Silent Districts

            Древний рептильный мозг: Нет ничего.       «Совсем?»             Древний рептильный мозг: Совсем. Абсолютное ничего. Нет никаких трупов, монстров, богов, интоксикаций...       «Богов?» – выхватывает сознание заинтересовавшее его слово.             Древний рептильный мозг: Да, богов тоже нет. Абсолютное, сладкое, бархатное ничего. Ни боли, ни опаляющего света.       «А мне нравится...»             Древний рептильный мозг: Конечно, тебе нравится. Ты хорошо постарался, чтобы сюда попасть.       «А сюда – это куда?»             Лимбическая система: В ничего. Что с твоими когнитивными способностями? О, прости, пожалуйста, ты же обжёг их алкоголем.       «Зачем?»             Древний рептильный мозг: Чтобы сюда попасть.       «У меня такое чувство, что разговор собирается замкнуться. Мне не нравится. Мы можем закрыть эту ветку?»             Древний рептильный мозг: Конечно, можем! Вот тебе ещё ничего. Нравится?       «Ага... а что ещё есть в меню?» – подталкивает его задать вопрос какая-то безумно древняя тяга.             Сила воли: Вот так. Возвращайся. У нас ещё есть дела.             Древний рептильный мозг: Ещё больше ничего, сладкого и тягучего.             Лимбическая система: Либо шар со злыми макаками.       «А что они с ним делают?»             Лимбическая система: На нём. Шар очень большой. Макаки очень маленькие. Преимущественно они чистят друг другу рыло.             Грубая сила: Звучит заманчиво.       «Я бы, может, тоже не отказался начистить парочку... есть вот такое подозрение».             Древний рептильный мозг: Ты уверен?       «Ага. Успеется. Хочу макак посмотреть. И... дела? У меня какие-то дела?»             Древний рептильный мозг: Точно?       «И ещё опаляющий свет. Интересно. И... задавать людям вопросы, я думаю? Звучит как надо».             Лимбическая система: Старый монстр хочет света, который не сделает его человеком. Подделки света. Хочет снова раниться, падать и танцевать диско и снова падать. Хочет чувствовать вкус пепла на губах и запах причинённой кровью ржавчины.       «Как поэтично. Я поэт?»             Энциклопедия: Нет. Хоть планы когда-то были.       «Тогда что я?»             Древний рептильный мозг: Иди и узнай, если так хочешь.             Болевой порог [Немыслимо: Неудача]: Боже. О боже. Твоя голова пытается нас всех убить.       – Это мои сло...       Он, осекаясь, хрипит, осознавая, что речь делает ему ещё хуже.             Стойкость: Вот дерьмо... Не будь уродом, держи мысли при себе.       «Ладно», – думает он, плотнее прижимаясь виском к полу. Холод не помогает нисколечко, так что он пытается воздеть себя в прямостоящее положение. Получается на удивление сносно...             Эквилибристика: Благодаря мне.       «Да-да, спасибо. А с кем я говорю?..»             Эквилибристика: Попросили же уродом не быть...       Он проезжается по лицу ладонью, придерживающей голову. Рельеф, мягко говоря, сомнительный.       «Может, я реально урод?»             Сила воли: Ауч. Это ещё что было? Не говори так больше. Ты просто опухший.       «Тогда я хочу зеркало».             Внутренняя империя: Точно?       «Не очень. Просто... занесём это в список задач?»             Логика: Да. Наконец-то. Списки. Люблю списки. Сделано!       Ему нравится крохотная точечка определённости в сизом тумане неизвестности и головной боли. Хорошо бы ещё парочку...             Концептуализация: Если вправду хочешь, то вот тебе: оденься и выясни, где ты.       «Принято», – думает он, осматриваясь.       Вскорости он одет и обзаведён новой фобией подходить к зеркалу. Может быть, чуть позже, когда лицо перестанет чувствовать себя повсеместно болящей подушкой небезопасности...             Самообладание: Неплохо бы ещё обуться, знаешь.       «Примерно припоминаю концепцию обуви, – соглашается он, рассматривая смутно радующую его зелёную туфлю. – Но разве их не должно быть – я даже не знаю – две?»             Самообладание: Должно быть, дружок. Поищи вторую.             Визуальный анализ: Судя по виду окна, ею ты пробил стекло. Если ты достаточно удачлив, можешь попробовать поискать на балконе.       В коридоре почему-то неприятно темно. У перил стоит угловатая тень в серой чешуе, к которой он не рискует приближаться, сперва прямой наводкой направляясь на балкон.       Свежий воздух – обманка. Морозец не приносит облегчения голове, только неприятно обжигает носоглотку и застревает где-то между ключиц; туда же набивается в ком горький привкус пепла и ржавчины, чьими нотками пронизано всё в округе. Перила тоже ржавые...             Восприятие: Вот она! Вот она, смотри!       Он хватает зелёную туфлю с пола балкона, прикладывает подошвой к найденной в номере, чтобы удостовериться визуально и окончательно, и от внезапной вспышки радости прижимает обе к груди, признавая свою собственность.             Внутренняя империя: Да. Они твои.             Самообладание: Единственная хорошая вещь в окружающем тебя дерьме. Давай же, полезай внутрь.             Концептуализация: Похожи на маленьких зелёных крокодильчиков...       Он, едва удерживающийся от того, чтобы прижаться щекой к одной из крокодильих мордочек, утирает оные рукавом блейзера, ставит на пол и проскальзывает внутрь. Изгиб ступни сразу нравится ему куда больше, чем на плоском полу. Что-то безумно знакомое...             Эмпатия: Родное.             Самообладание: А теперь протри другим рукавом лицо и погнали в мир! Спину только выпрями.       «Он мне не нравится», – думает он, скользя взглядом по черноте вокруг. Последняя разбавляется только ярким светом неоновой вывески заведения, в котором он пребывает.             Сумрак: Другого нет.             Сила воли: Есть. Это ненадолго. Но придётся повзаимодействовать с имеющимся.       Он со вздохом возвращается в тёмный коридор. Мимо чешуйчатой тени он пытается просто пройти мимо, однако его окликают:       – Офицер!       – Кто, я? – переспрашивает он, пытаясь найти взглядом глаза за светлой чёлкой. Ощущает он себя крайне неуютно.       – Насколько я понимаю, да. Вы достаточно громко об этом заявляли.       – Вот как...             Авторитет: Ты что, просто пытаешься сдать назад? Просто потому что тебе «неуютно»? Немного некомфортно?       «Отвали, а? Тут какое-то чёртово лимбо, а тебе важно с кем-то пободаться?»             Риторика: Кто-то собирался «начистить парочку рыл» какое-то время назад?             Грубая сила: О да. Мы можем. Только немного... ты знаешь... разминка бы не помешала, сынок. Ты чувствуешь себя куском дерева пока что.       – Что, никаких вопросов? – тень тушит сигарету, собираясь ретироваться. Во фразе скрыто скользят агрессия и насмешка. Превосходство.             Эмпатия: Да ну? Разве что превосходство кого-то без похмелья над бедствием вроде тебя. Не больше.             Сумрак: Нет, там что-то есть. Именно что превосходство. Которое должно быть у тебя...             Авторитет: Вырви его обратно. Спроси.       – Стоять! – каркает он, подзуживаемый каким-то очень давним, древним переживанием. – Кажется, я всё-таки хочу задать парочку вопросов.       – Конечно, хотите, – светловолосая тень изображает улыбку. – Вы всегда хотите.       – Кто вы?       – Можете называть меня «мисс танцовщица Оранская».       Прищуриться ему мешают только и без того опухшие веки, а так он бы с удовольствием. Он, вообще-то, спрашивает об имени, а не... псевдониме. С другой стороны – может ли он назвать собственное?..             Энциклопедия: Не-а. Пока ничего.       «Прелестно».       – Что вы здесь делаете?       – Курю, – непосредственно отвечают ему. – О, или вы имеете в виду – здесь, в «Танцах»? Снимаю комнату. Танцую, как вы могли догадаться. Развлекаюсь.       И всё-таки...             Энциклопедия: Да! Тебе хочется имя.       – Так как вас зовут?             Восприятие: Серые чешуйки шуршат, тускло посверкивая серебром: оно переносит вес на другую ногу.             Сумрак: Осторожно, мать твою.       Лицо, полускрытое светлой чёлкой, перечёркивает неровная, слегка глумливая ухмылка. «Так и быть», – говорит оно.       – Клаасье Аманду.             Авторитет: Ну... с переменным успехом ты можешь засчитать себе очко. Но не победу.             Сила воли: Чем ты вообще занимаешься? Прекрати. У тебя есть дела поважнее.       Он отступается, и тень, переливаясь серыми чешуйками, в более глубокой тени мерцающими краснотой, скрывается за дверью своего номера.             Восприятие: Смотри! Календарь. Сегодня... восьмое марта пятьдесят первого года.       «Ого! А это значит, что... ну...»             Логика [Легко: Неудача]: Да, давай, ты смело можешь додумать.       «...мне не может быть больше пятидесяти одного?»             Энциклопедия [Средне: Неудача]: Э... похоже на то?..       «Ну, уже что-то... чувствую себя на все сто».             Сила воли: Посмотрите на него. Уже юмор включил.             Стойкость: Значит, всё будет в порядке. Ты живучий, брудер. Вытянешь.             Внутренняя империя: К лучшему или к худшему.             Сила воли: Мы постараемся к лучшему. Давай-ка, сползай по ступенькам. Внизу наверняка найдётся что-нибудь более полезное.       Он так и поступает, немного притормаживая на вершине в попытке решить, довериться ли проржавевшим перилам, или лучше подержаться за стеночку, где в трещинах отделки как будто сидит всё та же ржавчина. Ну, за перила, по крайней мере, можно схватиться...       Странная темнота так его напрягает, что тянет преждевременно наклониться и посмотреть, что там внизу.             Самообладание: Не-а. Тебе мало похмелья, хочешь выглядеть странным ещё больше?       У него не особо есть силы настаивать, так что он потихоньку спускается дальше обычным образом и останавливается рассмотреть зал у небольшого пролёта, где лестница поворачивает. Света отчего-то мало, хоть люстры работают все – словно темнота не просто занимает место отсутствия света, а давит. Зал, кажется, обеденный; фигуры вызывают у него то же ощущение, что и тень на втором этаже. Особенно ему не нравится та, что стоит за барной стойкой.             Сумрак: Поверни назад!             Сила воли: Назад больше некуда. Больше нет пути вниз. Только вверх. К свету.             Внутренняя империя: Свет жжётся.             Сила воли: Я имел в виду...             Восприятие: Смотри, смотри! Вон там дальше – что-то немного светится! Такое тёплое и оранжевое...       Он щурится, пытаясь разглядеть проглядывающее сквозь темноту оранжевое пятно в дальнем конце зала. Цвет...             Электрохимия: ...вкусный.       На голову вдруг нажимает боль. Сильно. Так сильно, что придавливает его всего, и он хватается за перила в попытке удержаться на ногах.             Болевой порог [Невозможно: Неудача]: Нет. Невозможно вынести переход, будучи в сознании.       Последнее меркнет; в густеющих сумерках обморока мир ускользает куда-то выше.       – Очнитесь, – первое, что он слышит, когда сознание возвращается обратно. Ещё слышно музыку. По ушам бьёт... потише бы – и будет вполне приятной. – Ну же, приходите в себя.             Восприятие: Зато голос приятный.             Электрохимия: Да. Настоящая отдушина во всём этом бардаке.       Он осторожно размыкает веки. В образующуюся щель поля зрения сразу втекает свет, и свет этот что-то загораживает. Что-то яйцеобразное. С... ушами?..             Концептуализация [Просто: Неудача]: Это что, тот свет?       – Я умер? – скрипит он, пытаясь приноровиться к яркости.       – Сложно сказать, – серьёзно отвечают ему. Зрение наконец изволит сотрудничать, и он может разобрать, что около него стоит вполне себе человеческое существо – пусть забавно оттопыривающиеся в верхней части уши сперва сбивают его с толку. Из-за стёкол круглых очков глядят большие карие глаза. Смутно чувствуется, что разрез их не такой, как у него – но что он может знать с таким-то отёкшим лицом? – Мне кажется, вам дурно. Мёртвые обычно так себя не чувствуют. Но остаточное решение за вами.             Полицейская волна: Если бы сейчас на здание напали – если бы вышибло стёкла и мир рухнул тебе на голову – он ринулся бы наперерез смерти, спасая тебя. Ты в этом уверен – но почему?       Он моргает, пытаясь понять, что несёт его внутреннее радио (вроде бы не сломано?..), и пока он хлопает глазами, человек в оранжевой куртке выпрямляется и протягивает ему ладонь. Тут до него доходит, что он сидит у перил, всё ещё держась за последние.             Грубая сила: Да, сынок, хватка у нас бульдожья. Ещё бы ты эту силищу не растрачивал так зазря...       Он осторожно берётся за предложенную руку помощи – предплечье такое тонкое рядом с его собственным – и потихоньку встаёт, стараясь больше доверять себе. В процессе чужие пальцы смыкаются на его кисти сильнее, и его тянут в прямостоящее положение побыстрее.             Грубая сила: А он неплох! Даром что тонковат.       Он невольно бросает взгляд на виднеющийся из-под расстёгнутой куртки участок туловища. Талия узкая. Он торопливо отводит глаза, чтобы снова встретить взгляд из-за стёклышек очков.       – Ким Кицураги, лейтенант, пятьдесят седьмой участок, – представляются ему. – Вы, полагаю, из сорок первого.             Координация: Ну, раз уж за ручки держитесь.       Он немного сильнее пожимает чужую, давая понять, что рад знакомству. Собеседник ожидающе приподнимает брови, и он чувствует... некоторое давление.             Внушение: К чёрту давление, имя!             Энциклопедия: Не-а. По-прежнему ни буковки.             Внушение: Какой же ты бестолковый.       – Я... я ещё не знаю, кто я... – только и удаётся выдавить из речевого аппарата. Новый знакомый хмурится, недовольный ответом, и убирает руку.       – Сейчас не время шутить, офицер. Вы и так затянули расследование на дни. Вы хотя бы сняли тело с дерева?       У него идёт кругом голова. Ещё и снова это «офицер»...       – Тело?..       – Да. На заднем дворе этого заведения. Вы его сняли?       – Я... не знаю. Наверное, нет...       – Значит, тело всё ещё висит на дереве, – сухо, чужим голосом констатирует Ким.             Самообладание: «Чужим»? Вы знакомы от силы пяток минут; что из этого ты считаешь не чужим? Опомнись. Возьми себя в руки, пока тебя не посчитали лохом каким-то.             Полицейская волна: Да. Твой брат тобой недоволен.       – Вы опросили свидетелей? – справляются у него дальше. – Хотя бы владельца заведения?       – Нет...       – Тогда вперёд, – Ким показывает взглядом на мужчину за стойкой.       Первым делом выясняется очень неприятная вещь: мало того, что у него улетучивается из головы какая-либо информация о деньгах, он ещё и этих самых денег должен. Много. Не в последнюю очередь из-за дебоширства. Даже расспрашивать после этого неудобно...       Но затем в нём просыпается какое-то жутко старое любопытство, до невозможного пытливое и покусывающее его самого, пока он выбирает вопрос, и он спрашивает-спрашивает-спрашивает, пока обоим не приедается до тошноты; на этой же волне он – под полным сомнения взглядом Кима – рыскает дальше по залу, выискивая, с кем бы ещё поболтать. Говорить ему нравится. Аж голова немного утихает. Да и мир вокруг вроде бы гораздо приветливее того, в который он вываливается в первый раз, даже из окна что-то видно...       Останавливается он у женщины довольно почтенного возраста, с беспокойством за ним наблюдающей. И сразу в лоб получает именование «зайка». Он косится на Кима, бессознательно ища то ли поддержки, то ли подтверждения (вдруг всё-таки и впрямь зайка?.. хоть он очень сомневается), но на лице у того ничего помимо совершенно бесстрастного выражения.             Восприятие: Может быть, у кого-то из вас просто плохое зрение...       Затем ему – совершенно неожиданно – достаётся подарок: ручка с зелёной обезьянкой. Всего лишь за то, что он правильно называет год.             Концептуализация: Может быть, и впрямь зайка...             Сумрак: Нахер нет. Ты нас видел?             Логика: Как обычно, истина где-то между.       – Слушайте, если у нас пятьдесят первый год, я же не могу быть старше пятидесяти одного, да? – с надеждой уточняет он. Взгляд Лены становится ещё более обеспокоенным.       – Ох, дорогуша...       – Что?       – Мы... опускаем век в речи, – осторожно доносят ему информацию; Ким безо всякого осторожничанья сухо, прямо уточняет:       – Человеческая история насчитывает более восьми тысяч лет.             Энциклопедия: О! Давайте ещё его поковыряем, он знает много полезного, судя по всему.       – Ну, я в обоих случаях чувствую себя развалиной времён сотворения мира, – отшучивается он. – Спасибо за ручку...       Тяга посмотреться в зеркало теперь ощущается ещё сильнее, и он вежливо отводит Кима в сторонку. Последний держит дистанцию.       – Слушай, я могу ещё вернуться обратно? – тихонько спрашивает он. – Ну, в номер.       Ким хмурится, прислушиваясь, и уведомляет его, что дверь номера открыта до девяти вечера. И что у них, вообще-то, есть дела.       – Мне бы... Умыться очень хочется, – более-менее складно лжёт он. В санузлах ведь обычно есть зеркало?..             Энциклопедия: Как правило, да.       Смеряющий его взглядом Ким даёт понять, что он мальчик взрослый и волен идти куда хочет, и он вползает по лестнице обратно. Перила чистенькие, без следов ржавчины; такие же и стены.       Разруха в номере, к сожалению, не исправляется. Ким смотрит на это всё так огорошенно, что ему становится стыдно.             Сила воли: Двигай в ванную комнату. Он уже увидел, пусть торчит; может быть, ты успеешь управиться прежде, чем он очнётся и пройдёт ещё и туда.       Он так и поступает.       Беспорядка в ванной столько же. Дверь снесена с петель, кран сломан, в ванне – пивные банки. Кошмар. Но хуже...       – Боже мой, что это за монстр? – вырывается у него, когда он протирает рукавом зеркало.       – Вы офицер РГМ! – доносится от Кима столь хлёстко, что он вздрагивает и выпрямляет спину.             Эмпатия: Ладно, может быть, это просто слишком сильное первое впечатление.             Сумрак: ...             Эмпатия: Что?             Сумрак: Я их видел. Если это не один из них...             Сила воли: Взгляни ещё раз. Получи второе впечатление. Более рассудочное.       Он заставляет себя поднять глаза к зеркалу ещё раз.             Сила воли: Видишь? Всё не так плохо.             Самообладание: Не считая этой отёчной подушки на месте лица. И оскала. Это что?       «Определённо, выражение боли», – отвечает он на вопрос самому себе.             Самообладание: Может быть, будет лучше, если его убрать?       Он честно пытается.             Электрохимия [Опасно: Неудача]: Ты не можешь. Выражение въелось в твоё лицо намертво.             Логика: Имеет смысл попробовать попозже.       – Как вы взяли год? – интересуется Ким от двери; он оглядывается, но видит только часть спины и плечо: лейтенант вежливо стоит спиной к дверному проёму, давая ему личное пространство. – В жизни не поверю, что просто удачная догадка. Такой удачи не существует.             Внушение: Скажи ему. Ему понравится.       – Снаружи на стене календарь, – честно говорит он.       – Ах. И впрямь. Хм-м... Амнезия амнезией, но как брать показания вы вспомнили ладно. И обращать внимание на окружение. Возможно, вы сильно срослись с детективной деятельностью за время службы.       Он умывается из-под крана, торчащего в ванную, пока слушает, и просто отряхивает воду с лица ладонью за неимением полотенца.       – Детективной? Так офицер я или детектив? – интересуется он, выходя из санузла.       – И. Но последнее важнее.       – Детектив... – задумчиво катает он слово на языке. Звучит хорошо, ёмко и так, словно он ещё для чего-то нужен. Да и вообще – для чего-то ещё годится. – А ты? Ты детектив?       Ким отправляет ему странный нечитаемый взгляд.       – Разумеется.       – О. Тогда пойдём детективничать?       – «Расследовать», – ровно, без насмешки поправляют его. – Пойдёмте, детектив.       Детектив кивает, старательно пытаясь припомнить ещё что-нибудь о себе по пути. В голову пока ничего не лезет, но он догадывается, что пока что всё доступное место там занимает головная боль. Вероятно, когда последняя изволит его покинуть, там проявится больше информации...