Шаг без страховки

Лето тянулось медленно, как смола. Я сидела в своей комнате в поместье Ноттов, смотрела в окно на вечно хмурое небо и перечитывала его письма. Три. Всего три за три месяца. Короткие, злые, полные боли. «Отец в Азкабане. Мать не выходит из своей комнаты. Меня вызывают. Я не могу писать часто. Не забывай меня, Нотт». Я не забыла. И не смогла бы, даже если бы захотела. Тео находил меня в таком состоянии каждое утро — с зажатым в руке клочком пергамента, с красными глазами, с ненавистью ко всему миру. — Дэнни, — он входил без стука, плюхался на мою кровать и закидывал руки за голову. — Ты опять? — Опять. — Ты ела? — Не помню. — Пойдем вниз. Эльфы приготовили твой любимый пудинг. — Не хочу. — А хочешь, я расскажу, как Драко в детстве обоссался от испуга, когда увидел паука размером с собаку? Я повернула голову. — Это правда? — Чистая правда. Мы гостили у Малфоев, ему было лет шесть. Паук заполз в его комнату, и он так заорал, что сбежалась вся прислуга. А потом Люциус при всех отшлепал его за то, что он «позорит фамилию». — Тебе не кажется, что ты слишком много рассказываешь о своем лучшем друге? — Я рассказываю о человеке, который мучает мою сестру, — Тео пожал плечами. — У меня есть право на небольшую месть. Я фыркнула, и это был первый смех за последние две недели. — Рассказывай еще. И он рассказывал. О том, как Драко впервые упал с метлы и разбил нос. О том, как он назвал свою сову Гермесом, потому что считал, что имя «белая сова» — слишком маггловское. О том, как он плакал в подушку, когда его отец сказал, что он недостаточно хорош для Квиддича. — Ты знаешь его лучше, чем я думала, — сказала я, когда Тео закончил. — Я знаю его с пеленок, — он зевнул. — И я знаю, что он никогда не был тем, кем хочет его видеть отец. Он просто... боится. — Чего? — Быть собой. Потому что если он будет собой, его семья его отвергнет. А он — маменькин сынок. Он не выживет без одобрения. Я сжала письмо в руке. — Что мне делать? — Ждать. Он должен сам решить, кто он. А ты просто будь рядом, когда он решится. — А если не решится? — Тогда мы его украдем, — Тео улыбнулся. — Я, ты, Дафна, Блейз. Украдем белобрысого идиота и спрячем где-нибудь, где его папочка не найдет. — Ты говоришь о похищении, как о пикнике. — А что мне еще делать? Грустить? Это не мой стиль. Я ленивый, Дэнни. Для грусти нужно слишком много энергии. Я швырнула в него подушку. Он поймал ее, не открывая глаз.

***

Сентябрь. Хогвартс-экспресс. В поезде было душно. Я сидела в купе с Дафной и пыталась не смотреть на дверь каждые пять секунд. За окном проплывали зеленые холмы Шотландии, но я не видела ничего, кроме собственного отражения в стекле — бледного, с поджатыми губами, с руками, которые комкали край мантии. — Он приедет, — сказала Дафна, не поднимая головы от книги. — Я не жду. — Ты уже сломала три пуговицы на мантии, потому что нервно их теребишь. Я опустила руки. Дафна была права. — Я боюсь, — призналась я. — Чего? — Что он стал другим. Что лето сломало его. Что я не узнаю его. — Узнаешь, — она перевернула страницу. — Он все тот же белобрысый идиот. Просто теперь с меткой. — Ты не знаешь, есть ли она у него. — Знаю. Блейз видел на платформе. Он закатывал рукав, чтобы поправить часы. Метка там. Темная, как проклятие. Мир рухнул. Я знала, что это случится. Знала с того самого разговора у камина на четвертом курсе. Но услышать подтверждение... это было как пощечина. — Дэнни, — Дафна отложила книгу и взяла меня за руку. — Он все еще он. Метка не меняет человека. — Меняет. — Только если он сам позволит. Я не ответила. Дверь купе открылась через десять минут. На пороге стоял Драко. Он изменился. Стал выше, шире в плечах. Черты лица заострились, скулы выделялись резче. Под глазами залегли темные круги, и даже идеальная укладка не могла скрыть того, что он почти не спал все лето. А на левой руке, там, где раньше была чистая кожа, темнело пятно. Он не прятал его. Не закатывал рукав, но и не демонстрировал нарочито. Просто позволил метке быть. — Нотт, — сказал он, глядя на меня. — Малфой. — Ты жива? — Как видишь. — Жаль. — Взаимно. Дафна закатила глаза, взяла свою книгу и вышла из купе, бормоча что-то про «невыносимых идиотов». Мы остались вдвоем. — Дэнни, — он шагнул внутрь и закрыл дверь. — Не надо. — Что? — Не надо говорить, что ты изменился. Я знаю. — Ты не знаешь. — Метка, — я кивнула на его руку. — Я знаю, что это значит. Он посмотрел на свое предплечье, и на секунду в его глазах мелькнуло отвращение. К себе. К метке. К тому, кем он стал. — Ты ненавидишь меня? — спросил он тихо. — Всегда ненавидела. — Это не ответ. — Это единственный ответ, который у меня есть. Он подошел ближе. Встал так, что я чувствовала его дыхание на своих губах. — А если я скажу, что это было не по выбору? Если я скажу, что они держали мать за заложницу? Что я смотрел, как этот ублюдок пытает ее круциатусом, пока я не согласился? Мое сердце остановилось. — Что? — Он пришел в поместье в июле, — голос Драко дрожал. — Я думал, он убьет ее. Он спрашивал, почему я не выполнил задание. Почему Дамблдор жив. Я сказал, что пытался. Он не поверил. Сначала круциатус мне. Потом ей. Я кричал, умолял, обещал все, что угодно. А потом он сказал: «Докажи». — Как? — Меткой. Если я достоин носить метку, значит, я достоин быть Пожирателем. Если нет... он вернется к матери. Он закатал рукав. Метка пульсировала на коже — черная змея, выползающая из черепа. Я смотрела на нее и чувствовала, как внутри поднимается волна такой лютой ненависти, что на секунду потемнело в глазах. — Я убью его, — прошептала я. — Клянусь, я убью этого ублюдка. — Дэнни... — Ты не должен был через это проходить. Никто не должен. Ты ребенок, Драко. Мы все дети. — Я уже не ребенок, — он горько усмехнулся. — Детей не метят Пожиратели. Я встала. Подошла к нему. Взяла его левую руку и прижалась губами к метке. Он дернулся. — Что ты делаешь? — Целую то, что тебе больно. — Ты с ума сошла? — Возможно. Я поцеловала метку. Потом его запястье. Потом внутреннюю сторону локтя. Потом плечо. Потом шею. — Дэнни, — его голос сорвался. — Не надо. — Почему? — Потому что если ты продолжишь, я не смогу остановиться. — А кто просит тебя останавливаться? Он сгреб меня в охапку, прижал к стене купе так, что зеркало на двери жалобно звякнуло. — Я ненавижу тебя, — выдохнул он в мои губы. — Я знаю. — Я люблю тебя. — Я знаю. — Я испорчу тебя. Моя метка... моя семья... все это испорчит тебя. — Моя семья уже испорчена, — я усмехнулась. — Мы Нотты. Мы всегда были на грани. Он поцеловал меня. Жестко, отчаянно, с привкусом слез и крови (он снова разбил губу, впиваясь зубами). — Здесь нельзя, — прошептала я между поцелуями. — Поезд. — Плевать. — Драко, серьезно. Тео и Блейз в соседнем купе. — Пусть смотрят. — Ты ненормальный. — Давно. Он отстранился, тяжело дыша. Глаза бешеные, волосы растрепаны, метка пульсирует на руке. — Слушай меня, — он взял мое лицо в ладони, заставляя смотреть прямо на него. — У меня теперь есть своя комната. В Хогвартсе. Я моргнула. — Что? Как? — Снейп устроил. После того, как я получил... это, — он кивнул на метку. — Нельзя, чтобы кто-то увидел. Слишком много вопросов. Слишком много опасности. Мне выделили отдельные апартаменты в подземельях. Вход через пустой коридор за гостиной. Никто не знает. — Никто? — Никто, кроме Снейпа и теперь тебя. Я смотрела на него, пытаясь осмыслить. — Зачем ты мне говоришь? — Потому что я хочу, чтобы ты пришла, — он провел большим пальцем по моей скуле. — Сегодня. Как только все уснут. — Драко... — Я не могу больше прятаться в Выручай-комнате, — его голос дрогнул. — Я не могу каждый раз гадать, не войдет ли туда кто-то еще. Мне нужно место... место, где я могу быть собой. С тобой. Без страха. — А если кто-то узнает? — Не узнает. Я зачаровал дверь. Только я и те, кому я дам доступ. А доступ я дал только тебе. Сердце пропустило удар. — Ты дал мне доступ в свою личную комнату? — Я дал тебе доступ в свою жизнь, Дэнни, — он усмехнулся, но глаза оставались серьезными. — Комната — это меньшее, что я могу тебе дать. Я провела пальцами по его щеке, по этой острой, измученной скуле. — А если за тобой следят? Если кто-то из Пожирателей... — Со мной следят только те, кто в школе. Крэбб, Гойл, Панси. Они идиоты. Они ничего не замечают. — А Снейп? — Снейп — единственный, кто знает про комнату. И он поклялся молчать. Дамблдор приказал. — Дамблдор знает? — Дамблдор знает, что я получил метку, — лицо Драко исказилось. — Он знает, что я Пожиратель. И он смотрит на меня так, будто я уже труп. — Ты не Пожиратель. — Формально — да. — А по сути? — По сути я просто напуганный мальчишка, который не может защитить свою мать, — он уткнулся лбом в мой лоб. — Но это не меняет того, что на моей руке. И не меняет того, что мне нужна ты. Сегодня. В моей комнате. — Ты просишь? — Я умоляю,блять. Я поцеловала его. Медленно, нежно, вкладывая в этот поцелуй все, что не могла сказать словами. — Приду, — прошептала я. — Как только все уснут. — Я буду ждать. Он вышел из купе, и я осталась одна, прижимая ладони к горящим щекам, чувствуя, как бешено колотится сердце.

***

Ночь. Комната Драко Малфоя. Я ждала до полуночи. Дафна уснула ровно в одиннадцать — я знала ее режим, как свои пять пальцев. Я лежала в кровати, смотрела в потолок и считала минуты. Когда ее дыхание стало ровным и глубоким, я бесшумно выскользнула из-под одеяла, накинула мантию и вышла в коридор. Сердце колотилось где-то в горле. Пустой коридор за гостиной Слизерина, о котором говорил Драко, оказался длинным и темным. Факелы на стенах горели тусклым зеленым пламенем, бросая тени на старый камень. Я шла медленно, считая шаги, пока не уперлась в глухую стену. Никакой двери. Я уже хотела развернуться, подумав, что ошиблась, как вдруг стена бесшумно ушла в сторону, открывая проход. За ней была комната. Я не знала, что ожидала увидеть. Может быть, что-то вроде спальни в поместье Малфоев — мрачную, холодную, с фамильными гобеленами и серебром. Но комната оказалась... другой. Она была небольшой, но уютной. Камин, в котором весело потрескивал огонь. Большая кровать под балдахином из темно-зеленого бархата. Книжные шкафы вдоль стен, забитые книгами. На столе — чернильница, перья, стопка пергамента. И ни одного фамильного герба. Ни одного напоминания о Малфой-мэноре. Драко стоял у камина, спиной ко мне. На нем была только рубашка — расстегнутая, с закатанными рукавами, и брюки. Босиком. С распущенными волосами, которые падали на лицо. — Я думал, ты не придешь, — сказал он, не оборачиваясь. — Я обещала. — Обещания — это просто слова. — Не мои. Он повернулся. И в этот момент я увидела его по-настоящему. Без укладки, без мантии, без маски надменного придурка, которую он носил годами. Он выглядел уставшим. Изможденным. Слишком худым для своих семнадцати лет. Метка на предплечье выделялась на бледной коже ярким пятном. Но глаза... его глаза были такими же, как в ту ночь на четвертом курсе. Серыми, глубокими, полными чего-то, что я боялась назвать своим именем. — Ты здесь, — сказал он. Просто. Без издёвки. — Я здесь. — Подойди. Я подошла. Он взял меня за руку и повел к кровати. Не торопясь. Не так, как раньше — жадно и отчаянно. А медленно, будто боялся, что я исчезну, если он сделает резкое движение. — Садись, — он кивнул на кровать. Я села. Он опустился рядом, взял мои руки в свои. — Я хочу тебе кое-что показать. — Что? Вместо ответа он закатал рукав рубашки до локтя. Метка пульсировала на коже — черная, живая, уродливая. — Я хочу, чтобы ты посмотрела на нее, — сказал он. — Не отворачивайся. Не делай вид, что ее нет. Посмотри. Я смотрела. — Каждый раз, когда я вижу ее, я думаю, что стал монстром, — продолжал он. — Каждый раз, когда она жжет, я слышу его голос. Каждый раз, когда я засыпаю, мне снится, что я убиваю людей. Дамблдора. Поттера. Тебя. — Меня? — Ты появляешься в моих кошмарах чаще всех, — он усмехнулся горько. — Ты стоишь надо мной и смотришь с ненавистью. А я не могу пошевелиться. Не могу сказать, что люблю тебя. Просто стою и смотрю, как ты уходишь. — Я не уйду. — Ты не знаешь. — Знаю. Я взяла его руку с меткой и прижалась губами к черной змее. — Я не уйду, — повторила я, целуя метку. — Никогда. Даже если ты станешь тем, кого все боятся. Даже если весь мир отвернется от тебя. Я останусь. — Дэнни... — Я останусь, — я подняла глаза. — Потому что я вижу тебя. Не метку. Не имя. Тебя. Мальчика, который боится темноты и ест ананасовые дольки, хотя они вызывают у него сыпь. Мальчика, который плачет, когда думает, что никто не видит. Мальчика, который сжал мою руку на четвертом курсе и сказал, что я ему нужна. — Я не говорил этого. — Взглядом сказал. Он смотрел на меня. Долго. А потом его глаза наполнились слезами. — Я не хотел этого, — прошептал он. — Я никогда этого не хотел. Я просто хотел, чтобы отец гордился мной. Чтобы мать была в безопасности. Чтобы ты... — Что я? — Чтобы ты посмотрела на меня и увидела не врага. Не мальчика, который бесит тебя. А... я не знаю. Кого-то, кто достоин тебя. — Ты всегда был достоин, — я провела пальцами по его щеке. — Ты был достоин с первого курса, когда назвал меня «это». — Я был идиотом. — Был. — А сейчас? — Сейчас тоже идиот. Но мой идиот. Он улыбнулся. Настоящей улыбкой, которая делала его похожим на того мальчика, каким он был до войны, до метки, до всего этого кошмара. — Я люблю тебя, Даниэлла Нотт, — сказал он. — А я ненавижу тебя, Драко Малфой. — Значит, мы квиты. — Значит, навсегда. Он поцеловал меня. Не жадно, не отчаянно, как в поезде. Медленно. Исследуя. Будто у нас была вечность. Его губы скользили по моим, пробуя на вкус, запоминая. Я запустила пальцы в его волосы — мягкие, шелковистые, без капли геля. Он выдохнул в мой рот, и этот выдох был полон облегчения. — Я так ждал этого, — прошептал он. — Все лето. Каждую ночь. Когда они пытали меня, я думал о тебе. О твоих губах. О твоих руках. О твоем запахе. — Чем я пахну? — Яблоками и чем-то горьким. Как осень. Как свобода. Он стянул с меня мантию, потом рубашку. Я помогала ему, путаясь в пуговицах, потому что пальцы дрожали. — Медленнее, — попросил он. — Я хочу запомнить каждую секунду. — Мы будем делать это много раз. — Я знаю. Но первый раз в моей комнате — только один. Он уложил меня на кровать, навис сверху, опираясь на локти. Балдахин из темно-зеленого бархата колыхался над нами, в камине потрескивали дрова, и во всей комнате не было никого, кроме нас. — Смотри на меня, — сказал он. — Не закрывай глаза. Я смотрела. Он раздевал меня медленно, будто снимал слои защиты. Блузка. Юбка. Чулки. Каждая вещь падала на пол, и с каждым разом я чувствовала себя все более обнаженной. Не только телом. Душой. — Ты красивая, — прошептал он, глядя на меня. — Самая красивая из всего, что я видел. — Ты говоришь это всем девушкам? — Только тебе. Всегда только тебе. Он наклонился и поцеловал мою ключицу. Потом грудь. Потом живот. Каждый поцелуй был как клеймо — невидимое, но жгучее. — Драко, — выдохнула я. — Что? — Я хочу тебя. — Я твой. Он избавился от рубашки и брюк, и я увидела его тело — бледное, худое, с синяками, которые не успели зажить за лето. Следы круциатуса. Я провела пальцами по одному из них, и он вздрогнул. — Больно? — Нет. Просто... никто никогда не прикасался к ним. С любовью. — А с чем прикасались? — Со страхом. С отвращением. Даже мать смотрит на мои руки и отворачивается. — Твоя мать любит тебя. — Она боится. Боится того, кем я стал. — Ты не стал. Ты притворяешься. — А если я сам не знаю, где притворство, а где правда? Я взяла его лицо в ладони. — Я знаю. Я вижу тебя настоящего. И сейчас ты здесь. Со мной. Без масок. Без игры. — Да, — он закрыл глаза. — Сейчас я здесь. Он вошел в меня медленно, плавно, и я обхватила его ногами, притягивая ближе. Его лицо было в дюйме от моего, дыхание смешивалось с моим дыханием. — Ты чувствуешь? — спросил он. — Что? — Как я нуждаюсь в тебе. Я чувствовала. В каждом его движении, в каждой дрожи, в каждом вздохе. — Я тоже, — прошептала я. — Я тоже нуждаюсь в тебе. Он двигался медленно, почти невесомо, и это было не похоже ни на одну нашу прошлую близость. Не было безумного ритма, отчаянных поцелуев, царапин на спине. Была только нежность. Только тишина. Только мы. — Я никогда не отпущу тебя, — сказал он, уткнувшись лбом в мой лоб. — Даже если мне придется сражаться со всем миром. — Не придется. Я буду сражаться рядом. — Ты — лучшее, что случилось со мной. — А ты — худшее, — усмехнулась я. — Но я как-то привыкла. Он засмеялся — тихо, счастливо, и этот смех разбил последние стены между нами. Мы кончили вместе, медленно, нежно, глядя друг другу в глаза. А потом лежали в темноте, слушая, как потрескивает камин, и я думала, что, возможно, это и есть счастье. Не в громких словах, не в идеальных картинках. А здесь. В его руках. В его комнате. В его сердце, которое билось в унисон с моим. — Дэнни, — сказал он через несколько минут. — М? — Оставайся до утра. — А если кто-то заметит? — Никто не заметит. Я зачаровал дверь. Я зачаровал все. Никто не войдет. Никто не узнает. Только мы. Я повернулась к нему, провела пальцем по его губам. — Тогда останусь. — Навсегда? — Хотя бы до утра. — Этого достаточно, — он поцеловал меня в лоб. — Пока достаточно. Мы уснули в обнимку, и мне впервые за долгое время не снились кошмары.

***

Утро. Я проснулась оттого, что кто-то гладил меня по волосам. — Ты спишь так тихо, — прошептал Драко. — Будто боишься разбудить мир. — Я просто устала, — пробормотала я, не открывая глаз. — Еще бы. Ты всю ночь не давала мне спать. — Я?! Блять, это ты... — Я не жалуюсь. Я открыла глаза. Он лежал рядом, опершись на локоть, и смотрел на меня. Свет от камина падал на его лицо, делая черты мягче, моложе. Метка на руке все еще была там — черная, уродливая. Но в этот момент она казалась просто рисунком на коже. Не проклятием. Не приговором. Просто рисунком. — Ты смотришь на метку, — заметил он. — Смотрю. — Она все еще здесь. — Я знаю. — И никуда не денется. — Знаю. — Это не пугает тебя? — Она не пугает меня. Она пугает тебя. И мы будем с этим работать. — Как? — Не знаю. Но вместе. Он смотрел на меня долго, а потом притянул к себе и поцеловал. — Ты невыносима. — Я знаю. — Я люблю тебя. — А я ненавижу. — Идет. Мы пролежали так до самого рассвета. Говорили. Молчали. Смеялись. Плакали. Любили друг друга снова и снова, зная, что за дверью этой комнаты — война, ложь, опасность. Но здесь, в этих стенах, было наше убежище. Наш мир. Наш. Когда солнце поднялось над Хогвартсом, я оделась, привела себя в порядок и поцеловала его на прощание. — Сегодня ночью? — спросил он. — Сегодня ночью. — Я буду ждать. — Я знаю. Я вышла в коридор, и стена за мной сомкнулась, скрывая вход. Никто не узнал. Никто не заметил. Но утро этого дня было самым светлым за последние месяцы.