Очень плохая идея

После того дня в подсобке прошло полтора месяца. Они больше не прятались. Ландо перестал просыпаться в пять утра, чтобы на цыпочках ускользнуть в свою комнату. Теперь он просто оставался. Утром они вместе пили кофе — из двух одинаковых чёрных кружек, которые Ландо купил в какой-то маленькой лавке. Оскар сначала ворчал, что они неудобные, но через неделю уже не представлял, как пил из старой облезлой. Всё менялось. Постепенно. Как оттепель — сначала незаметно, а потом ты вдруг понимаешь, что снег почти растаял. Они учились быть вместе. Не просто трахаться по ночам и расходиться по углам днём. А по-настоящему. С ссорами, с примирениями, с дурацкими бытовыми мелочами, которые на самом деле и составляют жизнь.

***

Это случилось через неделю после подсобки. Ландо зашёл в комнату Оскара без стука — уже привык, что можно. Оскар сидел за столом, что-то читал с ноутбука, даже не обернулся. — Скучно, — сказал Ландо, падая на кровать. — Иди учись. — Не хочу. — Твои проблемы. Ландо лежал на спине, смотрел в потолок и вдруг понял, что ему просто хочется быть здесь. Не для секса. Не для разговора. Просто — рядом. Чтобы Оскар сидел за столом, сопел над учебником, а он валялся на кровати и ничего не делал. — Оскар? — М-м-м. — Ты когда последний раз отдыхал? — Не помню. — Это грустно. Оскар повернулся. Посмотрел на него — долго, изучающе. Ландо уже научился читать его взгляды. Сейчас там было: «Ты странный, но я не против». — Ты пришёл, чтобы мешать мне учиться? — спросил Оскар. — Я пришёл, чтобы быть с тобой. Это разные вещи. Оскар молчал секунд десять. Потом закрыл ноутбук, встал, подошёл к кровати и лёг рядом. На спину, как Ландо. Плечо к плечу. — Чего ты хочешь? — спросил он. — Ничего. Просто лежать. — Это не скучно? — С тобой — нет. Оскар не ответил. Но его рука нашла руку Ландо и переплела пальцы. Они лежали так час. Молча. Не двигаясь. Ландо чувствовал, как дыхание Оскара становится глубже, ровнее — он почти заснул. И в какой-то момент Ландо понял, что это, наверное, и есть счастье. Не в громких словах. Не в оргазмах. А в этом. В тишине. В чужом плече. В том, что можно просто быть рядом и ничего не бояться.

***

Они поссорились через две недели. Из-за ерунды. Ландо забыл, что обещал зайти вечером, и задержался у Карлоса. Оскар накрутил себя — подумал, что Ландо передумал, что ему надоело, что он снова хочет быть «нормальным» и встречаться с девушками. Когда Ландо наконец пришёл, Оскар встретил его холодным молчанием. — Ты чего? — спросил Ландо. — Ничего. — Врёшь. — А ты не врёшь, когда говоришь, что зайдёшь? Ландо опешил. — Ты злишься, потому что я опоздал? — Я злюсь, потому что ты не предупредил. — Оскар, это просто... — Просто? — Оскар встал, подошёл к нему. В глазах — боль, которую он пытался спрятать. — Ты не понимаешь. Я каждый раз боюсь, что ты не вернёшься. Что ты решишь, что я того не стою. Что уйдёшь к нормальным. Ландо смотрел на него и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Он думал, что один боится. Оказывается, Оскар боялся не меньше. — Я не уйду, — сказал Ландо. — Никогда. Даже когда ты ведёшь себя как придурок. — Я не придурок. — Придурок. Но я всё равно тебя люблю. Оскар замер. — Что ты сказал? — Ты слышал. — Скажи ещё раз. — Люблю тебя, — сказал Ландо. — Даже когда ты злой. Даже когда молчишь. Даже когда боишься. Люблю. Оскар шагнул к нему, обнял, прижал к себе так сильно, что затрещали кости. Ландо чувствовал, как дрожит его тело — крупно, безудержно. — Я тоже, — прошептал Оскар. — Я так тебя люблю, что это убивает меня. — Тогда перестань бояться, — Ландо погладил его по спине. — Я здесь. И никуда не уйду. Они простояли так долго. А потом Оскар сказал: — Если ты ещё раз опоздаешь без предупреждения, я... — Что? — Не знаю. Но будет нехорошо. Ландо рассмеялся — облегчённо, счастливо. — Договорились. С тех пор он всегда писал, если задерживался.

***

Оскар не говорил о дне рождения. Ландо узнал случайно — от Карлоса, который увидел дату в студенческой базе. — Почему ты не сказал? — спросил Ландо вечером. — Потому что это неважно. — Важно. — Для меня — нет. Ландо не стал спорить. Он просто начал готовиться. Торт. Он заказал шоколадный, в маленькой кондитерской, которую нашёл по рекомендации. Попросил написать: «С днём рождения, медведь». Потому что Оскар иногда ворчал, как медведь, и Ландо это бесило, но и умиляло одновременно. Подарок. Он искал его долго — не хотел ничего пафосного, ничего, что Оскар не стал бы носить. В итоге нашёл в маленьком магазинчике на окраине. Браслет. Кожаный, чёрный, с матовой застёжкой. И гравировка на внутренней стороне — тонкая, почти незаметная: «Ты мой дом». Он спрятал коробочку в карман куртки и весь день ходил с ней, чувствуя, как она оттягивает ткань. Вечером они сидели в комнате Оскара. Ландо ушёл под предлогом «забыл зарядку», вернулся с тортом. Оскар сидел на кровати, обхватив колени, и когда увидел свечи, его лицо дрогнуло. — Это что? — спросил он. — Торт. С днём рождения. — Я же говорил... — А я не слушал, — Ландо поставил торт на стол, зажёг свечи. — Задувай. Оскар смотрел на огоньки. В его глазах отражался свет — и что-то ещё, что Ландо не мог разобрать. Страх? Удивление? Благодарность? — Я не умею загадывать желания, — сказал он. — Загадай, чтобы у нас всё было хорошо. Оскар закрыл глаза. Задул свечи. Ландо не спросил, что он загадал — вдруг не сбудется. Они съели торт почти целиком. Оскар пачкал пальцы в креме, облизывал их, и Ландо смотрел на него и думал, что этот огромный, страшный парень иногда бывает таким... детским. — Спасибо, — сказал Оскар, когда от торта осталась только крошка. — Это ещё не всё. Ландо достал коробочку. Оскар замер. — Что это? — Подарок. Открой. Оскар взял коробочку дрожащими пальцами. Развернул. Увидел браслет. — Ты... — Прочитай надпись. Оскар повертел браслет, нашёл гравировку. Прочитал. Ландо видел, как дрогнули его губы. — Ты мой дом, — прошептал Оскар. — Это ты. — Я, — ответил Ландо. — Наденешь? Оскар кивнул. Протянул руку. Ландо застегнул браслет на его запястье — кожа к коже, металл к теплу. Оскар смотрел на браслет. Долго. Молча. Потом поднял глаза на Ландо. В них стояло что-то огромное, почти пугающее. — Иди сюда, — сказал он. Ландо шагнул к нему. Оскар обнял — не как обычно, не крепко, почти до боли. А осторожно, будто Ландо был сделан из стекла. Уткнулся носом в его плечо. — Никто никогда... — начал он и замолк. — Знаю, — Ландо гладил его по спине. — Теперь есть. Оскар не отпускал его. Сидел, обняв, и гладил по спине — медленно, тяжело. Ландо чувствовал, как напряжение уходит из его тела. Как расслабляются плечи. Как исчезает эта вечная складка между бровями. — Оскар, — сказал Ландо. — М-м-м? — Я хочу тебя. Оскар отстранился. Посмотрел в глаза. В его взгляде было что-то новое — не голод, не страсть. Что-то более глубокое. — Ты уверен? — Более чем. — Сегодня... я не хочу, чтобы ты делал что-то только потому, что у меня день рождения. — Я делаю это не поэтому, — Ландо взял его лицо в ладони. — Я делаю это потому, что хочу. Потому что люблю тебя. Потому что хочу сделать тебе хорошо. Оскар сглотнул. Адамово яблоко дёрнулось. — Тогда... — голос его сел. — Тогда сделай. Ландо встал на колени. Оскар сидел на краю кровати, широко расставив ноги, и смотрел на Ландо сверху вниз. В этом взгляде было всё: ожидание, доверие, страх — и любовь. Такая огромная, что не помещалась в груди. Ландо расстегнул его джинсы. Медленно. Не торопясь. Потянул молнию, освобождая член из ткани. Оскар был уже твёрдым — Ландо чувствовал это по тому, как напряглись его бёдра, как сжались пальцы на простыне. — Смотри на меня, — сказал Ландо, поднимая глаза. Оскар смотрел. Не отводил взгляд. Его зрачки расширились, почти скрыв радужку. Дышал он тяжело, прерывисто. Ландо наклонился. Первый раз, когда его губы коснулись головки, Оскар вздрогнул всем телом. Из его груди вырвался звук — низкий, сдавленный, почти жалобный. Он не просил остановиться. Не двигался. Только вцепился пальцами в край кровати, чтобы было за что держаться. Ландо брал его в рот медленно. Глубоко. Чувствовал, как член тяжелеет на языке, как напрягаются мышцы на животе Оскара. Слышал его дыхание — частое, сбитое, с хрипотцой. Он хотел, чтобы Оскар запомнил это. Каждое движение. Каждое прикосновение. Каждую секунду. — Ландо... — выдохнул Оскар. — Ландо, пожалуйста... — Чего ты хочешь? — Ландо оторвался, посмотрел на него снизу вверх. В этом взгляде не было игры. Не было кокетства. Было подчинение — добровольное, полное, абсолютное. — Я хочу... — Оскар не договорил. — Скажи. — Хочу, чтобы ты не останавливался. Ландо улыбнулся. И снова взял в рот — глубже, быстрее. Оскар застонал — громко, не сдерживаясь. Его пальцы вцепились в волосы Ландо — не больно, просто чтобы за что-то держаться. Ландо чувствовал, как Оскар приближается к грани. Как напрягается его тело, как сбивается дыхание, как член пульсирует на языке. — Ландо, я сейчас... Ландо не остановился. Наоборот — ускорился, взял глубже, почти до горла. Оскар кончил с хриплым, сорванным стоном, выгнувшись дугой. Ландо проглотил, не раздумывая. Выпрямился, вытер губы. Оскар сидел, тяжело дыша, с расширенными зрачками, с мокрыми от слёз? — нет, не слёз, но глаза блестели. Он смотрел на Ландо так, будто видел его в первый раз. — Иди сюда, — прошептал он. Ландо поднялся, сел рядом. Оскар обнял его — крепко, почти до боли, прижимая к груди. — Ты... — начал он и замолк. — Что? — Ты самое лучшее, что случалось со мной. Ландо рассмеялся — устало, счастливо. Оскар поцеловал его в макушку. — С днём рождения, — сказал Ландо. — Спасибо, — ответил Оскар. — За всё. Они лежали в темноте, переплетённые. Браслет на руке Оскара поблёскивал в лунном свете. — Ландо? — М-м-м? — Я никогда не сниму его. — В душе придётся. — Тогда буду мыться с ним. Ландо улыбнулся и закрыл глаза. Ему снились чёрные глаза и сильные руки. И это был лучший сон в его жизни. Потому что, проснувшись, он понял — это была реальность. И она была прекрасна.

***

После дня рождения всё стало... проще. Не легче — слухи никуда не делись, косые взгляды никуда не исчезли. Но внутри, между ними, что-то сдвинулось. Оскар перестал вздрагивать, когда Ландо касался его при людях. Ландо перестал оглядываться по сторонам, проверяя, кто на них смотрит. Они просто жили. День за днём. Вместе.

***

Это была идея Карлоса, который однажды заявил, что Оскар Пиастри, главный грозный парень универа, не умеет кататься на роликах. — Как так? — возмутился Карлос. — Ты вообще человек? — Не умею, — спокойно ответил Оскар. — И не хочу. — Это вызов, — сказал Ландо, загораясь. — Я научу тебя. — Нет. — Да. — Нет. — Да, — Ландо подошёл, встал на носочки и поцеловал Оскара в уголок губ. — Пожалуйста. Оскар молчал секунд пять. Потом вздохнул. — Ты играешь грязно. — Работает же. Через два дня они стояли на пустой асфальтовой площадке за общежитием. Ландо уже был на роликах — красных, ярких, с белыми шнурками. Оскар сидел на скамейке, держа в руках чёрные ролики, и смотрел на них так, будто они были боевыми гранатами. — Давай, — подбодрил Ландо. — Я держу. — Ты упадёшь вместе со мной. — Не упаду. Оскар недоверчиво посмотрел на него, но надел ролики. Встал. Шатаясь, схватил Ландо за плечи. — Не отпускай, — сказал он. — Не отпускаю. Они сделали круг. Второй. На третьем Оскар почти перестал трястись. — Смотри, у тебя получается! — обрадовался Ландо. — Не отвлекай меня. — А ты расслабься. Ты как бетонная плита. — Я боюсь упасть. — Я поймаю. Оскар посмотрел на него. В глазах — недоверие, смешанное с чем-то тёплым. — Ты маленький. Как ты меня поймаешь? — Я быстрый. Они сделали ещё пять кругов. На шестом Оскар отпустил плечи Ландо и поехал сам. Медленно, неуклюже, широко расставив руки для баланса. Ландо смотрел на него и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое, щемящее. Такой огромный, такой сильный — и такой смешной сейчас, как новорождённый слонёнок. — Я еду! — сказал Оскар. — Я вижу! — Я еду сам! — Ты гений роликов! — засмеялся Ландо. Оскар проехал ещё пару метров, видимо, почувствовал себя увереннее, попытался повернуть — и рухнул на асфальт. Ландо подлетел к нему, помог сесть. — Ты цел? — Гордость ушиб, — проворчал Оскар. — Гордость заживёт. Ландо сел рядом, обнял его за плечи. Оскар привалился к нему — тяжёлый, горячий. — Ты идиот, — сказал он. — Это ты упал. — Это ты заставил меня надеть эти дурацкие ролики. — Но тебе же понравилось. Оскар молчал. Потом усмехнулся. — Понравилось. Они сидели на асфальте, обнявшись, пока не стемнело. Ролики валялись рядом. Ландо думал о том, как странно всё устроено. Полгода назад они даже не разговаривали. А теперь он учил Оскара кататься, и это было самым нормальным делом на свете. — В следующий раз наденем на тебя наколенники, — сказал Ландо. — В следующий раз я поеду лучше. — Уверен? — Спорим? — Спорим, — улыбнулся Ландо. Они не поспорили. Потому что в следующий раз Оскар действительно поехал лучше.

***

Ландо не умел готовить. Вообще. Максимум — дошик или яичница, которая всегда получалась резиновой. Оскар, к удивлению Ландо, умел. Не шедевры, конечно, но простые вещи — суп, макароны, омлет — получались у него вкусными. — Научи меня, — попросил Ландо однажды вечером, когда они стояли на общей кухне. — Ты сожжёшь кухню. — Не сожгу. — Ты сжёг чайник в прошлый раз. — Чайник — это не еда. Оскар вздохнул. — Ладно. Будешь резать лук. Ландо взял нож. Лук выскользнул из рук, упал на пол. Ландо поднял, вытер, попробовал снова. Лук снова упал. — Дай сюда, — Оскар забрал нож, ловко нарезал лук тонкими полукольцами. — Смотри, как я. — У тебя руки огромные. Как ты так мелко режешь? — Практика. Ландо попробовал ещё раз. Получилось криво, но лук хотя бы не упал. — Растёшь, — усмехнулся Оскар. — Хвали меня больше. — Не зазнавайся. Они готовили ужин почти час — простые макароны с подливой. Ландо помешивал соус, Оскар стоял за спиной и смотрел, чтобы не подгорело. — Ты дышишь мне в шею, — сказал Ландо. — Контролирую. — Это сексуально? — Всё, что я делаю, сексуально. Ландо засмеялся, отставил кастрюлю, повернулся, обнял Оскара за шею. — Ты самоуверенный. — Ты сам меня таким сделал. — Я тебя развращаю? — В хорошем смысле. Они поцеловались — прямо на кухне, приоткрыв дверь, в метре от соседа, который варил пельмени. Тот сделал вид, что ничего не заметил. Ландо было всё равно. Ужин получился вкусным. Даже подлива, которую Ландо чуть не пересолил. — Я горжусь тобой, — сказал Оскар, доедая вторую порцию. — Ты просто голодный. — И это тоже. После ужина Оскар мыл посуду. Ландо стоял рядом, вытирал тарелки и думал о том, что это, наверное, и есть счастье. Не в грандиозных жестах. В обычных вечерах. В макаронах с подливой. В луке, который всё время падал на пол. В том, что они делали это вместе.

***

Ландо заболел через три недели после дня рождения. Слез с кровати утром и понял, что мир плывёт. Голова гудела, горло саднило, в носу свербело. — Ты зелёный, — сказал Оскар, открывая глаза. — Спасибо, ты очень поддерживаешь. Ландо хотел встать, но Оскар прижал его обратно. — Лежи. — У меня пара. — Не идёшь. — Оскар, я... — Лежи, — повторил Оскар. Встал, натянул штаны, вышел. Вернулся через десять минут с чаем, таблетками и градусником. — Ты мой личный врач? — прохрипел Ландо. — Заткнись и открой рот. Ландо открыл. Оскар сунул ему градусник. — Тридцать восемь и два, — сказал он, вытаскивая. — Лежи. Никуда не выходи. Я вернусь. — Куда ты? — За лекарствами. Оскар ушёл. Ландо лежал, смотрел в потолок и чувствовал себя паршиво — не только телом, но и душой. Он не привык, чтобы о нём заботились. Всегда думал, что справится сам. Но сейчас, когда Оскар ушёл в аптеку под дождь, чтобы купить ему лекарства, внутри разливалось что-то тёплое. Оскар вернулся через полчаса. Мокрый, злой. — В аптеке очередь, — сказал он, выкладывая на стол пакеты. — Прими это, это, и это. Потом поспи. — Ты промок. — Я в порядке. — Ты дрожишь. — Это от холода. Ландо отодвинул одеяло. — Иди сюда. — Ты больной. Я заражусь. — Плевать. Оскар помедлил секунду, потом стянул мокрую футболку, лёг рядом. Ландо прижался к его тёплой груди, чувствуя, как дрожь постепенно уходит. — Спасибо, — прошептал он. — За что? — За заботу. — Это моя работа. — Твоя работа — пугать первокурсников. — И это тоже, — усмехнулся Оскар. — Но теперь ещё и за тобой следить. Ты беспомощный. — Я не беспомощный. — Ты не умеешь резать лук. — Это не показатель. Оскар поцеловал его в макушку, и Ландо закрыл глаза. Он пролежал так три дня. Оскар приносил чай, суп, таблетки. Сидел рядом, когда Ландо не мог уснуть. Читал ему вслух какую-то ерунду из интернета, потому что смотреть в телефон было больно. На четвёртый день Ландо проснулся здоровым. — Я тебя заразил? — спросил он. — Нет. — Ты железный. — Я просто люблю тебя. Ландо замер. Оскар не часто говорил это. Не потому, что не чувствовал — просто не умел выражать словами. Но сейчас сказал. Просто. Без пафоса. — Я тебя тоже, — ответил Ландо. — Даже когда ты заставляешь меня пить мерзкий чай с имбирём. — Он полезный. — Он отвратительный. — Но ты выздоровел. Ландо не нашёлся, что ответить. Просто обнял Оскара и уткнулся носом в его плечо. Пахло аптекой, дождём и чем-то родным.

***

Это был первый тёплый день весны. Ландо настоял, чтобы они пошли гулять. — Куда? — спросил Оскар. — Не знаю. Просто идти. Они шли по набережной, держась за руки. Ветер дул с реки, пахло талой водой и свободой. Люди оглядывались — не так, как раньше, с осуждением, а просто — с любопытством. Два парня, держащиеся за руки. Один — маленький, яркий, в смешной шапке с помпоном. Другой — огромный, тёмный, серьёзный. Такие разные. Но вместе. — О чём думаешь? — спросил Ландо. — О том, как странно, — ответил Оскар. — Раньше я не мог пройти по коридору, чтобы никто не шарахался. А теперь иду по улице, держу тебя за руку, и мне всё равно, кто смотрит. — Это называется свобода. — Это называется ты. Ландо остановился. Посмотрел на Оскара — на его лицо, освещённое весенним солнцем, на его глаза, в которых больше не было холода. — Ты становишься слишком романтичным, — сказал Ландо. — Это ты на меня так влияешь. — Я плохо влияю. — Хорошо, — Оскар поправил сползающую шапку на голове Ландо. — Ты влияешь хорошо. Они дошли до конца набережной, сели на скамейку. Закат разливал по небу оранжевые и розовые полосы. Ландо прислонился к плечу Оскара. — Страшно? — спросил Оскар. — Что? — Что будет дальше. — Нет, — Ландо подумал секунду. — Раньше было страшно. Когда мы прятались. Когда я боялся, что кто-то увидит. А теперь... теперь не страшно. — Почему? — Потому что я с тобой. Оскар молчал. Потом сказал: — Я тоже не боюсь. Почти. — Чего почти? — Что ты когда-нибудь поймёшь, что я не стою всего этого. Ландо отстранился, посмотрел ему в глаза. — Ты стоишь. Ты стоил с самого начала. Ты стоил, когда я врезался в тебя в коридоре. Ты стоил, когда я боялся тебя. Ты стоил, когда мы не разговаривали. Ты стоишь, Оскар. И не смей думать иначе. Оскар сглотнул. Кивнул. — Понял. — Повтори. — Понял. — Что понял? — Что я стою. — Молодец. Ландо поцеловал его — при всех, на набережной, на глазах у прохожих. И ему было всё равно. Они вернулись в общежитие, когда уже стемнело. Ландо устал, ныли ноги, хотелось пить. Оскар поставил чайник, достал две чёрные кружки. — Садись, — сказал он. — Не хочу сидеть. Хочу стоять. — Ты странный. — Ты меня таким сделал. Они пили чай на подоконнике, как любили. За окном шумел город, где-то играла музыка, кто-то смеялся. — Оскар? — М-м-м. — Ты счастлив? Оскар задумался. По-настоящему — не для вида, не для того, чтобы сказать «да», потому что так надо. — Да, — сказал он. — Счастлив. Впервые в жизни. — Я тоже, — Ландо улыбнулся. — Даже когда ты ворчишь. — Я не ворчу. — Ворчишь. — Это я так заботу проявляю. Ландо засмеялся, отставил кружку, забрался на колени к Оскару. Тот обхватил его за талию, прижал к себе. — Ты тяжёлый, — сказал Оскар. — Это мышцы. — Это чай с печеньем. — Не порти момент. Они сидели на подоконнике, обнявшись, и смотрели на город. Ландо думал о том, как много изменилось за эти месяцы. Он, который боялся привязанности, который бежал от серьёзных отношений, который думал, что любовь — это не для него, — сидел сейчас в объятиях человека, который стал для него домом. — Ландо? — М-м-м. — Я люблю тебя. — Я знаю. — Скажи и ты. — Я люблю тебя, — сказал Ландо. — Даже когда ты спишь и занимаешь всю кровать. — Я не занимаю. — Занимаешь. — Это ты маленький. — Это ты огромный. Они засмеялись. Вдвоём. На подоконнике. В маленькой комнате общежития, которая стала им домом. За окном горели фонари. Где-то вдалеке сигналила машина. Жизнь шла своим чередом. А они сидели, обнявшись, и не боялись ничего. Потому что у них был друг у друга. А это — самое главное.