Замёрзший пожар

      Раздевалка «Лайонов» перед решающим выходом напоминала гудящий улей, пропитанный концентрированным запахом предматчевого мандража: едким ароматом нашатыря, свежей клейкой изоленты и разогревающих мазей. Но когда тяжёлая дверь распахнулась и внутрь вошли Чонгук и Чимин — мокрые, с раскрасневшимися лицами и странным, почти пугающим ледяным спокойствием в глазах — гул голосов на секунду оборвался, сменившись звенящей тишиной. Чонгук шёл первым, чеканя каждый шаг по резиновому покрытию пола, его фигура излучала мощь, которую не могла скрыть даже наспех натянутая форма. Его джерси липло к влажному телу, а воротник термобелья он поднял непривычно высоко, до самого подбородка, ревностно оберегая от чужих глаз багровый, пылающий след на шее — клеймо, оставленное Чимином в порыве их последнего, сокрушительного стона. Пак следовал за ним бесшумной тенью, и в его движениях больше не было той болезненной, дёрганой нервозности, что изводила его и всю команду последние месяцы. Теперь он двигался с пугающей кошачьей грацией хищника, обретшего свою стаю, точно зная, чьё надёжное плечо прикроет его в предстоящем ледяном аду.       — Эй, парни, вы где пропадали? Тренер тут рвал и метал, грозился вышвырнуть из состава любого, кто опоздает на установку! — Марк Уилсон возник перед ними внезапно, словно наткнувшись на невидимую стену, преграждая путь к именным скамейкам. Он прищурился, сканируя их подозрительным взглядом, который надолго задержался на припухших, искусанных губах Чимина и его расфокусированном, сияющем взоре. — Пак, ты выглядишь... как-то странно. С тобой точно всё в порядке?       Марк вызывающе усмехнулся и протянул руку, намереваясь по-хозяйски, с напускным дружелюбием приобнять Чимина за плечо, но на полпути его ладонь наткнулась на стальной перехват. Чонгук сжал запястье американца с такой сокрушительной силой, что хрупкие кости того жалобно и отчётливо скрипнули в тишине раздевалки. Капитан не сорвался на крик, он даже не изменился в лице, оставаясь маской абсолютного контроля, но в его тёмных, почти чёрных глазах, пригвождающих Уилсона к месту, плескалась такая первобытная, лютая ярость, что Марк невольно сглотнул, чувствуя, как по спине пробежал холодок.       — Убери руки, Уилсон, — голос Чонгука был тихим, вибрирующим, похожим на рокот ломающегося под давлением ледника. — И больше никогда, слышишь, никогда не смей прикасаться к моему защитнику. Иначе в первом же периоде ты совершенно «случайно» вылетишь за борт вниз головой. Это моё первое и последнее предупреждение. Усвоил?       Чимин, стоявший чуть позади, даже не вздрогнул. Он посмотрел на Марка прямо и открыто — без злобы, скорее с тихой, глубокой жалостью человека, который обрёл нечто бесценное и больше не нуждается в дешёвых провокациях.       — Иди на лёд, Марк. Стратегию и тактику обсудим уже в процессе игры. Если, конечно, ты вообще сумеешь за нами угнаться, — Чимин коротко поправил перчатку, и в этом жесте было столько холодного достоинства, что Уилсон только молча отступил, чувствуя себя лишним на этом празднике чужой, неразрывной связи.       Когда «Лайоны» мощной лавиной выкатились на ослепительно белую арену под оглушительный, захлебывающийся рёв многотысячных трибун, мир вокруг превратился в калейдоскоп огней и звуков. Но для двоих игроков этот хаос существовал где-то в параллельной реальности, за пределами их общего, герметичного кокона. С первой же секунды матча, с первого же удара шайбы о лёд стало ясно: в «Лайонс-Гарден» происходит нечто сверхъестественное, выходящее за рамки спортивной аналитики. Это не была просто игра двух профессионалов самого высокого уровня — это был синхронный танец, балет на грани физического уничтожения. Чонгук летел в атаку с безумной, первобытной мощью, превращаясь в неудержимый снаряд, зная на уровне инстинктов — за его спиной стоит нерушимая стена. Ему не нужно было оглядываться, чтобы проверить тыл; он чувствовал каждое движение Чимина буквально кожей, порывом холодного ветра от его проносящихся коньков, едва уловимой вибрацией льда под лезвиями.       В середине второго периода, когда напряжение в воздухе стало почти осязаемым, Уилсон допустил критическую ошибку, обрезавшись в средней зоне под прессингом «Полярных Волков». Соперник мгновенно перехватил инициативу, выходя в контратаку «два в одного». Стадион синхронно ахнул, предчувствуя неминуемую катастрофу. Но Чимин, словно прочитав мысли нападающих за секунду до паса, заложил такой крутой, невозможный вираж, что из-под его лезвий вырвался целый фонтан ледяной крошки, сверкающей в свете прожекторов. Он буквально распластался по льду в идеальном, самоотверженном подкате, блокируя шайбу собственным телом, приняв на себя удар, который мог бы сломать кость. И тут же, даже не вставая на колено, зрячим, филигранным пасом в одно касание он отправил снаряд далеко вперёд, в зону атаки.       Там, уже набрав предельную скорость, летел Чонгук. Он подхватил шайбу на крюк, не сбавляя хода ни на долю секунды, чувствуя, как между ними через всё огромное поле натянулась та самая невидимая, раскалённая нить — электрический трос, который они по крупицам восстановили утром в душевой. Чонгук ощущал поддержку Чимина как мощный физический толчок в спину, как прилив бесконечной энергии, дающей право на любой риск.       За три минуты до финальной сирены счёт на табло оставался равным, и атмосфера на арене достигла точки кипения. Чонгук вцепился в соперника у самого борта, ведя изматывающую, жёсткую силовую борьбу за владение. В какой-то момент крага противника грубо мазнула его по лицу, сбивая шлем и ослепляя потом. Капитан на долю секунды дезориентировался, и в этот роковой миг к нему со слепой зоны на полной скорости летел другой игрок «Волков», готовясь «впечатать» лидера «Лайонов» в защитное стекло со всей дури.       — Справа! — короткий, хлёсткий выкрик Чимина, сорванный и острый, разрезал гул трибун, достигая сознания Чонгука быстрее любой мысли.       Пак не просто предупредил — он сам стал живым щитом. Он врезался в нападающего противника за мгновение до рокового столкновения, принимая весь сокрушительный удар на себя. Грохот от удара двух тел о борт был настолько оглушительным, что его, казалось, услышали даже на последних рядах. Чимин рухнул на лёд, больно ударившись плечом, но в падении он успел сделать невозможное — выбить шайбу точно под клюшку Чонгуку, расчищая ему путь к воротам. Чонгук не обернулся, чтобы проверить, смог ли Чимин подняться. В этом не было нужды. Он знал, он верил — тот встанет, потому что Чимин никогда не сдаётся. Он чувствовал, что за эту жертву, за эту преданность он просто обязан забить. Капитан прорвался сквозь остатки защиты, как танк, обвёл вратаря на тончайшей паузе, заставив того распластаться в шпагате, и с мясом, с яростью вогнал шайбу в сетку под самую перекладину.       ГОЛ.       Сирена, возвещающая о триумфе, мгновенно утонула в неистовом, сумасшедшем вопле фанатов. Команда «Лайонов» радостно высыпала на лёд, сваливаясь в беспорядочную кучу малу, празднуя победу. Но Чон Чонгук проигнорировал всех. Он грубо расталкивал сокомандников, продираясь сквозь поздравления к Чимину, который тяжело, прерывисто дыша, поднимался у борта, до боли закусив губу и потирая ушибленное плечо. Они столкнулись в самом центре круга вбрасывания, не обращая внимания на летящее сверху конфетти. Чонгук сгреб Чимина в охапку, схватив за решётку маски и с силой притягивая к себе, упираясь своим лбом в его шлем. Оба задыхались, оба были насквозь мокрыми от пота, пара и ледяной пыли, но в этот момент они были счастливы так, как никогда в жизни.       — Мы сделали это... Мы их сожрали, Чонгук... — прохрипел Чимин, криво и торжествующе усмехаясь сквозь боль.       — Плевать на этот кубок, — выдохнул Чонгук прямо ему в маску, и в этом хриплом признании было больше любви и истинной близости, чем во всех стихах мира. — Ты видел это? Ты чувствовал? Мы снова дышим в унисон, Чимини. Один ритм на двоих. Ты слышишь меня? Слышишь, как бьётся моё сердце?       Чимин прикрыл глаза, изнемогая от счастья и чувствуя, как бешено и ритмично колотится сердце капитана под тяжелым нагрудником, резонируя с его собственным. Марк Уилсон стоял в нескольких метрах, одиноко глядя на эту сцену, и в его глазах читалось окончательное, сокрушительное поражение. Он понял то, что в этот миг осознал весь стадион: этих двоих невозможно сломать или разлучить. Они были единым, неистовым пламенем, долгое время запертым в ледяной клетке, и сегодня это пламя наконец вырвалось на свободу, сжигая дотла все обиды, недомолвки и страхи, оставляя после себя только чистую, ослепительную и вечную истину. Над ареной кружилось золотое конфетти, кубок блестел в свете прожекторов, обещая вечную славу, но Чон Чонгук и Пак Чимин видели только друг друга. В этом оглушительном хаосе великого триумфа они наконец-то вернулись домой.

***

      Ночной город проносился мимо размытыми, неоновыми огнями, которые длинными мазками отражались в холодном боковом стекле тяжёлого внедорожника, создавая иллюзию движения сквозь бесконечный туннель из света. В салоне автомобиля стояла густая, почти осязаемая тишина, но это больше не был тот удушающий вакуум отчуждения и взаимных упрёков, который изводил их последние месяцы. Теперь это был благословенный покой после сокрушительной бури, тишина двух выживших, которые наконец-то нашли берег. Чонгук мёртвой хваткой вцепился в кожаный руль, его широкие костяшки всё ещё были сбиты в кровь после стычек на льду, а в зеркале заднего вида периодически отражались его сосредоточенные, непривычно тёмные и глубокие глаза, в которых медленно оседал адреналин. Чимин сидел на соседнем кресле, полностью откинув голову на мягкий подголовник и прикрыв веки. Он всё ещё чувствовал на плечах фантомную, изматывающую тяжесть хоккейной экипировки и слышал затихающий гул многотысячного стадиона в ушах, но ровное тепло, исходившее от сидящего рядом Чонгука, заземляло его лучше любого сильного успокоительного, возвращая чувство реальности.       Они принципиально проигнорировали бесконечные звонки разъярённого тренера, шумную победную вечеринку в элитном клубе и даже официальную церемонию награждения, где их ждали вспышки камер и лесть спонсоров. Забрав свои золотые медали в раздевалке, они просто бесшумно исчезли через служебный вход, предпочтя шумной толпе общество друг друга.       В просторной квартире Чонгука было темно, прохладно и пахло дорогим кожей и деревом. Капитан не стал зажигать яркий верхний свет, ограничившись лишь негромким торшером в углу гостиной, который отбрасывал мягкие, янтарные тени на стены. Он бросил ключи на мраморную тумбу с характерным звоном и, не говоря ни единого слова, быстро ушёл в ванную комнату, вернувшись через минуту с объёмной аптечкой и эмалированным тазом, полным тёплой воды. Чимин в это время неподвижно сидел на самом краю огромного кожаного дивана, осторожно стянув с себя пропотевшую футболку и бросив её на пол. На его бледном, почти фарфоровом плече пугающе быстро наливался иссиня-чёрный, багровый кровоподтёк — болезненный след от того самого страшного столкновения у борта, когда он, не раздумывая ни секунды, закрыл Чонгука своим телом от летящего на полной скорости противника.       Чонгук медленно опустился на пол прямо между раздвинутых ног Чимина, его огромные, затянутые татуировками руки, которые всего час назад с животной яростью крушили защиту соперника и вбивали шайбы, теперь заметно дрожали, когда он коснулся края воспалённой ссадины мокрым полотенцем.       — Шипи... чёрт, больно, — прошипел Чимин сквозь зубы, непроизвольно дёрнувшись всем телом от резкого контакта с водой.       — Терпи, защитник, — непривычно тихо отозвался Чонгук, его голос вибрировал от скрытого напряжения. Он на мгновение поднял взгляд на Чимина, и в этом долгом взоре не осталось ни капли того беспощадного зверя, что рычал в душевой и на льду. — Ты зачем под него полез, придурок? Ты же видел, у него вес под сотню, он бы тебя просто размазал по этому грёбаному стеклу, даже не заметив.       — Он бы размазал тебя, Чон, — Чимин криво, вымученно усмехнулся, глядя сверху вниз на коротко стриженную макушку Чонгука и чувствуя, как внутри всё сжимается от нежности. — А капитан нам нужен был целым до финальной сирены. Команда бы просто не вывезла этот матч без твоего напора, ты же сам это знаешь.       Чонгук внезапно замер, его рука с полотенцем застыла в воздухе. Он медленно отложил его в сторону и открыл тюбик с дорогой мазью, начиная аккуратно распределять прохладный, пахнущий травами гель по горячей, повреждённой коже плеча. Его длинные пальцы двигались предельно медленно, почти невесомо, словно он боялся разрушить Чимина одним неосторожным нажатием.       — Плевать мне на команду в тот момент было, Чимин, понимаешь? Совсем плевать, — Чонгук тяжело выдохнул это прямо в колено Пака, не поднимая головы. — Когда я боковым зрением увидел, как ты на полной скорости летишь в этот бетонный борт... у меня сердце просто остановиться решило. Я в ту секунду чётко понял: если ты сейчас не встанешь, если ты не откроешь глаза, мне этот золотой кубок в глотку не полезет, я им просто подавлюсь. Я бы его там же, на грязном льду, и оставил, вместе со всей своей карьерой.       Чонгук медленно поднялся с колен, но не отошёл ни на шаг. Он сел на диван рядом, так плотно, что их бёдра соприкоснулись через ткань домашних брюк, передавая друг другу живое тепло. В густом полумраке гостиной его лицо казалось высеченным из сурового тёмного камня, но глаза выдавали абсолютно всё то, что он так старательно и долго прятал за маской агрессии и показного безразличия.       — Знаешь, в чём на самом деле была моя самая главная и идиотская ошибка? — Чонгук смотрел в пустое пространство перед собой, до белизны в костяшках сжимая в руках пластиковый тюбик. — Я всё своё детство и юность вырос в убеждении, что настоящий мужчина — это монолитная сталь. Что если я буду самым сильным, самым быстрым и самым результативным игроком в лиге, то я автоматически смогу защитить всё, что мне по-настоящему дорого. Я искренне верил, что холодная сталь в руках и тяжёлое золото на шее важнее, чем просто человеческое тепло в постели рядом с тобой. Я вбил себе в голову, что любовь — это опасная слабость, дефект, который только мешает выигрывать и идти к цели.       Он горько, почти болезненно усмехнулся и наконец полностью повернулся к Чимину, ловя его ответный, затуманенный взгляд.       — А в итоге, посмотри на меня... я выиграл все возможные трофеи, кроме самого главного — тебя. И это была, пожалуй, самая позорная и затяжная проигрышная серия в моей жизни. Я был законченным идиотом, Чимин. Я строил свою грёбаную империю, в которой мне в конечном счёте оказалось не с кем даже просто поговорить перед сном.       Чимин молчал очень долго, задумчиво перебирая пальцами мягкий край одеяла, лежащего на диване. Его собственная «сильная» маска, которую он так тщательно, по кирпичику выстраивал все эти долгие месяцы — это ледяное безразличие, этот подчёркнутый профессионализм и отстранённость — сейчас осыпалась, как старая, сухая штукатурка под прямым ударом.       — Я тоже хорош, Чон, — едва слышно прошептал Чимин, и его голос в конце ощутимо надломился. — Я так нелепо гордился тем, что якобы «справился». Что научился дышать без тебя, что хожу на дурацкие свидания, что Марк... — он запнулся, болезненно морщась. — Я ведь просто использовал Уилсона, Чонгук. Как живой щит, как громоотвод. Я надел эту маску «железного Пака» только для того, чтобы окончательно не сойти с ума от разрывающей тоски. Каждую божью ночь я ложился в холодную кровать и закрывал глаза, представляя, что ты сейчас в соседней комнате. Что я слышу твои тяжёлые шаги по паркету. Вся моя хвалёная сила была дешёвой фальшивкой, Чонгук. Это была просто жалкая форма самосохранения, чтобы не разрыдаться прямо на раскатке перед матчем, когда я видел твою прямую спину впереди.       Чонгук молча протянул руку и осторожно, но властно притянул Чимина к себе, усаживая его к себе на колени и обхватывая за талию, как самое хрупкое и редкое сокровище в мире. Чимин с облегчённым вздохом уткнулся лицом в изгиб его горячей шеи, жадно вдыхая родной запах домашнего парфюма, смешанный с едва уловимым ароматом льда, который, казалось, за эти годы навсегда въелся в их поры.       — Я больше не хочу воевать, малыш, — прошептал Чонгук, глубоко зарываясь пальцами в мягкие волосы Чимина и прижимая его к себе ещё крепче. — Ни с этим миром, ни с тренерами, ни, тем более, с тобой. С меня хватит.       Он начал покрывать лицо Чимина медленными, почти благоговейными поцелуями, в которых сквозило такое обожание, что у Чимина закружилась голова. Это не было похоже на то яростное столкновение, что произошло утром в душевой — там царили первобытный голод и вызов. Здесь же была только бесконечная забота и нежность. Чонгук целовал его виски, припухшие от усталости веки, кончик носа. Он подолгу задерживался губами на тёмной ссадине на плече, словно искренне верил, что сможет вылечить её своим дыханием.       — Мы оба чертовски поломанные, — Чимин обхватил лицо Чонгука ладонями, заставляя его замереть и заглядывая в самую глубину его зрачков, где больше не было льда. — Но, кажется, мы единственные на всём свете люди, кто действительно знает, как собрать друг друга по этим мелким кусочкам обратно.       — Пообещай мне только одну вещь, Чимин-и, — Чонгук перехватил его ладони и поочерёдно прижал их к своим губам. — С этого момента — больше никаких секретов. Никаких «я справлюсь сам» и «мне не больно». Если тебе плохо — говори мне сразу. Если ты злишься — кричи на меня, бей, делай что хочешь. Только никогда больше не молчи. Это молчание — единственный лёд, который мы с тобой не сможем разбить, если он снова замерзнет.       Чимин медленно кивнул, чувствуя, как по щеке наконец-то катится запоздалая, горячая слеза абсолютного облегчения.       — Обещаю. Но только при одном условии, капитан.       — Каком? — Чонгук чуть улыбнулся, и эта улыбка была первой за долгое время — настоящей, искренней и невероятно открытой.       — Завтра мы никуда не идём. Вообще никуда. Никаких разборов игры, никаких дополнительных тренировок или встреч с прессой. Только ты, я и эта огромная кровать.       — Идёт, — выдохнул Чонгук, легко подхватывая Чимина на руки вместе и направляясь в сторону спальни. — Завтра весь этот мир подождёт. У нас есть дела гораздо важнее, чем любой мировой финал. У нас наконец-то снова есть мы.

***

      Солнечный луч настойчиво пробивался сквозь плотные шторы спальни Чонгука, расчерчивая тёмно-серую простынь золотистой полосой. В этой комнате, всегда пахнущей холодным спокойствием и дисциплиной, впервые за долгое время воцарился хаос, который был дороже любого порядка. Чонгук проснулся первым, но не спешил открывать глаза, наслаждаясь тяжестью спящего Чимина на своей груди. Пак уткнулся носом в изгиб его шеи, его дыхание было мерным и тёплым, а пальцы даже во сне крепко сжимали край футболки капитана. Чонгук осторожно, боясь спугнуть это хрупкое мгновение, перебирал тёмные пряди волос Чимина, чувствуя, как внутри разливается незнакомое, щемящее чувство абсолютной правильности происходящего. Это утро не требовало свистков тренера или гула трибун — оно требовало только тишины.       Когда Чимин наконец зашевелился, сладко потягиваясь и невольно морщась от боли в ушибленном плече, Чонгук притянул его к себе для долгого, ленивого поцелуя, в котором было больше нежности, чем страсти. Весь завтрак превратился в тихий ритуал заботы: Чонгук сам готовил кофе, пока Чимин, закутанный в его огромную толстовку, сидел на кухонном острове, болтая ногами. Они не обсуждали вчерашний матч или тактику на следующий сезон; они говорили о пустяках, смеялись над старыми шутками и просто смотрели друг на друга так, словно видели впервые. Но реальность, как это всегда бывает у профессиональных атлетов, не заставила себя ждать. Звонок от менеджера напомнил, что медали медалями, а обязательства перед клубом «Лайонс» никто не отменял. Им нужно было явиться на базу для официального закрытия сезона и финального собрания.       Атмосфера в холле тренировочного центра была праздничной, но для Чонгука и Чимина она ощущалась как выход на арену с гладиаторами. Едва они переступили порог, как наткнулись на Марка Уилсона. Американец выглядел скверно: под глазами залегли тени, а в руках он сжимал стакан с остывшим кофе. Увидев их вместе — идущих плечом к плечу, не скрывающих взаимного притяжения — он дёрнулся, словно от удара. Марк преградил им путь, и в его взгляде всё ещё плескалась та самая смесь самонадеянности и скрытой злобы, которая так бесила Чонгука.       — Ну что, герои, выспались? — Марк процедил это сквозь зубы, делая шаг к Чимину. — Красиво ушли вчера. Весь город обсуждает ваш «побег». Пак, ты хоть понимаешь, что подставляешь команду своим этим... поведением? Ты ведь мог быть лучшим защитником штата, если бы не возился с этим «золотым мальчиком», которому на тебя плевать, как только гаснут огни.       Чонгук почувствовал, как вскипает кровь, и уже сделал шаг вперёд, его кулак непроизвольно сжался, а голос стал опасно низким:       — Уилсон, я же предупреждал тебя ещё в раздевалке. Видимо, ты очень плохо усваиваешь уроки с первого раза. Хочешь повторить это здесь, при всех? Я с удовольствием объясню тебе ещё раз, чьим защитником является Чимин и куда тебе стоит засунуть свои советы.       Но Чимин внезапно положил ладонь на грудь Чонгука, мягко, но решительно останавливая его. Он выступил вперёд, сокращая дистанцию с Марком до минимума. Его взгляд был не яростным, а кристально чистым и пугающе холодным.       — Знаешь, Марк, в чём твоя проблема? — голос Чимина звучал ровно, почти мелодично, что пугало гораздо сильнее крика. — Ты думаешь, что хоккей — это только голы и контракты. Ты думаешь, что если ты купил себе место в первом звене, то купил и право лезть в чужие души. Ты пытался использовать моё одиночество, чтобы почувствовать себя важным, но ты так и не понял главного. Чонгук никогда не «возится» со мной. Мы — одно целое. На льду и вне его. А ты... ты просто временный игрок, чьё имя забудут через пару сезонов, потому что за тобой нет ничего, кроме твоего эго. Не трать своё время на нас, Марк. Трать его на то, чтобы стать хоть наполовину таким же преданным делу, как этот «золотой мальчик».       Уилсон открыл рот, чтобы что-то возразить, но слова застряли у него в горле. В глазах Чимина он увидел такую непоколебимую силу и превосходство, что любые аргументы показались жалкими. Чимин не просто поставил его на место — он стёр его из их реальности, не оставив даже тени шанса на реванш.       Финишем дня стала большая пресс-конференция в главном конференц-зале арены. Сотни журналистов, десятки камер, вспышки, ослепляющие глаза. Тренер Ким сидел в центре, сияя от гордости за кубок, но все вопросы были направлены только на двоих. Один из репортёров, самый дерзкий, поднялся с места и, прищурившись, спросил прямо в микрофон:       — Капитан Чон, Пак Чимин, после вчерашнего финала в сети гуляют кадры вашего... очень эмоционального празднования на льду. Болельщики хотят знать: что именно связывает лидеров «Лайонов»? Это просто химия партнёров или нечто большее, что может повлиять на дисциплину в клубе?       В зале повисла тяжёлая, давящая тишина. Менеджеры за кулисами замерли, тренер Ким напрягся, готовый прервать интервью. Чонгук посмотрел на Чимина. В этом коротком обмене взглядами было всё: и страх перед оглаской, и решимость, и бесконечная поддержка. Чонгук первым пододвинул к себе микрофон.       — Вы спрашиваете о дисциплине? — Чонгук усмехнулся, и эта улыбка была самой честной за всю его карьеру. — Вчерашний счёт на табло — это и есть ответ. Если любовь к своему партнёру по льду помогает нам выигрывать кубки, то я советую каждому игроку в этой лиге найти себе такую «слабость».       Он не стал дожидаться следующего вопроса. Прямо под прицелом сотен камер, под непрекращающийся стрёкот затворов, Чонгук накрыл ладонь Чимина своей, переплетая их пальцы прямо на столе перед всеми. Чимин не отвёл руку. Напротив, он сжал ладонь капитана, поднимая голову и глядя прямо в объективы. Это не было официальным заявлением или заготовленной речью. Это был акт окончательного освобождения.       — Мы больше не скрываемся, — тихо, но твёрдо добавил Чимин. — Мы — «Лайоны». Мы — чемпионы. И мы есть друг у друга. Это всё, что вам нужно знать.       В зале на мгновение воцарился шок, а затем он взорвался шквалом аплодисментов и выкриков. Но Чонгук и Чимин уже не слушали. Они смотрели друг на друга, понимая, что самая сложная игра в их жизни только что закончилась их безоговорочной победой. Теперь впереди был только лёд, только свобода и только они вдвоём.