. Посмотрел на Ландо — на его прикрытые глаза, на раскрасневшиеся щёки, на припухшие губы. — Ложись, — тихо сказал он. — Что? — Ложись. Просто лежать. Я не буду ничего делать, обещаю. Просто... ты мне нужен рядом. Пожалуйста. Ландо помедлил секунду. Потом кивнул, стянул кроссовки и лёг на кровать, на бок, лицом к стене. Оскар лёг рядом — за его спиной. Расстояние между ними было в ладонь. Оскар осторожно придвинулся. Положил руку на талию Ландо — легонько, почти невесомо. Ландо вздрогнул, но не отодвинулся. — Можно? — спросил Оскар. Вместо ответа Ландо взял его руку и переплёл их пальцы. Крепко. Так, чтобы не разжать. Оскар придвинулся ближе. Прижался грудью к спине Ландо, уткнулся носом в его волосы и вдохнул. Запах был знакомым — шампунь, пот и что-то сладкое, своё, Ландино. Оскар закрыл глаза и почувствовал, как внутри впервые за эти дни отпускает. — Ты пахнешь домом, — прошептал он. — Что? — Ландо повернул голову. — Не знаю. Так пахнет место, где хочется остаться. Ландо молчал. Потом его плечи дрогнули — в очередном всхлипе. Но теперь это были другие слёзы. Не от боли. От чего-то, чему он не мог подобрать название. Оскар гладил его по животу — медленно, успокаивающе, водя пальцами по ткани футболки. Ландо выгибался под этими прикосновениями, как кошка, доверяя, расслабляясь, тая. — Ты как якорь, — прошептал Ландо, почти засыпая. — Держишь меня, чтобы я не уплыл. — А ты — как маяк, — ответил Оскар. — Показываешь, куда плыть. Ландо тихо засмеялся — первый раз за эти дни. Смех вышел хриплым, сбитым, но настоящим. — Мы сейчас звучим как герои дешёвого романа. — Может быть, — согласился Оскар. — Но мне всё равно. Он поцеловал Ландо в затылок — просто так, потому что не мог иначе. Ландо вздохнул, расслабляясь в его руках, и закрыл глаза. Они лежали так долго. В темноте, в тишине, вдвоём против всего мира. Оскар чувствовал, как дрожь уходит из тела Ландо, как замедляется его дыхание, как расслабляются плечи. — Оскар? — прошептал Ландо, уже на грани сна. — М-м-м? — Ты здесь? — Я здесь. — Не уходи. — Никуда я не уйду. Ландо сжал его пальцы в последний раз — и провалился в сон. Глубокий, спокойный, без снов. Впервые за четыре дня. Оскар не спал. Он лежал, слушая дыхание Ландо, чувствуя тепло его тела, вдыхая запах его волос. И думал о том, что, возможно, это и есть то самое место. Где хочется остаться. Несмотря ни на что. Вопреки всему. И, может быть, это не так уж и неправильно.