Завоеватель

С первыми лучами солнца Каноха уже не спала. Наруто не сомкнул глаз почти всю ночь. Он лежал на циновке в своей комнате, смотрел в потолок и считал. Восемь дней. Пятьдесят тысяч. Три тысячи воинов, если собрать всех, включая городскую стражу и ветеранов, которые давно уже держали не меч, а мотыгу. Цифры плясали перед глазами, не желая складываться в победу. К утру он принял решение. Сел, умылся ледяной водой из кувшина, надел простую тёмно-синюю одежду без знаков отличия и пошёл будить Шикамару. — Вставай, — он бесцеремонно откинул полог палатки во внутреннем дворе, где его советник спал, свернувшись калачиком на походной циновке. — Совет через час. Я хочу, чтобы ты подготовил всё. Численность, припасы, маршруты. И позови Сарутоби. И Цунаде. Шикамару, привыкший к бессонным ночам, протёр глаза и сел. — Цунаде? — переспросил он. — Та самая, которая... — Та самая, — кивнул Наруто. — Дочь Первого. Лучший лекарь и опытный командир. Она в отставке, но сейчас не время для отставок. — Она тебя пошлёт, — предупредил Шикамару. — Пусть попробует, — Наруто усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Я Хокаге. Меня слушаются. Он вышел, оставив Шикамару собираться. Час спустя малый зал совета был полон. Наруто сидел во главе длинного деревянного стола, за которым обычно решались торговые споры и судебные тяжбы. Теперь на столе лежала карта — грубая, нарисованная на выделанной коже, с пометками Орочимару и его людей. Справа от Наруто расположился Какаши. Слева — пустое место для Хинаты, но она отказалась сидеть в совете, сказав, что будет полезнее на кухне, организуя запасы. Наруто не стал спорить. Первым пришёл Сарутоби Хирузен. Старик двигался медленно, опираясь на трость, но глаза у него были острые, как у ястреба. Когда-то он сам был Хокаге — до Минато, до Наруто. Ушёл в советники после гибели сына, но голос его по-прежнему значил много. — Слышал, у нас гости с запада, — Хирузен опустился на место, тяжело вздохнув. — Незваные. — Слишком многие гости, — ответил Наруто. — Пятьдесят тысяч, говорят разведчики. — Пятьдесят тысяч, — повторил старик, и лицо его стало жёстче. — В моё время мы и десять тысяч считали нашествием. Но пятьдесят... — он покачал головой. — Даже в лучшие годы у нас не было столько воинов. — Поэтому мы здесь, — сказал Наруто. Следующей пришла Цунаде. Она ворвалась в зал, как буря — распахнула дверь с ноги, не обращая внимания на стражу. Ей было далеко за сорок, но выглядела она лет на тридцать — плотная фигура, светлые волосы, собранные в высокий хвост, и глаза, в которых читалось: «Попробуй только скажи что-нибудь не то, и я сверну тебе шею». — Что за спешка, Наруто? — она плюхнулась на стул, закинула ногу на ногу. — Я только начала разбирать лекарские запасы. В прошлом году половина трав оказалась гнилой, а эти болваны... — Цунаде-сан, — перебил её Наруто. — Война. Она замолчала. Взгляд её изменился — стал тяжелее, темнее. — Я слышала, — тихо сказала она. — Разведчики вернулись. Пятьдесят тысяч. — Ты нужна мне, — прямо сказал Наруто. — Не как лекарь — как воин. Ты дочь Хаширамы Сенджу, Первого Хокаге. Ты воевала в прошлую большую войну. Ты знаешь, как командовать, как лечить, как принимать решения, когда кровь заливает глаза. Цунаде помолчала. Пальцы её барабанили по столу — нервная привычка, которую она не могла оставить уже много лет. — Я ушла из армии, — наконец сказала она. — После того, как... — она запнулась, и в глазах мелькнула боль, но тут же пропала. — Я дала себе слово больше не брать в руки меч. — Время менять слова, — тихо сказал Хирузен. — Мы все что-то обещали себе, Цунаде. Но когда враг у ворот, старые обещания уже не важны. Она перевела взгляд с Хирузена на Наруто. Молодой Хокаге смотрел на неё в упор, не отводя глаз. В его взгляде не было мольбы — только твёрдая, холодная уверенность человека, который знает, что просить не о чем: нужно просто делать. — Ладно, — сдалась Цунаде. — Но если я возьмусь за это, то по-своему. Я не буду сидеть в тылу и перевязывать раны, пока вы будете геройствовать. Я пойду в бой. — Согласен, — кивнул Наруто. Шикамару, пришедший последним, разложил на столе свои записи. Все придвинулись ближе. — Итак, — начал он, постукивая пальцем по карте. — Ситуация хуже некуда. У нас есть три тысячи бойцов, если считать всех, кто может держать оружие. Включая стариков, которые помнят ещё войны отца Наруто, и зелёных новобранцев, которые никогда не видели настоящего боя. — Три тысячи против пятидесяти, — присвистнул Какаши. — Хорошие шансы. — Не смешно, — одёрнул его Шикамару. — У них — дисциплина, опыт, тяжёлая пехота, конница, осадные орудия. У нас — стены, лес и отчаяние. Отчаяние — хорошее оружие, но им не прокормишь армию. — Что с соседями? — спросила Цунаде. — Гонцы ушли вчера, — ответил Наруто. — В Каракуру, в Цукигакуру, в Курайзу. Ответов пока нет. Но ждать их долго мы не можем. — Значит, нужно сделать так, чтобы они пришли, — задумчиво произнёс Хирузен. — Не из дружбы — из страха. Объяснить, что если падёт Каноха, следующая очередь за ними. — И как это сделать, когда они сидят за своими стенами и думают, что их это не коснётся? — резко спросил Какаши. Хирузен улыбнулся — той самой старческой, мудрой улыбкой, которая появлялась на его лице, когда он знал ответ, но не спешил его произносить. — Отправить к ним не просто гонцов, — сказал он. — Отправить тех, кто умеет убеждать. Кого они знают. Кому верят. Наруто задумался. — У нас есть такие? — спросил он. — У тебя есть я, — просто ответил Хирузен. — Меня знают во всех княжествах. Я старый, я не представляю угрозы. Меня пустят за стол переговоров. Позволь мне поехать. — В твоём возрасте путешествовать опасно, — заметила Цунаде. — Дороги неспокойны. — В моём возрасте умирать не страшно, — парировал старик. — А вот смотреть, как моя родина горит, — страшно. Позволь мне, Наруто. Наруто смотрел на Сарутоби. Седая борода, морщины, руки, которые когда-то держали меч, а теперь трясутся, когда старик подносит чашку с чаем. И глаза — ясные, молодые, полные огня. — Хорошо, — кивнул он. — Бери любых людей, каких захочешь. Лошадей, припасы. Поезжай в Каракуру. Если они откажут — дальше, в Цукигакуру. Убеди их, что мы должны стоять вместе. — Уговор, — Хирузен поднялся, опираясь на трость. — Я выезжаю сегодня же. — Я с тобой, — неожиданно сказал Какаши. Все уставились на него. — Не смотрите так. Я не старый, но я тоже известен. Меня знают в Каракуре — когда-то я спас их старейшину от разбойников. Моё слово там что-то значит. — Кто тогда останется в Канохе? — спросил Шикамару. — Ты — правая рука Хокаге. — У Хокаге есть ещё левая рука, — Какаши кивнул на Цунаде. — И она дерется лучше меня. Цунаде хмыкнула, но не стала спорить. Наруто встал. Совет замолчал. — Итак, — сказал он, обводя всех взглядом. — План на сегодня и на ближайшие дни. Шикамару — оборона. Карты, схемы, маршруты отхода, запасные позиции. Цунаде — войска. Перепись всех, кто может сражаться. Организуй тренировки. Я не хочу, чтобы в первой же схватке половина новобранцев перерезала друг друга. Какаши и Сарутоби — едут к соседям. Договориться любой ценой. — А ты? — спросила Цунаде. Наруто помолчал. — А я пойду к Кураме. И к Акацуки. Брат у меня есть, отряд особого назначения есть. Они будут нужны в первые же дни. И я хочу сам посмотреть на наших врагов. — Рискованно, — заметил Шикамару. — Вся эта война — сплошной риск, — отрезал Наруто. — Если я боюсь, я не имею права называться Хокаге. Он шагнул к выходу, но на пороге обернулся. — Ещё одно. Хината будет отвечать за припасы и жителей. Ей нужны будут помощники. Пусть выберут из старейшин кого-то толкового. А старейшин я не хочу видеть на совете до тех пор, пока не начнётся война. Они только мешают. — Согласен, — усмехнулась Цунаде. — Я давно говорила, что от них больше шума, чем пользы. Совет разошёлся. Наруто вышел во двор. Солнце уже поднялось высоко, заливало камни золотым светом. Казалось бы, обычный день — крестьяне идут на поля, дети бегают по улицам, кузнецы стучат молотами. Но воздух был другим. Тяжёлым. Предгрозовым. Где-то за горизонтом, на западе, пятьдесят тысяч римских легионеров завтракали, точили мечи и ждали приказа. А здесь, в Канохе, начинался первый день войны. Первый день, когда ещё можно было надеяться. Наруто глубоко вздохнул и пошёл искать брата. *** Вечер опускался на Каноху. В доме Учихов на восточной окраине горел лишь один светильник. Саске стоял у окна. На поясе — два меча. Взгляд — в никуда. — Ты так и будешь стоять столбом? — раздалось с кровати. Ино Яманака лежала на смятых простынях, подперев голову рукой. Светлые волосы разметались по подушке, на губах — ленивая, знающая улыбка. Она не спрашивала, можно ли прийти. Она просто приходила. Всегда. Когда хотела. И когда хотел он. Саске обернулся. В полумраке его глаза казались бездонными. — Ты не ушла, — заметил он. — А ты не просил, — парировала Ино. Она медленно села, не отводя взгляда. Ткань сползла с плеча. Жест был небрежным, почти небрежным — и от этого ещё более откровенным. — Иди сюда, — тихо сказала она. — Пока мы ещё живы. Он шагнул. Светильник дрогнул. Тени заметались по стенам, когда их губы встретились — жёстко, нетерпеливо, без привычного фальшивого «спасибо за внимание». Ино вцепилась в его ворот, притягивая к себе, Саске подхватил её под спину, опрокидывая на постель. Лунный свет пробивался сквозь щели в ставнях, оставляя на полу и на их сплетённых телах серебряные полосы. Ино кусала его плечо, чтобы не закричать — Саске зажимал ей рот ладонью, чувствуя, как её дыхание обжигает кожу. В этом было что-то дикое. Двое воинов, которые умели только брать и не умели просить. Потом — тишина. Только прерывистое дыхание и стук сердец, которые никак не могли успокоиться. Ино лежала на его груди, водила пальцем по шраму на ключице — старому, ещё с первой стычки на границе. — Слышала, война будет, — сказала она в темноту. — Говорят, римлян — тьма. — Тьма, — эхом отозвался Саске. — Ты пойдёшь. Не вопрос. Утверждение. — Я воин, — пожал плечами Саске. — Это моя работа. — Ты мог бы уйти, — она приподнялась, заглянула ему в глаза. — Вместе. Куда-нибудь, где нет ни римлян, ни Хокаге, ни твоего долбанного клана. Саске молчал. Ино вздохнула — она знала этот ответ. Саске Учиха не убегал никогда. — Дурак, — она чмокнула его в плечо и встала. — Ладно, мне пора. Отец будет ругаться. — Ино. Она замерла у двери. — Береги себя, — сказал он. Не оборачиваясь. Она улыбнулась — краешком губ. — Ты первый. И выскользнула в ночь, оставив после себя запах цветов и горечи. Ино ушла, оставив после себя запах цветов и лёгкую горечь на губах. Саске не провожал её — он лежал на спине, глядя в потолок, пока дыхание не выровнялось, а тело не перестало помнить её прикосновения. Потом встал, опоясался мечами и вышел в ночь. Лагерь Акацуки располагался за северной стеной, в старом заброшенном храме, перестроенном под казармы. Там всегда горели костры, пахло дымом и железом, и там жили люди, которых боялись даже свои. Саске не боялся. Он вырос среди тех, кто смотрел смерти в глаза каждое утро. Итачи сидел у одного из костров, начищая клинок. Длинные чёрные волосы падали на лицо, скрывая выражение глаз. Он был старше всего на пять лет, но казалось, что между ними пропасть в целую жизнь. Итачи видел то, что Саске только предстояло увидеть. И это изменило его навсегда. — Брат, — Саске опустился напротив, бросив на землю свой короткий меч. Итачи поднял взгляд. Кивнул. Молчание между ними было привычным — они умели говорить без слов с детства, ещё до того, как всё пошло прахом. — Поздно гуляешь, — заметил Итачи, возвращаясь к клинку. Тряпица скользила по стали мерно, почти ритуально. — Не гулял, — Саске усмехнулся уголком губ. — Ино была. Итачи не поднял бровь, не усмехнулся. Только чуть задержал движение тряпицы — на мгновение, незаметное для постороннего. Но Саске заметил. Братья всегда замечают. — Она хорошая девушка, — спокойно сказал Итачи. — Из хорошего рода. — Она просто девушка, — отрезал Саске. — Я не женюсь. — Я и не предлагал. Повисла пауза. В костре что-то треснуло, выбросило сноп искр в тёмное небо. — Разведка вернулась, — наконец сказал Итачи, откладывая меч в сторону. — Пятьдесят тысяч, как и говорили. Может, больше. Командует Тайвин Ланнистер — старый лис, завоевавший Галлию и Грецию. У него второй флот с другим полководцем, Цицероном. Они высадятся севернее и ударят с двух сторон. Саске слушал, не перебивая. Пальцы его левой руки лежали на рукояти короткого меча — привычка, от которой он не мог избавиться. — Пейн уже получил приказ от Хокаге, — продолжал Итачи. — Акацуки выступают через два дня. Мы пойдём в лес Мертвецов — встречать передовые отряды. — Я пойду с вами, — сказал Саске. Не спросил. Сказал. Итачи посмотрел на брата долгим взглядом. В его глазах мелькнула тень — может быть, гордость, может быть, тревога. — Ты не состоишь в Акацуки, — напомнил он. — Я Учиха, — пожал плечами Саске. — Это важнее любой клятвы. Итачи молчал несколько секунд. Потом кивнул. — Пейн не будет против. Он знает твоё имя. И твой меч. Саске поднялся, взял свой короткий клинок, закрепил на поясе. — Я буду в первом ряду, — сказал он, глядя на огонь. — Как и ты. — В первом ряду умирают первыми, — тихо заметил Итачи. — Значит, мы будем умирать вместе. Братья посмотрели друг на друга. В этом взгляде было всё: детство, которое не вернуть, кровь, которую не отмыть, и молчаливое обещание — стоять до конца. Рядом. Спина к спине. Итачи медленно встал, оправил плащ. В свете костра его лицо казалось вырезанным из старого дерева — жёсткое, непроницаемое, но глаза... Глаза были живыми. — Иди, — сказал он. — Выспись. Завтра будет тяжёлый день. А послезавтра — ещё тяжелее. Саске кивнул и развернулся, чтобы уйти. Но на полпути остановился. — Итачи. — Что? — Ты ведь знал, что война придёт. Знал ещё тогда, когда вступал в Акацуки. Почему не сказал? Итачи помолчал. Потом ответил — тихо, почти шёпотом: — Потому что нельзя остановить бурю. Можно только встретить её с мечом в руке. Саске не обернулся. Он шагнул в темноту и исчез, растворился в ночи, как тень. Итачи остался у костра один. Он взял свой меч — тот самый, который чистил, — и поднял к свету. Сталь блеснула, отражая пламя. — Прощай, брат, — прошептал он в пустоту. — Или до встречи. Кто знает, что нам готовит это небо. Он не верил в богов. Но в эту ночь ему хотелось молиться.