Часть 1.
17 марта 2026 г., 23:12
Ночная арена замирала в состоянии обманчивого покоя, наполненная гулким, едва уловимым гулом холодильных установок, поддерживающих жизнь в огромном ледяном зеркале. Свет дежурных ламп падал сверху неровными конусами, дробясь о белую поверхность и создавая причудливую игру теней на пустых трибунах. В этом пространстве воздух был сухим и колючим, пахнущим свежескошенной ледяной крошкой и озоном. Лёд, ещё не тронутый лезвиями коньков после заливки, выглядел стерильно-чистым, матовым и пугающе глубоким, словно застывшее море, готовое поглотить любого, кто рискнёт нарушить его тишину.
Чон Чонгук стоял у самого борта, прислонившись лбом к холодному оргстеклу. Его дыхание оставляло на поверхности мутное пятно, которое тут же таяло, стоило ему отстраниться. Под тяжёлой многослойной защитой тело ощущалось взведённой пружиной; каждый сустав, каждый мускул ныл от привычного, почти родного напряжения.
Хоккейная форма — его вторая кожа — пахла сталью, потом и долгой, изматывающей борьбой. Тяжёлые щитки, нагрудник, налокотники — всё это создавало иллюзию неуязвимости, превращая человека в массивную боевую машину, предназначенную для столкновений на безумных скоростях.
На другом конце катка, почти на границе света и тени, медленно скользил Пак Чимин. Его движения были лишены нарочитой агрессии, присущей нападающим; он двигался с пугающей грацией защитника, для которого лёд был продолжением собственной нервной системы. Каждое отталкивание, каждый поворот конька сопровождался коротким, хрустким звуком, разрезающим тишину арены. Чимин казался частью этого холода. Его джерси слегка колыхалась при движении, а сквозь решётку шлема виднелись пряди волос, взмокшие от пота и прилипшие к вискам. Бледный неон арены выхватывал из тени маски лишь острые линии его скул и сосредоточенный, почти лихорадочный блеск глаз.
В этом безмолвном противостоянии не было слов, только ритм. Стук клюшки о лёд, тяжёлый перекат шайбы, свист лезвий. Между ними, через все сорок метров ледового поля, тянулось невидимое электричество — густое, осязаемое, как стальной трос. Это было то самое пограничное состояние, когда холодный расчёт ещё сдерживает внутренний пожар, но точка невозврата уже пройдена. В разреженном воздухе арены висело предчувствие неминуемого столкновения — не просто двух игроков, а двух стихий, запертых в замкнутом пространстве бортами из закалённого стекла.
Капли пота скатывались по виску Чонгука, исчезая за воротом плотного термобелья под тяжёлым нагрудником. Этот жар, контрастирующий с морозной свежестью помещения, казался почти болезненным, заставляя тело зудеть от желания сбросить всю эту броню. Лёд ждал. Он всегда ждал момента, когда кто-то из них совершит первый рывок, превращая застывшую тишину в хаос летящей крошки и сбитого дыхания.
Тишина взорвалась. Чонгук оттолкнулся от борта, и этот первый рывок отозвался в теле мощным выбросом адреналина. Скрежет стали по льду был подобен выстрелу. С каждым мощным толчком скорость росла, превращая окружающее пространство в размытые полосы серого и белого. Ветер, рождённый его собственным движением, больно жалил открытую кожу лица, выбивая случайные слёзы, которые тут же высыхали в сухом холоде арены. Под тяжёлой экипировкой мышцы бёдер горели, наливаясь свинцовой тяжестью, но это была приятная, правильная боль.
Чимин не обернулся, но его тело моментально отозвалось на чужую агрессию. Он сменил галс, переходя на плавный, но стремительный бег спиной вперёд — классическая манера защитника, не спускающего глаз с цели. Его коньки выписывали на льду витиеватые дуги, оставляя после себя тонкие, каллиграфические росчерки. В этом движении не было суеты, только отточенная годами точность. Он видел, как массивная фигура Чонгука стремительно приближается, как тени от его мощных плеч ложатся на лёд, обгоняя самого хозяина.
Звуки стали объёмнее. Глухое «тук-тук» сердца в ушах смешивалось с ритмичным свистом лезвий. Шайба, пущенная Чонгуком, с сухим стуком ударилась о крюк клюшки Чимина, и вибрация от этого столкновения через дерево передалась в самые плечи, заставляя зубы слегка лязгнуть. Это был безмолвный диалог на языке жестов: резкий поворот корпуса, обманное движение плечом, жёсткая постановка конька, выбрасывающая в воздух целый фонтан ледяной пыли.
Эта пыль на мгновение повисла в воздухе сверкающим облаком, в котором свет дежурных ламп преломлялся тысячами искр. В этом искусственном тумане они на долю секунды потеряли друг друга из вида, ориентируясь лишь по звуку дыхания — тяжёлому, хриплому, рвущемуся из лёгких. Запах разогретого металла и мокрой шерсти джерси становился всё гуще. Пространство вокруг них словно сжималось, вибрируя от избытка кинетической энергии, которая вот-вот должна была во что-то переродиться.
С каждым новым виражом круг сужался. Центробежная сила тянула их к центру, но они упрямо держались краёв, пачкая безупречную белизну катка серыми шрамами от глубоких порезов. Это была имитация охоты, где роли менялись каждую секунду, и в этом бесконечном движении по кругу не оставалось места ни для чего, кроме пульсирующего в висках жара. Лёд под ними уже не казался вечным — он стонал, трещал и крошился, не выдерживая напора двух тел, чья общая температура была способна прожечь эту арену насквозь.
Расстояние между ними сократилось до критического. Чонгук пошёл на сближение намеренно, не сбавляя темпа, закладывая такой крутой вираж, что его тело почти коснулось льда, а от конька в сторону Чимина полетел веер колкой крошки. Это был вызов, брошенный в лицо, — грубый и прямолинейный. Чимин принял его, не дрогнув. Он жёстко упёрся коньками в поверхность, готовясь принять удар на плечо, и в этот момент мир для обоих сузился до точки соприкосновения их тел.
Столкновение вышло оглушительным. Звук удара пластика о пластик, нагрудника о нагрудник, разнёсся по пустой арене подобно раскату грома. Инерция швырнула их к борту, и оргстекло жалобно взвизгнуло, прогибаясь под весом двух крепких тел. В этот миг всё вокруг перестало существовать: исчезли трибуны, исчезли прожекторы, остался только запах чужого пота, горячее дыхание, обжигающее шею, и бешеная пульсация крови в венах.
Чонгук навалился всем весом, вжимая Чимина в борт, чувствуя, как под пальцами сминается плотная ткань его джерси. Тяжёлая экипировка больше не казалась защитой — она стала клеткой, мешающей почувствовать то самое тепло, которое так отчаянно пробивалось сквозь слои формы. Сквозь решётку шлема Чонгук видел только расширенные зрачки Чимина и его судорожно вздымающуюся грудь. Воздуха катастрофически не хватало; он застревал в лёгких, превращаясь в обжигающий пар при каждом выдохе.
Холод льда, лизавший их коньки, странным образом контрастировал с тем пожаром, что разгорался под защитными щитками. Кожа под шлемами была влажной, волосы прилипли ко лбу, а пальцы в тяжёлых крагах непроизвольно сжимались, стремясь ухватиться за что-то более надёжное, чем скользкий борт. Это было физическое торжество силы над разумом: в этом тесном пространстве, зажатые между закалённым стеклом и друг другом, они внезапно оказались в ловушке собственного адреналина.
Каждый вдох давался с трудом, грудная клетка одного упиралась в грудную клетку другого, и этот ритм — рваный, бешеный, неправильный — становился их общим. Тишина арены снова сомкнулась над ними, но теперь она была другой: тяжёлой, вязкой и наэлектризованной до предела. В этом молчании было больше правды, чем в любом крике, и эта правда медленно плавила лёд у них под ногами.
Чонгук не спешил отстраняться. Напротив, он навалился плечом ещё жёстче, заставляя Чимина сильнее вжаться лопатками в холодный пластик борта. Слышно было только их сорванное, рваное дыхание, которое в этом тесном пространстве между ними перемешивалось в одно общее облако пара.
— И долго ты собираешься меня так держать? — голос Чимина был тихим, но в этой тишине звенела опасная сталь. Он не пытался вырваться, только чуть вскинул подбородок, глядя прямо в тёмные, почти чёрные глаза напротив.
— Столько, сколько потребуется, чтобы ты перестал делать вид, что меня здесь нет, — выдохнул Чонгук. Его голос из-за тяжёлого дыхания казался низким, рокочущим где-то в грудной клетке. — Мы на одном льду, Чимин. Хватит играть в привидение.
Чимин коротко, бесцветно усмехнулся. Этот звук в пустой арене прозвучал как надлом лезвия о камень.
— В привидение? Ты сам выбрал этот расклад, Чон. Ты хотел, чтобы я стал для тебя фоновым шумом, анонимным щитом у ворот, который вовремя подставляется под удар. Я просто... выполняю твою установку на игру.
— Ложь, — Чонгук резко сократил дистанцию, наваливаясь всем весом и впечатывая крагу в борт прямо над плечом Чимина. Другой рукой он жёстко перехватил решётку его шлема, заставляя задрать голову и смотреть прямо в глаза. Грубый пластик защиты больно мазнул по подбородку Чимина, а холодный металл маски едва не коснулся его кожи, отрезая любой путь к отступлению. — Ты не умеешь быть шумом. Ты всегда в центре, даже когда молчишь. Ты специально это делаешь — это твоё грёбаное оружие.
— Моё оружие — это профессионализм, — Пак наконец положил ладонь на нагрудник Чона, медленно, с расстановкой отталкивая его от себя. — А то, что ты сейчас делаешь — это истерика. Мы здесь, чтобы отрабатывать вбрасывания, а не вспоминать, как...
Он запнулся, и это секундное замешательство было громче любого крика. Воздух между ними стал густым, как смола.
— Как что? — Чонгук подался вперёд, ловя его взгляд, не давая отвернуться. — Как мы выжигали этот лёд до основания? Как ты задыхался у меня в руках не от бега, а от чего-то другого? Скажи это, Чимин. Если тебе так легко быть «профессионалом», скажи это мне в лицо.
Чимин сжал челюсти так, что на скулах заиграли желваки. Он смотрел на Чонгука — на это воплощённое пламя, которое всегда грозило превратить его аккуратный, выстроенный мир в пепелище.
— Это было в другой жизни, — наконец произнёс он, и его голос предательски дрогнул на последнем слоге. — Сейчас между нами — только бортик и сорок минут игрового времени. Отойди, Чонгук. У тебя клюшка выпала.
Чонгук даже не взглянул вниз, на брошенную на лёд клюшку.
— Плевать я хотел на клюшку, — прорычал Чонгук, делая ещё шаг вперёд, так что их шлемы почти соприкоснулись. — И на игровое время тоже. У нас завтра, сука, финал. Решающая игра, Чимин! А ты вчера вместо того, чтобы выспаться и привести голову в порядок, шлялся по городу с этим ублюдком Уилсоном.
Чимин замер. Его взгляд, до этого момента просто холодный, теперь стал острым, как свежезаточенное лезвие. Марк Уилсон — американец, перешедший в их клуб в начале сезона, — был средним защитником, но отличным манипулятором. Он слишком быстро сообразил, в какую трещину между капитаном и ведущим защитником можно вбить клин, и пользовался этим с каким-то особым, скользким удовольствием.
— Ты за мной следишь, Чон? — Чимин толкнул Чонгука в грудь, на этот раз сильнее, выигрывая себе жалкие полметра пространства. — С кем, где и когда я провожу своё свободное время — это, блять, не твоё дело. Марк — мой сокомандник. В отличие от некоторых, он хотя бы умеет слушать, а не только орать и впечатывать людей в борта.
— Слушать? — Чон издал короткий, злой смешок, и его лицо исказилось в гримасе отвращения. — Этот хмырь просто выжидает, когда ты окончательно расклеишься. Он пользуется моментом, Чимин! Он не из тех, кто подставит плечо в игре, он из тех, кто подставит подножку, как только ты отвернёшься. Держись от него нахер подальше. Это не совет, это предупреждение. Если из-за его «прогулок» ты завтра пропустишь хоть одну шайбу в наши ворота, я его прямо на льду в крошево сотру.
— Предупреждение? — Пак выпрямился, и в его позе появилось что-то пугающе спокойное. — Ты просто жалок. Ты не о команде сейчас печёшься, Чонгук. Ты просто захлёбываешься собственной жёлчью, потому что не можешь контролировать каждый мой шаг. Это называется ревность, причём самая дешёвая и тупая.
— Ревность?! — Чонгук взорвался, ударив крагой по верхнему краю борта так, что звук эхом пошёл по всей арене. — Да пошёл ты! К чёрту тебя и твоего Уилсона! Мне насрать, с кем ты спишь или под чьим присмотром гуляешь. Я просто не хочу, чтобы из-за твоих сопливых драм мы просрали кубок так же, как в прошлом году. Ты помнишь тот матч? Помнишь, как мы собачились на скамейке, пока нам забивали решающую? Мы облажались из-за тебя, Пак. Из-за того, что ты не мог разделить личное и грёбаный спорт!
Чимин смотрел на него долго, не мигая. В его глазах что-то окончательно перегорело, оставив после себя лишь серую пыль. Прошлый год был их общим кошмаром — тогда они ещё пытались склеить то, что разбилось на сотни острых осколков, и в итоге порезались сами, утащив за собой всю команду.
— Знаешь, в чём твоя проблема? — тихо, почти шёпотом произнёс Чимин, и от этого шёпота у Чонгука по спине пробежал мороз. — Ты думаешь, что весь мир вращается вокруг тебя. Но вот тебе новость: у меня к тебе больше ничего не осталось. Ни злости, ни обиды, ни тем более любви. Ты для меня — пустое место.
Он наклонился, поднял свою клюшку и, даже не глядя на Чонгука, добавил:
— Марк, по крайней мере, не пытается меня сломать. Так что не мешайся под ногами, капитан. Завтра я сделаю свою работу. А ты просто постарайся не захлебнуться своей яростью до начала матча. Уходи с моего пути.
Чимин развернулся и поехал к выходу с арены. Его движения были безупречно ровными, спина — прямой, а внутри всё дрожало от едва сдерживаемого крика. Он оставил хоккеиста стоять посреди этого ледяного безмолвия, один на один с бешено колотящимся сердцем и осознанием того, что «пламя», которое он так долго раздувал, теперь обжигает только его одного.
Чон смотрел ему в спину, сжимая челюсти до хруста. В голове набатом билось только одно слово — «Уилсон». И ещё одно, которое он никогда не признал бы вслух: «Конец».
***
Дом Чонгука. 02:14 ночи. Чонгук сидел на полу в гостиной, прислонившись спиной к дивану. В комнате было темно, только тусклый свет уличных фонарей просачивался сквозь панорамные окна, рисуя на стенах уродливые, длинные тени. Перед ним на низком столике стоял стакан с виски, к которому он так и не прикоснулся — алкоголь перед финалом был самоубийством, но сам вид янтарной жидкости почему-то немного успокаивал. В голове по кругу, словно заезженная пластинка, прокручивались слова Чимина: «У меня к тебе ничего не осталось». — Пиздобол, — хрипло прошептал Чонгук в пустоту, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. Он слишком хорошо знал Пака. Знал, как тот поджимает губы, когда врёт, и как у него темнеют глаза, когда он пытается скрыть боль за напускным безразличием. Но в этот раз... в этот раз в его голосе было что-то новое. Что-то окончательное. Словно Чимин действительно нашёл способ вырезать Чонгука из своей системы, как опухоль. Мысль о Марке Уилсоне обжигала горло хуже любого спиртного. Чонгук представлял, как этот американец с его голливудской улыбкой и фальшивым сочувствием касается Чимина. Как он заглядывает ему в глаза, предлагая ту самую «поддержку», которую сам Чонгук когда-то променял на свои амбиции и вечную ярость. Ярость всегда была его топливом, но сейчас он чувствовал, что бак пуст. Осталась только едкая, чёрная ревность, которая заставляла воображение рисовать самые паршивые картины. Парень резко поднялся, подошёл к окну и ударил лбом в холодное стекло. Он ненавидел себя за то, что до сих пор помнит изгиб спины Чимина в ту последнюю ночь перед разрывом. Помнит, как лёд их отношений окончательно треснул, когда он выбрал тренировку вместо того, чтобы пойти на похороны дедушки Чимина. В тот день он думал, что кубок важнее всего. А сегодня он готов был сжечь все свои медали, лишь бы вернуть тот взгляд, которым Чимин смотрел на него до того, как всё пошло по пизде. Дом Чимина. 03:40 ночи. Чимин лежал в постели, уставившись в потолок. Одеяло казалось слишком тяжёлым, подушка — слишком жёсткой. Он пытался дышать ровно, как учили на курсах концентрации, но каждый вдох напоминал ему о запахе Чонгука — смеси льда, дорогого одеколона и чистого адреналина. На прикроватной тумбочке завибрировал телефон. Короткое сообщение от Марка: «Спишь? Завтра мы их сделаем. Ты лучший защитник, которого я видел. Отдыхай❤️». Чимин даже не разблокировал экран. Его тошнило от этой патоковой вежливости. Уилсон был неплохим парнем (так считал Чимин), но он был... не тем. Чонгук был разрушителем, но он был единственным, кто видел Пака настоящим. «У меня к тебе ничего не осталось». Он повторил это про себя, словно мантру. Ложь, повторенная тысячу раз, должна стать правдой, верно? Но тело помнило всё. Помнило, как Чонгук вжимал его в борт сегодня на арене, и как, несмотря на всю злость, внутри Пака всё предательски плавилось. Это была зависимость, от которой не помогали ни реабилитации, ни новые знакомства. Чимин перевернулся на бок и свернулся калачиком, кусая губы. Завтра вечером будет игра. Самая важная в сезоне. И он знал, что как только они выйдут на лёд, вся эта ночная рефлексия исчезнет. Останется только ненависть, которая не поможет им победить, которая окончательно их похоронит. — Пожалуйста, просто дай нам выиграть, — прошептал он, сам не зная, к кому обращается. — А потом я действительно уйду. Клянусь. В эту ночь никто из них так и не смог сомкнуть глаз. Между их домами было всего несколько километров, но пропасть, разделявшая их, измерялась световыми годами. И где-то в этой темноте, среди непролитых слёз и сжатых челюстей, рождалось то самое «пламя», которое завтра должно было либо согреть их триумфом, либо сжечь дотла.***
Утренняя раскатка перед финалом всегда проходила в странном, почти ритуальном молчании. Гул трибун ещё не заполнил чашу арены, но напряжение уже ощущалось кожей — оно вибрировало в каждом ударе клюшки, в каждом резком выдохе. Команда «Лайонов» вышла на лёд в полном составе. Чон Чонгук, как капитан, катился первым, задавая бешеный ритм. Его движения были избыточно агрессивными; он входил в повороты так круто, что из-под коньков вылетали целые штормы ледяной крошки. Чимин старался держаться на противоположной стороне площадки. Он сосредоточенно отрабатывал приём шайбы, стараясь вытравить из головы ночные кошмары. Но игнорировать Чонгука было физически невозможно. Чон был повсюду: его тяжёлое, властное присутствие давило на психику, а каждый его бросок по воротам звучал как пощёчина. — Эй, Пак, полегче, ты выглядишь так, будто не спал вечность, — раздался рядом вкрадчивый голос с лёгким американским акцентом. Марк Уилсон притормозил рядом с брюнетом, небрежно опираясь на клюшку. На его лице играла та самая понимающая улыбка, которая заставляла Чонгука на другом конце поля буквально багроветь от ярости. Американец выглядел свежим, самоуверенным и чертовски довольным собой. — Всё в порядке, Марк. Просто предматчевое волнение, — коротко бросил Пак, не глядя на него. — Если хочешь, после раскатки зайдём в медблок, у меня есть отличные изотоники. Помогут привести голову в порядок, — Марк сократил дистанцию, на мгновение положив крагу на плечо Чимина. — Нам сегодня нужен твой холодный расчёт, а не твои... личные драмы. Чимин не успел ответить. Скрежет лезвий о лёд был настолько громким и резким, что казалось, будто кто-то полоснул ножом по стеклу. Чонгук влетел между ними на полной скорости, едва не сбив Уилсона с ног. Он затормозил так эффектно и грубо, что Марку пришлось отшатнуться, чтобы не получить порцию льда в лицо. — Уилсон, блять, тебе напомнить твою позицию на льду? — голос Чонгука из-под решётки шлема звучал как рычание раненого зверя. — Твоё место — подчищать за вратарём, а не в ушах моего защитника. Ещё раз увижу, что ты чешешь языком вместо того, чтобы откатывать смену, и ты будешь смотреть финал со скамейки запасных. Это ясно? Марк медленно поднял руки в примирительном, но провокационном жесте. — Остынь, Кэп. Мы просто обсуждаем стратегию. Не стоит так нервничать из-за ерунды. — Ерунда — это твоя статистика за прошлый месяц, — огрызнулся Чонгук, делая шаг вперёд, нависая над американцем. — А Чимин — это часть моей системы. Проваливай на свою точку. Живо! Уилсон усмехнулся, бросил на Пака многозначительный взгляд и, вальяжно развернувшись, укатился прочь. Но яд уже подействовал. Чимин стоял неподвижно, сжимая клюшку так, что суставы пальцев побелели. Он чувствовал на себе взгляд Чона — тяжёлый, обвиняющий и одновременно отчаянный. — Ты совсем страх потерял? — тихо, чтобы не слышали остальные, процедил Чимин, подъезжая к Чонгуку вплотную. — Ты ведёшь себя как психопат. Вся команда на нас смотрит. Ты хочешь, чтобы они видели, как их капитан срывается из-за того, что кто-то просто положил мне руку на плечо? — Я хочу, чтобы ты включил мозг, — Чонгук схватил Чимина за локоть, притягивая к себе. — Этот сукин сын делает это специально. Он ломает твой настрой, Чимин! Он лезет туда, где ему не место. — А тебе здесь есть место? — Чимин дёрнул рукой, высвобождаясь. — Ты сам сказал ночью — у нас только игра. Так играй, Чонгук. Будь капитаном, а не ревнивым придурком, с которым я расстался полгода назад. Если ты ещё раз устроишь сцену на глазах у тренера, я клянусь, я просто уйду со льда в середине периода. — Ты не сделаешь этого, — выдохнул Чонгук. — Проверь меня, — бросил брюнет и, резко оттолкнувшись, ушёл в сторону ворот, оставляя Чонгука стоять посреди льда. Тренировка продолжалась, но все понимали: «Лайоны» вышли на финал не как единый организм, а как пороховая бочка, фитиль которой уже догорал. Чонгук видел, как Марк снова что-то крикнул Чимину через всю площадку, и как Чимин едва заметно кивнул в ответ. В этот момент Чонгук понял: сегодняшняя победа будет стоить ему либо остатков рассудка, либо окончательной потери того единственного человека, ради которого он вообще выходил на этот чёртов лёд. Скрежет коньков Чимина по резиновому настилу коридора звучал как обратный отсчёт. Он почти бежал, тяжело дыша, игнорируя озадаченные взгляды персонала. Ему нужно было скрыться, исчезнуть, смыть с себя этот липкий слой чужого внимания и невыносимого, тяжёлого присутствия Чонгука. Дверь раздевалки захлопнулась за ним с оглушительным грохотом, но не успел Чимин сделать и шага к своему шкафчику, как она снова распахнулась. Чонгук влетел следом, с силой толкнув дверь за собой — так, что она врезалась в косяк с коротким, хлёстким ударом. Он даже не обернулся, чтобы проверить, закрылась ли она до конца, просто в два размашистых шага пересёк расстояние между ними и, не давая Чимину и шанса уклониться, жёстко прижал его к холодной стене шкафчиков. Чонгук навис над Паком, словно грозовая туча, блокируя любые пути к отступлению своим телом. — Ты что, решил проверить мой предел? — голос Чонгука сорвался на рык. — Ты позволяешь этому уроду лапать тебя на глазах у всей команды? Ты хоть понимаешь, как это выглядит, Чимин? Как грёбаная издёвка надо мной! — Да мне насрать, как это выглядит в твоей больной башке! — выкрикнул Чимин, пытаясь оттолкнуть Чонгука, но только сильнее вжимаясь спиной в холодный металл. Его трясло от гнева. — Марк просто человек, который не пытается меня задушить своей опекой! В отличие от тебя, он видит во мне партнёра по команде, а не свою собственность, которую ты просрал полгода назад! — Собственность? — Чонгук рванулся ещё ближе, практически раздавливая Чимина своим весом. Он перехватил его ладони, которые Чимин выставил перед собой в защитном жесте, и с силой вскинул их вверх, впечатывая запястья Пака в стену над его головой. Металл шкафчиков отозвался глухим звоном. — Ты думаешь, это про собственность? Я с ума схожу, когда вижу его рядом с тобой, потому что знаю, чего он хочет! В раздевалке стало невыносимо тесно. Запах пота, льда и яростного парфюма Чонгука заполнял лёгкие, не оставляя места для кислорода. — Пусти, сука... — прошипел Чимин, дёргаясь в его хватке. Его грудь судорожно вздымалась, ударяясь о нагрудник Чонгука. — Пусти меня, Чон, или я клянусь... Снаружи послышались тяжёлые шаги и приглушённый голос Уилсона: — Чимин? Ты здесь? Тренер ищет тебя и кэпа. Чонгук на мгновение замер, отвлекаясь на звук, и его стальная хватка чуть ослабла. Пак среагировал мгновенно. Он резко дёрнулся вниз, выскальзывая из-под руки Чона, и, схватив того за ворот джерси, буквально затащил в открытую дверь душевой. Он ударил по рычагу подачи воды прежде, чем Чонгук успел что-то сообразить. Ледяные струи ударили по кафелю, создавая плотную шумовую завесу. — Чимин? Я слышал шум, всё нормально? — голос Марка был уже совсем близко, за дверью душевой. — И ты не видел Чонгука? Он как сквозь землю провалился. Брюнет прислонился спиной к скользкой стене, задыхаясь. Ледяные струи, которые он сам же и включил, обрушились на него беспощадным каскадом, выбивая из лёгких остатки воздуха. Чимин мелко задрожал; его кожа мгновенно покрылась мурашками, а зубы начали выбивать дробь от резкого перепада температур. Вода стекала по лицу, попадая в рот, мешая сосредоточиться. Чонгук, заметив, как судорожно сжался Чимин, нахмурился. Несмотря на кипящую внутри злость, он протянул руку и, накрыв ладонью рычаг, плавно повернул его. Спустя секунду ледяной плен сменился густым, обволакивающим теплом. Пар мгновенно заполнил тесную кабинку, смягчая черты лица Чимина. Только после этого Чимин, чувствуя, как к телу возвращается чувствительность, с трудом выдавил максимально ровным голосом: — Всё окей, Марк! Просто... уронил скамью. Иди, я скоро буду. А Чона я не видел, он, наверное, уже у тренера. Шаги Марка медленно затихли. В душевой воцарилась душная, влажная тишина, перебиваемая только шумом воды. Пак стоял, прижатый к стене, а прямо перед ним, на расстоянии дыхания, возвышался Чонгук. Вода заливала их обоих, превращая хоккейную форму в тяжёлый, мокрый панцирь. Чонгук медленно поднял руку и упёрся ею в кафель рядом с головой Чимина. — Не видел, значит? — прошептал он. Его голос теперь звучал иначе — в нём не было ярости, только густая, тёмная страсть, от которой по коже Чимина побежали мурашки. Присутствие Чонгука душило. Оно забивало поры, проникало под кожу, заставляя каждую клетку тела вибрировать в ответ. Чимин ненавидел себя за это. Ненавидел за то, что сейчас, когда он должен был ударить этого самовлюблённого идиота, ему хотелось вжаться в него, почувствовать твердость его тела сквозь мокрую ткань, содрать с него эту чёртову защиту и просто... дышать им одним. — Уходи, — выдохнул Чимин, хотя его пальцы сами собой вцепились в мокрые плечи Чонгука. — Ты этого не заслуживаешь. Ты всё испортил, Чон. — Плевать, что я заслуживаю, — Чонгук подался вперёд, и теперь их губы разделяли жалкие миллиметры. — Ты дрожишь, сладкий. И это не от холода. Чонгук не стал ждать ответа. Его пальцы, привыкшие к жёсткой хватке клюшки, с яростью вцепились в края мокрого джерси Чимина. Он рванул ткань вверх, заставляя Пака поднять руки, и бесцеремонно стянул через голову тяжёлую форму, отбрасывая её в угол кабинки, где она с хлюпаньем приземлилась в лужу. Следом полетел нагрудник — Чонгук с мясом выдирал липучки, его дыхание стало прерывистым и тяжёлым. Когда Чимин остался в одном нательном белье, Чонгук быстро, не отрывая взгляда от его затуманенных глаз, содрал с себя всё. Он действовал так, будто от этого зависела его жизнь. Через мгновение оба стояли полностью обнажёнными под раскалёнными струями воды. Чимин ненавидел себя. Ненавидел за то, как его взгляд сам собой упал на пах Чонгука. Его член, огромный, багровый и полностью вставший, пульсировал в такт бешеному сердцебиению. Пак почувствовал, как в животе всё скрутило от животного, первобытного желания. Его собственный член уже давно стоял колом, упираясь в живот, и невыносимо ныл, требуя прикосновений. Потоки горячей воды с грохотом разбивались о плечи Чонгука, разлетаясь мириадами капель, которые стекали по его татуированным рукам. Эти руки сейчас казались Паку чем-то инородным и в то же время единственно реальным в этом мире, сузившемся до размеров душевой кабины. Чонгук начал своё методичное, почти ритуальное исследование тела брюнета, и в каждом его движении сквозило пугающее «моё». Его ладони, огрубевшие от бесконечных часов с клюшкой и тяжёлым железом — медленно, с нажимом скользили по рёбрам Чимина. Кожа под пальцами Чона была бледной, почти фарфоровой, и казалась невероятно хрупкой на фоне тёмных чернил, покрывающих его собственные предплечья. Контраст был болезненным: тонкая, гладкая кожа Чимина, вымытая до стерильности, и массивные, исписанные татуировками руки, которые оставляли за собой отчётливые красные полосы. Чонгук намеренно сжимал его талию слишком сильно, пальцы почти смыкались на пояснице, фиксируя Пака на месте, лишая его малейшей возможности даже шелохнуться. Чимин чувствовал каждый бугорок на ладонях Чона, каждую трещинку. Эти руки были орудием силы на льду, а здесь они превратились в орудие пытки. Внутри Чимина бушевал настоящий шторм. Он запрокидывал голову, открывая беззащитную шею, подставляя её под жадные, рваные поцелуи-укусы Чонгука. В глазах стояли жгучие слёзы — едкий коктейль из запредельного возбуждения, от которого сводило пах, и лютой, чёрной ненависти к самому себе. Он ненавидел свою слабость, ненавидел то, как предательски отзывается каждая клетка его организма на это грубое присвоение. Он ведь клялся, что больше не подпустит. Клялся, что вытравил это имя из своей памяти. Чимин упёрся ладонями в мокрую грудь Чонгука, пытаясь создать хотя бы видимость дистанции. Под его пальцами перекатывались тугие, стальные жгуты мышц — влажные, скользкие, раскалённые. Он чувствовал бешеное сердцебиение Чона через грудную клетку, и это ритмичное «тук-тук» эхом отдавалось в его собственных висках. Пак пытался толкнуть его, хотел вырваться, вложить в этот жест всю свою обиду, но руки не слушались. Они дрожали так сильно, что вместо толчка получалось какое-то жалкое, судорожное поглаживание. Его пальцы непроизвольно цеплялись за мокрую кожу, сминая её, словно он боялся упасть в эту бездну один. Сердце Чимина ныло так, будто в него вбили крюк и медленно тянули лебёдкой. В памяти вспыхивали обрывки их прошлого — того времени, когда этот душ был местом нежных признаний, а не полем боя. Он вспомнил тот день, когда Чонгук не пришёл на похороны его дедушки, выбрав лёд. Вспомнил, как стоял под дождём один, чувствуя, что человек, которому он отдал всё, просто перешагнул через него ради кубка. Каждое такое воспоминание должно было стать щитом, но сейчас оно превращалось в топливо для пожара. Ему было больно дышать от этой смеси старой обиды и нынешней страсти, которая, как паразит, выедала его изнутри. Чонгук, заметив это его внутреннее метание, отреагировал мгновенно. С резким, властным рывком он перехватил запястья Чимина. Он не просто взял их — он заломил их вверх, впечатывая в холодный, скользкий кафель прямо над головой Пака. Звук удара костей о стену потонул в шуме воды. Чимин оказался полностью раскрыт, распят перед ним, лишённый всякой возможности прикрыться или оттолкнуть. Чонгук сократил дистанцию до критической. Его лицо было в паре сантиметров, и Чимин видел каждую каплю воды на его ресницах, видел расширенный, почти чёрный зрачок. Чон медленно, с какой-то садистской неспешностью, прикусил нижнюю губу Чимина. Он не просто укусил — он захватил её зубами и потянул на себя, заставляя Пака судорожно выдохнуть прямо ему в рот. Боль была острой, но наслаждение, которое она принесла, было ещё острее. Когда Чонгук отпустил его губу и снова придвинулся, чтобы окончательно поглотить его в поцелуе, Чимин из последних сил дёрнулся. Он резко отвёл голову в сторону, так что губы Чонгука мазнули по его мокрой щеке. — Не надо... — выдохнул брюнет, и его голос сорвался на хриплый шёпот. — Хватит, Чонгук... не делай этого. Уходи. Это было враньё. Наглое, жалкое враньё, которое противоречило всему: его эрегированному члену, который упирался в живот Чонгука, его сумасшедшему пульсу, его телу, которое изнывало от жажды быть взятым прямо здесь, на этом грязном полу. Чонгук замер. Он не отпустил его руки, лишь чуть сильнее надавил на запястья, заставляя Чимина поморщиться. Он наклонился к самому уху Пака, обжигая его своим дыханием. — Не надо? — Чон издал низкий, злой смешок. — Посмотри на меня, Чимин. Посмотри мне в глаза и повтори это. Скажи мне, что ты не хочешь, чтобы я сейчас развернул тебя к стене и не вытрахал из тебя всё это твоё фальшивое безразличие. Скажи это, глядя мне в глаза, сука! Ну же! Чонгук дёрнул его за запястья, вынуждая Чимина снова повернуть голову и встретиться с ним взглядом — прямым, тяжёлым и обещающим полное разрушение. Пар в душевой стал настолько плотным, что казалось, будто они находятся в капсуле, отрезанной от времени и пространства. Вода грохотала по кафелю, создавая белый шум, который поглощал все звуки, кроме их сбитого, тяжёлого дыхания. Чонгук продолжал удерживать запястья Чимина над его головой, его костяшки побелели от напряжения, а в глазах полыхало что-то первобытное, тёмное и абсолютно неуправляемое. — Почему ты молчишь? — прорычал Чонгук, и его голос сорвался на хрип. — Скажи это! Скажи, что тебе плевать, что тебе противны мои прикосновения. Скажи, что ты не чувствуешь, как у тебя сердце сейчас выпрыгнет через рёбра прямо мне в ладонь. Ты ведь такой «профессионал» теперь, Чимин. Так соври мне ещё раз! Чимин тяжело дышал, его грудная клетка ходила ходуном, соски болезненно тёрлись о мокрую кожу Чонгука при каждом вдохе. Он смотрел в сторону, на мутные капли, стекающие по стене, потому что знал: если он посмотрит в эти глаза, всё закончится прямо сейчас. — Мы всё обсудили полгода назад, Чонгук, — голос Чимина дрожал, но он отчаянно пытался придать ему твёрдость. — Ты выбрал свой путь. Ты выбрал лёд, кубки, свою чёртову гордость. Ты оставил меня одного, когда мне нужно было просто, чтобы ты был рядом. Не капитаном, не лучшим игроком лиги, а моим человеком. А теперь ты требуешь какой-то правды? — Я оставил тебя?! — Чонгук взорвался, он резко дёрнул Чимина на себя, так что их лбы столкнулись. — Да я сдохнуть готов был в том финале, чтобы ты мной гордился! Я думал, если я возьму этот кубок, если я стану лучшим, я смогу дать тебе всё. Я пахал как проклятый, пока ты строил из себя обиженную жертву. Ты хоть раз подумал, что я чувствовал, когда ты просто собрал вещи и ушёл, даже не выслушав? — Выслушав что?! — Чимин наконец сорвался на крик, и слёзы, смешиваясь с потоками воды, потекли по его щекам. — Очередную лекцию о том, что дисциплина важнее чувств? О том, что матч нельзя пропускать, даже если у тебя мир рушится? Ты не просто выбрал хоккей, Чон. Ты выбрал его вместо меня. Каждый раз. Снова и снова. А теперь ты бесишься, потому что я нашёл в себе силы жить дальше? Потому что Марк просто... просто смотрит на меня как на человека, а не как на помеху твоей карьере? При упоминании Уилсона Чонгук окончательно потерял рассудок. Он с силой ударил кулаком в кафель рядом с головой Чимина, так что костяшки наверняка разбились в кровь, но он этого даже не заметил. Его лицо исказилось от невыносимой, жгучей боли и ярости. — Марк?! Ты серьёзно, блять?! — Чонгук схватил Чимина за горло, не сжимая, но властно фиксируя, заставляя смотреть прямо на себя. — Ты сравниваешь меня с этим куском дерьма? Ты думаешь, он знает, как ты вздрагиваешь во сне, когда тебе снятся кошмары? Он знает, что ты не можешь заснуть без света, если на улице гроза? Он знает, как ты кусаешь губу, когда пытаешься не расплакаться на глазах у всех? Никто, слышишь, никто и никогда не будет знать тебя так, как я! Ты мой, Чимин. От макушки до грёбаных кончиков пальцев! — Я больше не твой! — выплюнул Чимин, хотя внутри всё выло от боли. — Я ничей. Я сам по себе. И мне не нужно, чтобы ты меня «знал». Мне нужно было, чтобы ты меня любил, Чонгук! Но ты не умеешь любить ничего, кроме своих побед. Чонгук замер, его губы задрожали. Вся та агрессия, весь тот напор, с которым он врывался в это пространство, вдруг превратились в какую-то обнажённую, кровоточащую рану. Он смотрел на Чимина с таким отчаянием, будто тот только что вонзил ему нож в самое сердце и медленно его проворачивал. — Я не умею?.. — голос Чона стал едва слышным шёпотом. — Да я каждое утро просыпаюсь с мыслью, что я совершил самую большую ошибку в жизни. Я в каждой тени на трибунах ищу твои глаза. Я ломаю клюшки на тренировках, потому что меня тошнит от этого льда без тебя. Я ненавижу себя за то, что я сделал. Я ненавижу этот кубок, ненавижу этот спорт, если в конце дня мне некому об этом рассказать. Чимин... я задыхаюсь без тебя. Посмотри на меня... я же, блять, медленно дохну. Чимин смотрел на него и чувствовал, как его собственная броня осыпается прахом. Он видел эту знакомую складку между бровей, видел эти глаза, в которых сейчас было столько боли и раскаяния, что это было выше любых слов. Он знал этот тон. Знал это состояние Чонгука — когда тот взвинчен до предела, когда его внутренняя пружина готова лопнуть, уничтожая всё вокруг. И Чимин знал, только он один в этом мире знал, как его утешить. Как остановить этот пожар, пока он не выжег их обоих дотла. Он видел, как Чонгук тяжело дышит, как его плечи мелко дрожат, как он вот-вот сорвётся на новый приступ ярости или просто рухнет на колени. Скучали? Это было слишком слабое слово. Они оба умирали от жажды, стоя посреди океана. Полгода жизни врозь были сплошной, серой агонией. Чимин медленно, очень осторожно высвободил свои запястья — Чонгук уже не держал их так крепко, его хватка стала почти умоляющей. Брюнет не отстранился. Напротив, он сделал шаг вперёд, сокращая последние миллиметры между ними. Его ладони, всё ещё дрожащие, поднялись и легли на мокрые, горячие щеки Чонгука. Чон замер, перестав дышать. Его глаза расширились, в них промелькнула тень неверия. — Замолчи, — прошептал Чимин, глядя на его искусанные, дрожащие губы. — Просто замолчи, Чонгук. И Чимин поцеловал его. Это был поцелуй-возвращение. Мягкий, глубокий, пропитанный такой невыносимой тоской и нежностью, что у Чонгука вырвался задушенный, всхлипывающий стон. Чимин прижался к нему всем телом, запуская пальцы в его мокрые тёмные волосы, притягивая к себе так близко, словно хотел срастись с ним кожей. Чонгук на мгновение оцепенел, а затем его руки, как стальные обручи, сомкнулись на талии Чимина. Он буквально поднял его над полом, вжимая в себя с такой силой, что кости хрустнули. Он отвечал на поцелуй с жадностью умирающего, которому наконец дали глоток воды. Языки сплелись в знакомом ритме, вкус друг друга — родной, единственный — кружил голову сильнее любого алкоголя. В этом поцелуе было всё: и те холодные ночи в одиночестве, и невысказанные слова извинений, и вся та огромная, всепоглощающая любовь, которую они так старательно пытались задушить. Чимин чувствовал, как Чонгук под его руками расслабляется, как уходит эта жёсткая, болезненная агрессия, сменяясь дрожащей, почти детской потребностью в тепле. — Я так скучал... — простонал Чонгук прямо в губы Чимина, покрывая его лицо, глаза, лоб быстрыми, горячими поцелуями. — Чимин-и, господи... я так скучал, я чуть с ума не сошёл. — Знаю, — Чимин прижался лбом к его плечу, захлёбываясь паром и собственными чувствами. — Я знаю, Чонгук. Я тоже. Но тишина в душевой не означала мир. Это было лишь временное затишье перед тем, как их обоих окончательно затянет в водоворот того, что должно было случиться дальше. Вода продолжала неистово хлестать по плечам, её шум забивал уши, создавая иллюзию абсолютной изоляции от мира, где вечером их ждал финал, тренеры и тысячи зрителей. Чимин не отнимал ладоней от лица Чонгука. Его пальцы бережно оглаживали острые скулы капитана, прослеживали линию его челюсти, которая наконец перестала напоминать сжатый капкан. Чонгук подался вперёд, его лоб упёрся в лоб Чимина. Капли воды стекали с его ресниц на щёки Пака, смешиваясь с настоящими слезами. — Прости меня, — выдохнул Чонгук прямо в губы Чимина. — Пожалуйста, Чимини... Я не прошу всё вернуть за одну секунду. Я просто хочу, чтобы ты знал... Уилсон, никто другой... они никогда не увидят того, что вижу я. Ты — моё пламя. Ты — единственное, ради чего я ещё не бросил эту грёбаную клюшку к чертям. Если ты сейчас скажешь «уходи», я уйду. Я клянусь, я больше не трону тебя. Но скажи мне правду. Ты действительно хочешь, чтобы я ушёл? Чимин смотрел на него — на этого сильного, властного мужчину, который сейчас буквально рассыпался у него в руках. Он видел его уязвимость, его отчаяние, и вся та стена безразличия, которую он так тщательно строил полгода, рухнула с оглушительным треском. Голод, который он подавлял всё это время, вспыхнул с новой, разрушительной силой. Ему было плевать на логику, на прошлые обиды, на сегодняшнюю игру. Чимин не ответил словами. Он подался вперёд, сокращая последние доли миллиметра, и его губы накрыли губы Чонгука. Это началось не с агрессии, а с дрожащего, осторожного касания. Чимин медленно провёл кончиком языка по нижней губе Чонгука, пробуя на вкус, словно заново изучая давно забытую, но самую родную территорию. Чонгук издал низкий, вибрирующий звук где-то в глубине грудной клетки, и его руки рванули Чимина на себя, заставляя их тела столкнуться с такой силой, что из лёгких вышибло воздух. Поцелуй углубился мгновенно. Чимин приоткрыл рот, впуская Чонгука внутрь, и их языки сплелись в медленном, тягучем танце, который они исполняли сотни раз, но который сейчас ощущался как первый. Это было как столкновение двух стихий: мягкость Чимина и напористая, захватническая мощь Чонгука. Чон всасывал губы Чимина, прикусывал их, тут же зализывая боль языком, словно пытался выпить его душу через этот контакт. Чимин чувствовал, как руки Чонгука блуждают по его спине, сминая кожу, оставляя пылающие следы там, где проходили пальцы. Одна рука Чона поднялась выше, зарываясь в мокрые пряди на затылке Чимина, фиксируя его голову, заставляя принимать этот поцелуй полностью, без остатка. Чимин же вцепился в плечи Чонгука, его ногти впивались в татуированные мышцы, он буквально висел на нём, задыхаясь от того, насколько глубоко и жадно Чонгук его целовал. Это был поцелуй, в котором не было места воздуху. Они перемешивали своё дыхание, превращая его в один общий хрип. Чимин чувствовал вкус Чонгука — терпкий, острый, пропитанный адреналином и застарелой страстью. Ритм их языков становился всё более рваным, нетерпеливым. Чонгук толкался языком в самое нёбо Чимина, вызывая у того гортанные звуки наслаждения, которые эхом отдавались от кафельных стен. Они не могли оторваться друг от друга. Каждый раз, когда казалось, что нужно вздохнуть, кто-то из них лишь сильнее вжимался в губы другого, возобновляя этот безумный цикл. Это было признание, которое невозможно было облечь в слова — в этом контакте было и «прости», и «я умирал без тебя», и «я никогда тебя не отпущу». Тело Чимина пылало. Он чувствовал, как пульсирует его член, зажатый между их животами, как горячая вода смывает последние остатки его самообладания. Чонгук, не разрывая этого удушающего, влажного поцелуя, подхватил Чимина под бёдра и одним мощным рывком впечатал его спиной в кафель. Звук удара лопаток о стену утонул в шуме воды, но Чимин почувствовал, как всё тело отозвалось на эту грубость вспышкой острого наслаждения. Чон оторвался от его губ, оставляя их алыми и припухшими, и переместился к шее. Он действовал как хищник, который дорвался до добычи. Чонгук впился зубами в чувствительную кожу чуть ниже уха, в то самое место, где бешено колотилась жилка. Чимин вскрикнул, выгибаясь в его руках, а Чон начал жадно сосать кожу, захватывая её губами, прикусывая и снова вылизывая. Он метил его. Он оставлял след, который завтра на льду будет гореть багровым пятном — клеймо, которое не скроет ни один ворот джерси. — Ч-чонгук... — Чимин закинул голову назад, его пальцы до белизны суставов вцепились в мокрые плечи капитана. Чимин подался вперёд, прижимаясь мокрым, горячим пахом к такому же раскалённому паху Чонгука. — Я хочу тебя... — выдохнул Чимин, и его голос был пропитан такой откровенной похотью, что у Чона потемнело в глазах. — Трахни меня, Чонгук. Прямо сейчас... я хочу чувствовать тебя внутри. Я хочу, чтобы ты выбил из меня все мысли об этом ебучем финале... Чон издал звук, похожий на рык раненого зверя. Он резко развернул Пака спиной к себе, заставляя его упереться ладонями в скользкую стену. Чонгук не стал медлить. Его горячие ладони легли на ягодицы Чимина. Он начал грубо сминать их, впиваясь пальцами в податливую плоть, оставляя красные следы. — Какая же она мягкая... — прошептал Чонгук, и его голос вибрировал от вожделения. — Моя... только моя. Ты хоть представляешь, как я подыхал, вспоминая, как ты сжимаешься вокруг меня? Он развёл ягодицы в стороны, открывая вид на тугой, розовый вход, который судорожно подрагивал от каждого вздоха Чимина. Чонгук не стал тратить время на один палец — он приставил сразу два, и одним резким, уверенным движением ввёл их внутрь. Чимин издал такой пошлый, такой громкий и надрывный стон, что он эхом отразился от потолка. Его ноги подогнулись, и он удержался на плаву только за счёт рук, упёртых в стену. — А-ах!.. Больно... Чон, подожди... — Чимин зажмурился, его дырочка начала панически сжиматься вокруг чужих пальцев. — У меня... у меня никого не было. Все эти полгода... никого, слышишь? Ты там всё запечатал... Эти слова подействовали на Чонгука как доза чистейшего адреналина. Осознание того, что Чимин хранил эту узость только для него, что он был «закрыт» всё это время, вызвало у Чона почти болезненный прилив гордости и похоти. — Никого? — Чонгук прижался к его спине, его вставший член упёрся Чимину между булок. — Хороший мальчик. Мой верный Чимин-и. Он начал медленно, методично растягивать его. Его пальцы внутри Чимина совершали ножницеобразные движения, расширяя пространство, заставляя тугие мышцы привыкать к объёму. Чимин мелко дрожал, его мышцы были настолько узкими, что Чонгук на мгновение засомневался: влезет ли он сам? Его собственный член был намного массивнее двух пальцев, и эта узость обещала быть просто зубодробительной. — Тише, тише... — Чонгук переключил внимание на ласки, понимая, что Чимину нужно расслабиться. Он начал целовать его лопатки, покусывать плечи, его свободная рука скользнула вперёд, между ног Чимина, и накрыла его член, начиная быстро и уверенно ласкать его. — Расслабься для меня, детка... — шептал Чон, увеличивая темп пальцев внутри и одновременно доводя Чимина до исступления рукой спереди. — Дыши... Ты же помнишь, как нам хорошо вместе. Я растяну тебя, я сделаю всё правильно. Ты просто чувствуй меня... только меня. Чимин задыхался, его голова бессильно повисла, а стоны стали тише, превращаясь в тягучее, непрерывное поскуливание. Он чувствовал, как внутри него становится жарко и мокро, как боль постепенно сменяется распирающим, диким желанием заполниться до конца. Чонгук ласкал его так умело, так точно попадая в каждый нерв, что Чимин уже готов был умолять его о большем, забыв про любую боль. — Чон… — Чимин тяжело дышал, его глаза закатывались, а пальцы судорожно скребли по мокрому кафелю. — Хватит… Я больше не могу. Похуй на растяжку, просто… просто войди в меня. Пожалуйста. Я сейчас сдохну. Он снова развернулся спиной, выгибая поясницу, подставляя себя, умоляя взглядом через плечо. Вид Чимина — распластанного, мокрого, с багровым засосом на шее, который уже начал цвести тёмным пятном — вышибал из Чонгука последние крохи самообладания. Его член, ставший багровым от прилива крови, пульсировал так сильно, что это причиняло физическую боль. Но Чонгук знал это тело слишком хорошо. Он видел, как судорожно сжимается кольцо мышц Чимина, как оно панически пульсирует от каждого касания. — Нет, детка, — прорычал Чонгук, его голос был похож на скрежет металла. — Ты слишком узкий. Мой член сейчас тебя просто порвёт на куски. Ты не готов. — Я готов! — закричал Чимин, ударив ладонью по стене. — Чонгук, вставь в меня свой член сейчас же! Я хочу чувствовать его, а не твои грёбаные пальцы! Чонгук шумно выдохнул, его челюсти сжались до хруста. Он видел упрямство в глазах Чимина — то самое, которое делало его лучшим защитником, и то самое, которое сейчас вело их к катастрофе. — Ты пожалеешь об этом, — предупредил Чонгук, его голос стал пугающе низким. — Ты меня слышишь? Ты, блять, взвоешь. Но Чимин лишь ещё сильнее развёл ягодицы руками, призывая его. И Чонгук сдался. Он упёрся одной рукой в стену рядом с головой Чимина, до белизны в костяшках вжимаясь в кафель, а второй рукой жёстко обхватил собственный член у основания, направляя его. Он приставил массивную, пылающую головку к дрожащему, панически пульсирующему входу и медленно, с сокрушительной силой надавил. Мир для Чимина взорвался белой вспышкой. Как только Чонгук вошёл даже не на треть, а лишь самой головкой и парой сантиметров ствола, Чимин издал не стон — это был сорванный, полный боли вскрик. Мышцы, не видевшие такого объёма полгода, встретили его как колючая проволока. Казалось, что его разрывают изнутри раскалённым ломом. — А-а-а! Стой! Вытащи! — Чимин забился в его руках, его ноги задрожали, не выдерживая веса и боли. Чонгук среагировал мгновенно. Он выскользнул из него, чувствуя, как Чимин судорожно сжался, пытаясь защититься. Чон не дал ему закрыться; он тут же заменил член тремя пальцами, действуя максимально мягко, но настойчиво. — Я же говорил, упрямый ты придурок, — прошептал Чонгук, прижимаясь губами к его мокрой лопатке. Он начал долгую, изматывающую растяжку. Его пальцы внутри Чимина двигались по кругу, надавливая на стенки, заставляя мышцы медленно, миллиметр за миллиметром, сдавать позиции. Он не просто толкался — он массировал простату, отвлекая Чимина от боли резкими вспышками удовольствия. — Дыши, Чимин-и. Дыши вместе со мной, — Чонгук увеличил темп. Его пальцы внутри уже не просто присутствовали, они создавали хлюпающий, пошлый звук. Он растягивал его до предела, раздвигая пальцы веером, имитируя объём своего члена. Свободной рукой он ласкал Чимина спереди, перехватывая его член у основания, большим пальцем размазывая смазку по головке. Это была двойная атака на чувства: Чимин метался между желанием закричать от распирающего давления внутри и скулить от того, как умело Чонгук доводил его до пика рукой. — Ты такой узкий, господи… я сейчас сам кончу просто от того, как ты меня сжимаешь, — Чонгук добавил четвёртый палец, чувствуя, как вход Чимина наконец-то стал более податливым, горячим и «жидким». Процесс растяжки длился вечность. Чонгук выждал момент, когда стоны Чимина из болезненных превратились в тягучие и требующие. Только когда он почувствовал, что Чимин полностью расслабился под его ласками, он снова приставил член к входу. В этот раз он не стал ждать. Чонгук обхватил Чимина за талию, фиксируя его, и одним плавным, мощным толчком вогнал свой член до самого основания. Чимин запрокинул голову, из его горла вырвался долгий, надрывный звук — смесь облегчения и запредельного шока. Чонгук заполнил его целиком, не оставив ни миллиметра свободного пространства. Узость была такой фантастической, что Чон на мгновение замер, задыхаясь от того, как плотно Чимин его обхватил. — Влез… — прохрипел Чимин, вжимаясь затылком в плечо Чонгука. — Ты… ты так глубоко… — Ты просто космос, детка, — выдохнул Чонгук, начиная делать первые, короткие и осторожные толчки, пробуя эту невероятную, жгучую тесноту. Как только он почувствовал, что Чимин принял его полностью, что его тело, хоть и дрожащее от шока, больше не отторгает этот сумасшедший объём, он сорвался. Чонгук схватил Чимина за бёдра, впиваясь пальцами в податливую плоть до синяков, и начал двигаться. Первые толчки были тяжёлыми, медленными, с влажным, хлюпающим звуком, который разносился по всей душевой, перекрывая шум воды. Чонгук выходил почти полностью, оставляя внутри лишь саму головку, а затем с утробным рыком вколачивался обратно, прошибая Чимина до самого горла. — А-ах! Ещё… — Чимин захлёбывался криком, его ладони скользили по мокрому кафелю, он не мог найти опору, поэтому просто вцепился в смеситель, едва не вырывая его с мясом. Узость была запредельной. Чонгуку казалось, что он ввинчивается в раскалённый шёлк, который сжимает его так плотно, что искры сыпались из глаз. Каждое движение было борьбой и триумфом одновременно. Стенки внутри Чимина пульсировали, обхватывая ствол Чонгука, словно живой капкан, высасывая из него все силы, весь накопленный за полгода голод. Темп рос по экспоненте. Чонгук перестал осторожничать. Он вбивал Чимина в стену ритмичными, сокрушительными ударами. Звук тел, сталкивающихся в экстазе — шлепки мокрой кожи о кожу, прерывистый свист дыхания и бесконечные, пошлые стоны Чимина — превратили душевую в камеру пыток наслаждением. — Ты такой тесный… сука, как же мне было плохо без этого! — Чонгук прижался к спине Чимина, обхватил его рукой поперек груди, сминая мышцы, и начал трахать его ещё яростнее. Чимин метался головой из стороны в сторону, его мокрые волосы хлестали по лицу. Он чувствовал, как член Чонгука раз за разом бьёт в одну и ту же точку внутри — в его самое слабое место, в его центр. От каждого такого удара в глазах Чимина вспыхивали сверхновые. Его собственный член, до которого он даже не дотрагивался, бешено пульсировал, разбрызгивая прекум по кафелю, просто от того, что Чонгук творил с ним сзади. — Боже, Чонгук... так хорошо, — Чимин выгибался, подставляясь под удары, он уже не соображал, где он и кто он. Его голос срывался на свистящий шёпот, а в голове пульсировало только одно: наконец-то он на своём месте. Каждое движение Чонгука ощущалось как возвращение домой после долгой, мучительной ссылки; Чимин захлёбывался этим чувством правильности, этой абсолютной связью, которая стирала все прошлые обиды. Существовала только эта невыносимая, жгучая наполненность и жар, который выжигал лёгкие, заставляя его сердце плавиться от осознания, что этот мужчина снова принадлежит ему целиком. Чонгук окончательно потерял связь с реальностью. Его крыша поехала от того, как сладко и громко стонал Чимин, как он звал его по имени, как он умолял не останавливаться. Чон схватил Чимина за волосы, заставляя его закинуть голову назад, и впился в его губы в безумном, рваном поцелуе, не прекращая ни на секунду вколачивать свой член в его податливое, измученное удовольствием тело. Вся их боль, все полгода одиночества, вся ярость и ревность — всё это сейчас выходило через эти толчки. Это был не просто секс, это была детонация. Чонгук чувствовал, как его собственные мышцы сводит судорогой, как внизу живота завязывается тугой, обжигающий узел. — Смотри на меня! — прохрипел Чонгук, силой заставляя Чимина повернуть голову и встретиться с ним взглядом, когда тот был уже на грани. — Запомни это ощущение, Чимин-и. Запомни, кто тебя так знает, кто может довести тебя до такого безумия. Только я один, слышишь? Никто и никогда не заменит меня внутри тебя. Ты принадлежишь мне, в каждой своей грёбаной клетке! Чонгук чувствовал, как под его пальцами, сжимающими бёдра Чимина, перекатываются напряжённые связки. Он видел, как от каждого удара вздрагивают лопатки Пака, как его спина покрывается сетью напряжённых мышц. Кожа к коже — скользкая от воды, раскалённая от прилива крови — они казались единым механизмом, доведённым до предела. Темп нарастал с каждой секундой. Чонгук дышал Чимину в затылок — тяжело, рвано, обжигая мокрую кожу паром. Он чувствовал, как Чимин выгибается в пояснице, как он пытается найти опору, вжимаясь ладонями в кафель так сильно, что костяшки пальцев стали мертвенно-белыми. Воздух в кабинке стал настолько густым и влажным, что им обоим приходилось буквально заглатывать его ртом. Внутренняя теснота Чимина действовала на Чонгука как детонатор. Он чувствовал, как его член зажимают тысячи невидимых тисков, как каждое движение требует от него всё больше физических усилий. Это была сладкая пытка. Чонгук перешёл на короткие, пулемётные толчки, почти не выходя из него, сосредоточившись на той самой точке, от которой Чимин начинал захлёбываться собственными криками. Чимин запрокинул голову, изламываясь в руках капитана, и его голос, сорванный и вибрирующий от наслаждения, заполнил тесное пространство душевой: — Мгмх… Боже, Чонгук... трахай меня, трахай... — Чимин судорожно сглотнул, чувствуя, как его собственные кости плавятся от этой мощи. Этот откровенный, надрывный призыв, брошенный в лицо Чонгуку вместе с облаком пара, выбил из капитана последние крупицы разума. Осознание того, что Чимин не просто подчиняется, а жаждет этой жёсткости, требуя ещё более сокрушительного ритма, сорвало все предохранители. Чонгук резко перешёл на бешеный, почти звериный темп. Он вбивался в Чимина с такой силой, что их тела сталкивались с хлёстким, влажным звуком, который эхом разлетался по кафельным стенам. Чонгук перестал жалеть его, перестал осторожничать. Его движения стали короткими, рваными и сокрушительными. — А-ах! Господи, Чонгук! — Чимин закричал, его голос сорвался, превращаясь в чистую, обнажённую страсть. Каждый удар Чонгука выбивал из Чимина остатки самообладания. Чонгук чувствовал, как внутри Пака всё горит, как узкие, горячие стенки судорожно обхватывают его член, пытаясь удержать, не отпускать ни на мгновение. Узость Чимина, усиленная долгим воздержанием, буквально сводила Чонгука с ума, превращая его в первобытную машину, нацеленную только на одно — довести их обоих до полного уничтожения. Темп стал невыносимым. Чонгук трахал его так, словно хотел оставить клеймо на самой душе Чимина. Вода, пар, запах секса и адреналина — всё смешалось в один плотный, душный кокон. Чимин уже не стонал, он просто непрерывно скулил, его тело выгибалось дугой, а ноги подкашивались, заставляя его полностью зависеть от сильных рук Чонгука, которые удерживали его на плаву. — Ты готов, детка? Готов кончить вместе со мной? — прохрипел Чон, чувствуя, как внизу живота собирается сокрушительная лавина. Чимин не смог ответить словами, он лишь судорожно закивал, его внутренние мышцы сжались вокруг Чонгука в таком мощном спазме, что у капитана потемнело в глазах. Это был предел. Точка невозврата. Темп достиг своего апогея, превращаясь в неистовую, лишённую всякого ритма пульсацию. Чонгук больше не осознавал себя: он был просто сгустком кипящей лавы, который раз за разом вбивался в податливое, раскалённое нутро Чимина. — Всё... Чимин... сейчас... — прохрипел Чонгук, его голос сорвался, превращаясь в животный рык. Он вцепился в бёдра Чимина так сильно, что когтистые следы останутся там на неделю. Последние толчки были сокрушительными, наотмашь, до самого дна. Чимин закричал — громко, надрывно, выплёскивая в этом крике всю свою боль, всю свою любовь и всё своё проклятое одиночество. Его тело вытянулось в струну, пальцы на смесителе разжались, и он начал падать назад, прямо в руки Чонгука. В этот момент мир для обоих перестал существовать. Чимин излился первым, даже не касаясь себя. Его семя белыми всполохами ударило в кафель, смешиваясь с горячими струями воды. Внутренние мышцы Чимина сковало мощнейшей судорогой, они начали ритмично и болезненно сдавливать Чонгука, выбивая из него финальный аккорд. Чонгук издал хриплый, утробный звук, который захлебнулся в его горле. Его тело сотряслось в запредельном спазме. Он вошёл в Чимина на всю длину, вжимаясь пахом в его ягодицы, и выплеснул внутрь него горячую, густую волну своего семени. Каждый новый толчок его оргазма отзывался в Чимине электрическим разрядом, заставляя его дырочку судорожно пульсировать вокруг извергающегося ствола. Они стояли, намертво сцепленные, в то время как потоки воды продолжали невозмутимо бить по их спинам. Пар вокруг них стал настолько плотным, что казалось, они тонут в белом облаке. Оргазм был настолько мощным, что оставил после себя лишь звенящую тишину в ушах и абсолютную, пугающую пустоту в голове. Чимин бессильно висел на руках Чонгука, его голова безвольно покоилась на плече капитана. Он чувствовал, как внутри него разливается чужое тепло, как пульсирует член Чона, медленно опадая, но всё ещё оставаясь глубоко внутри. Это было физическое торжество, после которого не оставалось сил даже на вдох. Чонгук уткнулся носом в мокрый затылок Чимина, жадно втягивая запах его кожи и пара. Его сердце колотилось о рёбра Чимина с такой силой, будто хотело пробить грудную клетку и слиться с его сердцем в одно целое. — Мой… — едва слышно выдохнул Чонгук. — Больше никогда… слышишь? Больше никогда не отпущу. Они ещё долго не могли пошевелиться, заворожённые этим состоянием полного, сокрушительного опустошения. Только шум воды напоминал о том, что время за пределами этой кабинки не остановилось, и что через несколько минут им придётся надеть свои маски и выйти навстречу миру, который и не подозревает, что здесь, под горячими струями воды, только что произошло возрождение.
Примечания:
P.S. Интересно, а что бы сказал Марк Уилсон, если бы зашёл в ту раздевалку на минуту раньше?..
