Шаг без страховки

К пятому курсу Драко Малфой превратился в нечто невыносимо-прекрасное. Я ненавидела это. Ненавидела каждую секунду. — Ты видела? — Дафна плюхнулась рядом со мной на кровать, свесив идеальные волосы вниз головой. — Сегодня на завтраке он опять строил глазки Паркинсон. — Плевать, — буркнула я, утыкаясь в учебник по ЗОТИ. — Паркинсон, Дэнни. Панси Паркинсон. Которая говорит, что твоя прическа — это «деревенский шик». — Моя прическа — это результат борьбы с гравитацией, — огрызнулась я. — И мне плевать, с кем он там строит глазки. Он может строить их хоть с Кровожадным Бармаглотом. — С кем? — Из маггловской книжки. Неважно. Дафна перевернулась на живот и подперла щеку рукой. — Врешь. — Я знаю. — У тебя уши красные. — У меня всегда уши красные. Это цвет моих ушей по жизни. — Дэнни... — Дафна, отстань, — я захлопнула книгу. — Мне правда плевать. Пусть спит с кем хочет. Пусть хоть со всей школой. Это не мое дело. Врала. Конечно, врала. Потому что к пятому курсу Драко Малфой стал главной темой всех женских и не только, разговоров в Хогвартсе. Высокий, широкоплечий, с идеальной укладкой, которая теперь выглядела не как шлем, а как часть образа «плохого парня», и с этими серыми глазами, которые умели смотреть так, что у девчонок подкашивались колени. Он переспал с половиной Слизерина. С некоторыми — дважды. С некоторыми — тайком в Выручай-комнате. С некоторыми — нагло в пустующих классах, пока все были на ужине. Слухи ползли по школе быстрее, чем лесные тролли за морковкой. — А ты слышала, Малфой и Миллисента Булстроуд?.. — А я видел, как он выходил из пустующего класса после обеда, а там внутри была та девчонка с Когтеврана... — Говорят, он поспорил с Забини, что охмурит ту новенькую с Рейвенкло за три дня... Я слушала это все, сжимая вилку так, что она гнулась. — Сломаешь, — лениво заметил Тео, жуя пирожок. — Придется есть руками. Будешь как маггл. — Заткнись. — А чего ты злишься? Он же просто развлекается. Ему семнадцать, он красивый, богатый, у него папа — правая рука Темного Лорда... ну почти... Девки сами вешаются. — Я не злюсь. — Злишься. — Тео! — Молчу-молчу. — Он поднял руки в примирительном жесте. — Но если хочешь мое мнение... — Не хочу. — ...то он делает это специально. Я замерла. — Что значит «специально»? — А то, — Тео пожал плечами, — что ты единственная девушка в Хогвартсе, на которую его чары не действуют. Ты с ним ссоришься, споришь, кидаешься заклинаниями, но не вешаешься на шею. Для парня, который привык получать все и сразу, это вызов. — Я не трофей, — прошипела я. — Ты — единственное, чего он не может получить, — поправил Тео. — А он терпеть не может проигрывать. Я посмотрела через зал туда, где Драко сидел в окружении свиты. Крэбб, Гойл, Панси, которая вешалась на него так откровенно, что это было почти неприлично. Он что-то говорил, смеялся, и его взгляд скользнул по залу... и остановился на мне. На секунду. Одну секунду. В этой секунде было столько всего, что у меня перехватило дыхание. А потом он отвернулся, будто меня не существовало. — Видишь? — Тео лениво отпил сок. — Он смотрит на тебя совсем не так, как на Панси. — Как? — Как на врага. Но врага, которого хочется... не знаю... победить по-особенному. — Ты бредишь. — Возможно. — Он зевнул. — Но я твой брат. Я вижу больше, чем ты думаешь. Я промолчала. Потому что он был прав. И я знала это. Знала с того самого вечера на четвертом курсе, когда мы стояли у камина и он сжал мою руку. Знала по каждому взгляду, который он бросал на меня в коридорах. Знала по тому, как дрожал его голос, когда мы ссорились. Но я не могла. Не имела права. Потому что Драко Малфой был врагом. Потому что за ним следили. Потому что его отец. Потому что война. Потому что если я позволю себе хоть на миллиметр приблизиться к нему — это разрушит все. Или создаст нечто такое, с чем мы оба не справимся.

***

Это случилось в середине ноября. Турнир Трех Волшебников давно закончился, Седрик Диггори погиб, и по школе ползли темные слухи. Возвращение Темного Лорда. Битва на кладбище. Гарри Поттер, который орал на всех, что Волдеморт вернулся. Драко изменился. Стал еще злее, еще дерганее, еще опаснее. Он перестал спать с девушками. Вообще. Просто перестал. Слухи стихли, потому что объект для сплетен исчез. Панси рыдала в туалетах для девочек. Миллисента ходила мрачнее тучи. А Драко просто сидел у камина по ночам и смотрел на огонь. Я знала это, потому что тоже не спала. В ту ночь я спустилась в гостиную в четвертом часу утра. Не могла уснуть — кошмары душили, давили на грудь, заставляли просыпаться в холодном поту. Мне нужен был воздух. Или огонь. Или что-то живое, кроме стен. Он сидел в том же кресле, что и год назад. — Опять? — спросил он не оборачиваясь. — А ты опять? — У меня бессонница. — У меня кошмары. — Присаживайся. Я села в соседнее кресло. Камин горел зеленым — магия Слизерина, вечный символ нашей гостиной. — Что тебе снится? — спросил он после долгой паузы. — Кладбище. Диггори. Зеленая вспышка. А тебе? — Отец в Азкабане. Мать одна в поместье. И метка. Она всегда мне снится. Как ее ставят. Я посмотрела на его левую руку. Все еще чистую. — Еще не поставили? — Пока нет. Ждут, когда я... когда я докажу. — Что докажешь? — Что достоин. Я фыркнула. — Ты идиот. — Знаю. — Ты достоин уже тем, что ты есть. Не нужно ничего доказывать этим старым... — Нотт, — перебил он. — Заткнись. — Что? — Просто заткнись. На пять минут. Я устал от твоих нотаций. Я замолчала. Обида кольнула где-то под ребрами, но я справилась. Он имел право злиться. Он имел право на все. Мы сидели молча. Минут десять. Может, двадцать. Время в подземельях текло иначе. — Дэнни, — вдруг сказал он. Я вздрогнула. Он почти никогда не называл меня по имени. Только «Нотт». Всегда «Нотт». — Что? — Ты когда-нибудь целовалась? Вопрос застал меня врасплох. — Что? С чего вдруг? — Просто ответь. — Нет, — буркнула я. — Не было времени. Я все время тратила на войну с тобой. — А если бы не тратила? — Если бы не тратила... — я задумалась. — Не знаю. Может, с кем-нибудь и целовалась бы. — С кем? — Драко, это странный разговор. — С кем? — повторил он настойчиво. Я посмотрела на него. В свете камина его глаза казались бездонными. Темными. Опасными. — Не знаю, — прошептала я. — Может, с тобой. Он замер. Я замерла. Воздух между нами стал таким плотным, что его можно было резать ножом. — Это война, — сказал он хрипло. — Я знаю. — Мы враги. — Знаю. — Если кто-то узнает... — Не узнает. — Дэнни... — Заткнись, Малфой. Я сама не поняла, как это случилось. В одно мгновение я сидела в своем кресле. В следующее — я уже стояла на коленях перед ним, вцепившись руками в его мантию, а его губы врезались в мои с такой силой, что я чуть не потеряла равновесие. Это не был нежный поцелуй. Это была война. Он кусал, царапал, сжимал мои волосы так, что искры сыпались из глаз. Я отвечала тем же — впивалась ногтями в его плечи, тянула за волосы, кусала губы до крови. — Ненавижу тебя, — выдохнула я в его рот. — Я тебя больше, — ответил он, стягивая с меня мантию. Это было безумие. В гостиной Слизерина, в четыре утра, в кресле у камина, мы рвали друг друга на части так, будто это был последний раз в жизни. Его руки везде, мои зубы на его шее, его шепот, полный проклятий и нежности одновременно. — Только раз, — хрипел он. — Только один раз. — Один, — соглашалась я, понимая, что вру.