Очень плохая идея

Прошло две недели с того вечера, когда Ландо впервые сказал «я люблю тебя» вслух. Две недели — это и много, и мало. Достаточно, чтобы привыкнуть к теплу чужих рук по ночам. Достаточно, чтобы перестать вздрагивать от каждого шороха за дверью. Но недостаточно, чтобы шрамы зажили. И недостаточно, чтобы слухи стихли. Они не стихали. Наоборот — разрастались, как сорняки, пуская корни во все щели университетской жизни. Ландо просыпался каждое утро с мыслью: «Сегодня будет лучше». И каждое утро реальность била его по лицу.

***

Утро понедельника. Ландо вышел из комнаты Оскара затемно, когда коридоры ещё пустовали. Это стало ритуалом — уходить до рассвета, пока никто не видит, скользить по стенам тенью, задерживать дыхание у каждого поворота. Оскар говорил, что так безопаснее. Ландо не спорил. Но в это утро что-то пошло не так. Он уже почти дошёл до своей двери, когда из-за угла вынырнула компания первокурсников — трое парней, навеселе после ночной гулянки, громкие, неосторожные. Ландо замер, надеясь, что они пройдут мимо, не заметят. Не заметили. Но один из них, шатаясь, толкнул его плечом. — О, прости, братан, не... — парень поднял глаза и узнал его. Лицо вытянулось. — О, это же... это Норрис. Двое других обернулись. Ландо стоял, вжавшись спиной в стену, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Он хотел сказать что-то острое, привычное, отшить их одной фразой — но язык не слушался. — А он говорил, что ты теперь с мужиками, — сказал второй, обращаясь к первому, но глядя на Ландо. — Не знал, что ты ещё и по утрам шастаешь от них. — Валите, — выдавил Ландо. — Да мы ничего, мы так, — третий поднял руки в примирительном жесте, но в глазах плясали чёртики. — Просто интересно, как это — быть главной сплетней универа? Ландо не ответил. Развернулся и ушёл, не оглядываясь. За спиной раздался смех — пьяный, тупой, обидный. Он закрылся в своей комнате, прислонился спиной к двери и сполз на пол. — Не плакать, — прошептал он. — Не плакать. Не плакать. Он не заплакал. Но руки тряслись ещё час.

***

Столовая. Обед. Ландо сидел за столом с друзьями, ковырял вилкой безвкусный рис и улыбался. Улыбка была привычной — той самой, которую он надевал вместе с футболкой по утрам. Карлос что-то рассказывал про свою новую девушку, Джордж подкалывал, Макс молчал. Всё как обычно. Кроме одного. За соседним столом сидела компания с журфака — трое парней и две девушки. Они говорили негромко, но недостаточно тихо. — ...смотри, какой он стал. Раньше к нему девки липли, а теперь... — А теперь ему мужики нравятся. — Тише, услышит. — А что такого? Это же Норрис. Ему всё равно, кто на него смотрит. Ландо услышал. Конечно, услышал. Он продолжал улыбаться, продолжал кивать Карлосу, продолжал делать вид, что ничего не происходит. Но вилка в его руке застыла. И пальцы побелели на ручке. Джордж перехватил взгляд, бросил быстрый взгляд в сторону журфаковцев и напрягся. — Ландо, — тихо сказал он. — Ты как? — Нормально, — Ландо улыбнулся шире. — А что? — Ты вилку сломаешь. Ландо посмотрел на свои руки. Пальцы действительно сжимали вилку так, что костяшки побелели. Он разжал их, положил прибор на стол и выдохнул. — Просто устал, — сказал он. Карлос и Джордж переглянулись. Макс опустил взгляд в тарелку, но его челюсть была сжата. — Мы можем уйти, — предложил Карлос. — Поедим в комнате. — Нет, — Ландо покачал головой. — Не буду я из-за них прятаться. Он снова взял вилку. Снова улыбнулся. Снова стал делать вид, что всё хорошо. Но еда не лезла в горло.

***

Оскар в библиотеке. Оскар сидел в дальнем углу, уткнувшись в ноутбук, но не читал ни строчки. Он ждал Ландо. Они договорились встреться здесь после обеда — просто посидеть рядом, подышать одним воздухом, притвориться, что они обычные студенты, а не главные герои университетских сплетен. Ландо опоздал на пятнадцать минут. Вошёл — бледный, с натянутой улыбкой, и Оскар сразу понял: что-то случилось. — Привет, — Ландо сел напротив, положил рюкзак на пол. — Привет, — Оскар закрыл ноутбук. — Что случилось? — Ничего. Устал просто. — Врёшь. Ландо посмотрел на него — в упор, с вызовом, которого Оскар раньше не видел. — А если и вру? — спросил Ландо. — Что ты сделаешь? Побьёшь кого-то? Заставишь их замолчать? Оскар замолчал. Потому что не знал, что ответить. Он хотел сказать: «Я защищу тебя». Хотел сказать: «Я никому не позволю тебя обижать». Но эти слова звучали пусто, потому что он уже не мог защитить Ландо от того, что было важнее кулаков. — Я просто хочу, чтобы ты был честен со мной, — сказал Оскар тихо. — Я честен, — Ландо отвёл взгляд. — Всё нормально. Он врал. Оскар знал это. Ландо знал, что Оскар знает. Но они оба делали вид, что всё в порядке. И это было хуже всего.

***

Вечер. Комната Оскара. Ландо пришёл поздно — почти в час ночи. Оскар не спал, сидел на кровати, обхватив колени руками. Он ждал. — Ты долго, — сказал он. — Карлос задержал, — Ландо скинул кроссовки, подошёл к кровати. — Разговаривали. — О чём? — О нас. Оскар поднял голову. Ландо стоял перед ним, засунув руки в карманы джинсов, и выглядел так, будто нёс на плечах невидимый груз. — И что он сказал? — Что я выгляжу как смерть, — Ландо усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Что мне нужно высыпаться. Что я слишком много себе позволяю. — Позволяешь? — Волноваться, — Ландо сел рядом. — Он сказал, что я слишком много волнуюсь о том, что говорят люди. И что мне нужно забить. — Лёгко сказать, — тихо произнёс Оскар. — Ага, — Ландо откинулся на подушки, уставился в потолок. — Забить. Как будто я не пробовал. Они замолчали. Тишина была тяжёлой, давящей, полной невысказанных слов. — Меня сегодня утром остановили в коридоре, — сказал Ландо. Голос его звучал ровно, будто он рассказывал о погоде. — Пьяные первокурсники. Спрашивали, каково это — быть главной сплетней универа. Оскар замер. Внутри всё похолодело. — Что ты им ответил? — Ничего. Ушёл. — Они тебя тронули? — Нет. Просто слова. Просто слова, Оскар. Оскар сжал кулаки. Костяшки побелели. В груди росла тяжёлая, горячая злоба — не на первокурсников, не на сплетников, на себя. Потому что он не мог ничего сделать. Потому что его кулаки были бессильны против шепота. — Ты злишься, — сказал Ландо, поворачивая голову. — Нет. — Врёшь, — Ландо улыбнулся — грустно, устало. — Теперь ты врёшь. Оскар посмотрел на него. На эти круги под глазами. На эту натянутую улыбку. На этого человека, который ломался у него на глазах, но продолжал говорить «всё нормально». — Я не справляюсь, — вдруг сказал Оскар. Голос его дрогнул. — Я не знаю, как тебя защитить. Я не знаю, как сделать так, чтобы тебе не было больно. Я не умею... я никогда не умел. Я могу только бить. А здесь бить бесполезно. Ландо сел. Посмотрел на него — долго, внимательно, впервые за долгое время — по-настоящему. — Ты не должен меня защищать, — сказал он. — Ты должен просто быть рядом. — Но я... — Просто будь рядом, Оскар. Пожалуйста. Мне больше ничего не нужно. Оскар хотел сказать что-то ещё, но Ландо придвинулся, обнял его, уткнулся лицом в грудь. И Оскар замолчал. Просто обнял в ответ. Крепко. Почти до боли. Они сидели так долго. В тишине. В темноте. Вдвоём против всего мира. Но Ландо не плакал. Оскар не говорил. Они просто были. Но тревога никуда не ушла. Она пряталась где-то глубоко, под кожей, под словами, под объятиями. Ждала. Копилась. Набирала силу.

***

Комната Ландо. Три часа ночи. Он не спал. Лежал на спине, смотрел в потолок и слушал, как за стеной кто-то храпит. Оскар уснул — наконец-то, после долгих уговоров. Ландо остался один со своими мыслями. «Ты выглядишь как смерть», — сказал Карлос. «Ты вилку сломаешь», — сказал Джордж. «Каково это — быть главной сплетней универа?» — спросили первокурсники. Ландо закрыл глаза. Внутри всё ныло — глухо, ровно, без остановки. Он устал. Устал улыбаться. Устал врать. Устал притворяться, что ему всё равно. Но он не мог позволить себе сломаться. Потому что если он сломается — Оскар возьмёт вину на себя. А Оскар и так уже винил себя за всё, даже за то, в чём не был виноват. Ландо повернулся на бок, посмотрел на спящего Оскара. В темноте его лицо казалось почти беззащитным — без этой вечной хмурости, без сжатых челюстей. Просто парень. Просто его парень. — Я справлюсь, — прошептал Ландо. — Ради тебя справлюсь. Он не знал, верит ли в это сам.

***

Коридор. Утро среды. Оскар шёл на лекцию, когда увидел их. Две девушки стояли у окна, уткнувшись в телефон, и перешёптывались. Оскар не обратил бы внимания — ему всегда было плевать на чужие разговоры, — но он услышал имя. — ...Норриса и Пиастри. Говорят, они уже несколько недель вместе. Представляешь, этот амбал и тот... — А я слышала, что Норрис просто пьяный был, а Пиастри его... — Неважно. Теперь вся общага знает. Кто-то вчера видел, как Норрис ночью из его комнаты выходил. В пять утра, представляешь? — Бедный Норрис. Из главного бабника в... — Тише! Одна из девушек подняла глаза и увидела Оскара. Лицо её вытянулось. Она дёрнула подругу за рукав, и они быстро зашагали прочь, не оглядываясь. Оскар остался стоять у окна, сжимая кулаки. Костяшки побелели. Внутри всё кипело — от злости, от бессилия, от желания разбить кому-нибудь лицо. Он не мог их всех заткнуть. Не мог заставить их молчать. Не мог защитить Ландо от их языков. А Ландо... Ландо улыбался. Каждое утро. Каждый день. Каждый вечер. Улыбался и говорил: «Всё нормально». Оскар знал, что это ложь. Он достал телефон, открыл чат с Ландо. Хотел написать: «Как ты?» — но стёр. Потому что ответ будет: «Нормально». А он не вынесет этого «нормально» в сотый раз. Он убрал телефон и пошёл на лекцию. Не оглядываясь. Но внутри всё дрожало.

***

Комната Оскара. Вечер того же дня. Ландо пришёл с мокрыми волосами — только что из душа. От него пахло шампунем и ещё чем-то свежим, чистым. Он улыбнулся, садясь на кровать, и Оскар в сотый раз поразился тому, как у него это получается — улыбаться, когда внутри, наверное, всё разрывается. — Сегодня было лучше, — сказал Ландо. — Правда? — Да. Карлос отшил одну девчонку, которая слишком громко обсуждала нас. Сказал что-то на испанском, она покраснела и ушла. Жалко, я не понял что. Оскар не ответил. Смотрел на Ландо — на его осунувшееся лицо, на круги под глазами, которые тональный крем не скрывал, на эту вечную натянутую улыбку. — Ландо, — сказал он. — М-м-м? — Ты можешь перестать? — Перестать что? — Притворяться. Хотя бы здесь. Хотя бы со мной. Улыбка Ландо дрогнула. Подержалась секунду, другую — и сползла, обнажая усталое, бледное лицо, которое он так старательно прятал. — Я не притворяюсь, — тихо сказал он. — Притворяешься, — Оскар взял его за руку. — Ты каждое утро уходишь до рассвета, чтобы никто не увидел. Ты в столовой сжимаешь вилку так, что костяшки белеют. Ты не спишь по ночам. Я чувствую, как ты дрожишь, когда думаешь, что я уснул. Ландо молчал. Глаза его блестели, но он не плакал. — Я просто хочу, чтобы ты был в порядке, — сказал Оскар. — Но ты не в порядке. И это нормально. Ты не должен быть в порядке. Ты не должен притворяться. По крайней мере, не со мной. Ландо опустил голову. Плечи его дрогнули — один раз, второй. Оскар ждал. — Я боюсь, — наконец сказал Ландо. Голос его был тихим, сломанным, совсем не таким, как обычно. — Я боюсь, что это никогда не закончится. Что они всегда будут шептаться. Что я всегда буду для них «тем самым Норрисом, который...» Он не договорил. Оскар притянул его к себе, обнял, прижал к груди. Ландо уткнулся лицом в его плечо и замер. Не плакал — просто дрожал мелкой, противной дрожью, которую невозможно было остановить. — Я не знаю, как это исправить, — сказал Оскар в его макушку. — Я не знаю, как заставить их замолчать. Но я знаю, что не уйду. Что бы ни случилось — я буду здесь. — Этого недостаточно, — прошептал Ландо. — А что достаточно? — Не знаю. Просто... просто держи меня. Пожалуйста. Оскар сжал руки крепче. Прижал Ландо к себе так, будто хотел спрятать от всего мира. И Ландо — впервые за долгое время — позволил себе просто быть. Без улыбки. Без маски. Без «всё нормально». Просто — сломанным. Просто — напуганным. Просто — собой. Они сидели так до глубокой ночи. В темноте. В тишине. Вдвоём. Напряжение не ушло — оно копилось где-то под кожей, ждало своего часа. Но сейчас, в этот момент, было хотя бы не так больно. Потому что они были вместе. И этого, наверное, было достаточно. Пока что.

***

Всё началось с того, что Ландо перестал улыбаться. Не совсем — на людях он всё ещё натягивал маску, всё ещё отпускал шутки, всё ещё кивал Карлосу, когда тот травил анекдоты. Но Оскар видел. Видел, как треснула эта маска. Как под ней — усталость, боль, пустота. Ландо не жаловался. Ни разу. Ни слова о том, как тяжело. Ни слезинки при Оскаре. Он просто приходил ночью, ложился рядом, прижимался и молчал. А по утрам уходил до рассвета, чтобы никто не увидел. Оскар сходил с ума. Он не спал. Не ел. Сжимал кулаки в карманах, когда слышал шепотки. Считал до десяти, когда кто-то смеялся за спиной Ландо. Он привык решать проблемы кулаками, но здесь кулаки были бесполезны. А потом настал тот день.

***

Мероприятие Ежегодный университетский «День факультетов» — дурацкая традиция, когда все собираются в актовом зале, пьют дешёвый кофе, слушают скучные речи и делают вид, что им не плевать. Ландо ненавидел это мероприятие. Оскар ненавидел вдвойне. Но в этом году они оба были обязаны присутствовать — старосты поставили их в списки. Зал был полон. Студенты толпились у столов с закусками, преподаватели чинно сидели в первом ряду, на сцене выступал ректор с очередной пафосной речью. Ландо стоял у стенки с Карлосом и Джорджем, пил противный растворимый кофе и делал вид, что ему интересно. Оскар стоял в другом конце зала. Один. Как всегда. Но сегодня он не смотрел в пол. Сегодня он смотрел на Ландо. На его бледное лицо. На круги под глазами. На эту фальшивую, натянутую улыбку, которая не касалась глаз. Внутри Оскара что-то щёлкнуло. Он не планировал этого. Он вообще никогда ничего не планировал — только бил, когда больно, и молчал, когда не больно. Но сейчас больно было так, что он не мог дышать. Он сделал шаг. Потом другой. Потом пошёл — прямо через зал, расталкивая плечом студентов, не замечая их удивлённых взглядов. Ландо поднял глаза и замер. Оскар шёл к нему. Не прячась. Не оглядываясь. Прямо. Открыто. На глазах у всех. — Оскар, что ты... — начал Ландо, но не договорил. Потому что Оскар подошёл, взял его за руку — при всех, при преподавателях, при ректоре, при всей этой толпе — и развернулся к залу. — Внимание! — голос Оскара прозвучал как выстрел. Гул стих. Все головы повернулись к ним. — Я скажу один раз. Для тех, кто не понял. И для тех, кто понял, но продолжает гавкать. Ландо стоял, окаменев. Пальцы Оскара сжимали его ладонь так сильно, что было больно. — Мы вместе, — сказал Оскар. Громко. Чётко. Так, чтобы слышали даже на галёрке. — Я и Ландо Норрис. Вместе. Не пьяная случайность. Не слухи. Не сплетни. Мы встречаемся. И я никому не позволю его трогать. В зале повисла мёртвая тишина. Кто-то открыл рот. Кто-то замер с бутербродом на полпути. Карлос присвистнул. Джордж выронил телефон. Оскар не закончил. — Я знаю, что вы говорите за спиной, — продолжил он, обводя зал тяжёлым взглядом. — Я знаю про шепотки, про смешки, про фотки в чатах. Мне плевать на себя. Но если я ещё раз услышу, что кто-то посмел сказать что-то про Ландо — я не буду разбираться, кто прав, кто виноват. Я просто приду. И мне плевать, сколько вас будет. Он замолчал. Тишина стала ещё тяжелее. А потом Оскар повернулся к Ландо — и его лицо изменилось. Жёсткость исчезла, осталась только усталость и какая-то почти детская беззащитность. — Я больше не могу смотреть, как ты страдаешь, — тихо сказал он, только для Ландо. — Прости. Я не спросил. Но я не мог больше. Ландо смотрел на него. Сердце колотилось где-то в горле. Внутри всё дрожало — от шока, от страха, от какого-то огромного, незнакомого чувства. Он не сказал ни слова. Просто схватил Оскара за руку и потащил к выходу — быстрым, почти бешеным шагом, не оглядываясь, не обращая внимания на шепот за спиной. Он толкнул первую попавшуюся дверь — подсобка, заставленная стульями и старыми коробками, пахнущая пылью и запустением. Втащил Оскара внутрь, захлопнул дверь и только тогда отпустил его руку. Ландо дышал тяжело, сбивчиво. Лицо его раскраснелось, глаза блестели — от злости, от напряжения, от тысячи эмоций, которые не находили выхода. — Ты... — начал он и запнулся. Голос дрожал. — Ты что, совсем... совсем с ума сошёл? Оскар стоял посреди подсобки, огромный, напряжённый, но почему-то выглядел сейчас не угрожающе — растерянно, будто мальчишка, которого застали за чем-то запретным. — Я сказал то, что думал, — ответил он. — Ты не имел права! — Ландо повысил голос. — Ты не спросил меня! Ты просто... ты вышел и... при всех... ты... — А что мне нужно было делать? — Оскар шагнул к нему. В голосе прорезалась горечь. — Смотреть, как ты умираешь? Смотреть, как ты улыбаешься этой своей фальшивой улыбкой, когда внутри всё разрывается? Слушать, как ты плачешь по ночам, когда думаешь, что я сплю? Ландо замер. — Ты знал? — прошептал он. — Я всё знаю, — Оскар подошёл ещё ближе. — Я вижу. Я чувствую. Ты думал, я не замечаю? Твои красные глаза по утрам. Твои руки, которые трясутся, когда ты держишь вилку. Твою дрожь, когда мы проходим мимо компании в коридоре. — И ты решил, что публичное заявление всё исправит? — Ландо сжал кулаки. — Ты решил, что если скажешь им всем в лицо, они перестанут шептаться? Они будут шептаться ещё больше, Оскар! Ты только что подлил масла в огонь! — А мне плевать! — А мне не плевать! — Ландо почти кричал. — Мне не плевать, потому что теперь они будут трогать и тебя! Ты же был... ты был неприкасаемым! Тебя боялись! А теперь они будут смеяться и над тобой! И всё из-за меня! Оскар замолчал. В его глазах мелькнуло что-то — боль, сожаление, страх. — Так ты... ты поэтому злишься? — тихо спросил он. — Не потому, что я всё испортил. А потому, что теперь достанется и мне? — Конечно, потому что! — Ландо выкрикнул это и вдруг осёкся. Тишина в подсобке стала тяжёлой, почти осязаемой. Оскар стоял, не двигаясь, и смотрел на Ландо. В его взгляде не было обиды — было какое-то странное, грустное понимание. — Понятно, — сказал он наконец. Голос его сел. — Я думал... я думал, ты поймёшь. Что ты... — он запнулся, провёл рукой по лицу. — Ладно. Прости. Я не должен был. Он развернулся и направился к двери. Этот момент длился вечность. Оскар — огромный, сгорбленный, идущий к выходу. Ландо — застывший, с широко раскрытыми глазами, с сердцем, которое колотилось где-то в горле. Оскар уже взялся за ручку, когда Ландо сорвался с места. — Стой. Голос прозвучал хрипло, чужим. Оскар замер, не оборачиваясь. — Стой, — повторил Ландо. — Не смей уходить. — Зачем? — Оскар повернул голову. В его глазах стояла такая боль, что у Ландо перехватило дыхание. — Ты злишься. Ты прав. Я не подумал о тебе. Я думал, что помогаю, а сделал только хуже. Я... — Заткнись, — Ландо шагнул к нему. — Просто заткнись. Он схватил Оскара за руку — ту самую, которой тот уже почти открыл дверь, — и резко развернул к себе. — Ты идиот, — сказал Ландо. Голос его дрожал, но глаза были сухими. — Ты самый большой, самый безнадёжный, самый невыносимый идиот, которого я знаю. Оскар молчал. Смотрел на него сверху вниз, не понимая, к чему тот ведёт. — Ты только что при всём универе заявил, что мы вместе, — продолжил Ландо. — Ты разрушил свою репутацию. Тот образ, который ты строил годами — каменный, неприкасаемый, опасный — ты разрушил его в одну секунду. Ради меня. Ты сделал это, даже не спросив, хочу ли я. Ты просто взял и... — Я не мог больше, — тихо сказал Оскар. — Я не мог видеть, как ты... — Я знаю, — перебил Ландо. — Я знаю. Он замолчал. Смотрел в глаза Оскара — чёрные, бесконечные, полные боли и страха. И вдруг понял. Оскар боялся. Не толпы. Не сплетен. Не ректора. Он боялся, что Ландо отвергнет его. Что Ландо скажет «ты всё испортил». Что Ландо уйдёт. А он не ушёл. Он стоял здесь, в этой пыльной подсобке, сжимая руку Оскара, и не мог представить, как можно уйти. — Ты боишься, — сказал Ландо. Это был не вопрос. — Да, — выдохнул Оскар. Голос его сломался. — Я боюсь, что ты... что ты теперь... — Что я теперь? — Ландо шагнул ближе. — Что я уйду? Что я скажу, что это было ошибкой? Оскар молчал. Но его молчание было громче любых слов. — Я не уйду, — сказал Ландо. — Ты слышишь? Я не уйду. Никогда. Ты только что встал перед всей этой толпой и сказал правду. Ты, который всю жизнь прятался за кулаками и молчанием. Ты сделал это ради меня. Как я могу уйти после такого? Оскар сглотнул. Адамово яблоко дёрнулось. В глазах блеснуло — не слёзы, нет, он не умел плакать. Но что-то очень близкое к ним. — Я думал, ты разозлишься, — прошептал он. — Я и разозлился, — Ландо усмехнулся сквозь накатившую слабость. — Но это не значит, что я тебя разлюбил. Это не значит, что я ушёл. Это просто значит, что ты идиот. Оскар выдохнул — так, будто не дышал последние минуты. И вдруг его руки, до этого висевшие плетьми, поднялись и обхватили Ландо — крепко, почти до боли, прижимая к себе. Ландо уткнулся лицом в его грудь, чувствуя, как колотится сердце Оскара где-то под ухом — быстро, сбивчиво, не как у каменного монстра, а как у обычного парня, который боится, надеется, любит. — Не делай так больше, — тихо сказал Ландо. — Не рискуй собой без меня. — Не буду, — пообещал Оскар. — Только если ты перестанешь врать, что всё нормально. — Договорились. Они стояли в этой пыльной подсобке, среди старых стульев и коробок, прижавшись друг к другу, и впервые за долгое время не боялись ничего. Потому что Оскар рискнул. Потому что Ландо понял. Потому что они оба наконец-то сказали правду — не словами, а действиями. — Я люблю тебя, — сказал Оскар в макушку. — Я знаю, — ответил Ландо, поднимая голову. — Я тоже тебя люблю. Даже когда ты идиот. Особенно когда ты идиот. Оскар улыбнулся — той редкой, тёплой улыбкой, которую никто не видел, кроме Ландо. И Ландо вдруг понял, что ради этой улыбки готов на всё. Даже на то, чтобы его обсуждали. Даже на то, чтобы терять репутацию. Даже на то, чтобы стоять в этой душной подсобке и чувствовать себя самым счастливым человеком на свете. — Пошли отсюда, — сказал Ландо. — Покажем им всем, что мы не сломались. — Пошли, — кивнул Оскар. Он открыл дверь, и они вышли вместе — не прячась, не оглядываясь, держась за руки. Навстречу шепоту. Навстречу взглядам. Навстречу всему, что их ждало. Но теперь им было не страшно. Потому что они были вместе. А вместе — они могли всё.