Месть Королеве. Грехопадение.

      Утро в гостевых покоях выдалось неприятным.       Свет сочился сквозь шторы тонкими, жёсткими полосами — они резали полумрак, ложились на пол и край постели назойливыми бликами. Камин давно погас, оставив после себя запах остывшего угля и нагретого камня.       Сон отступал не сразу — мешало чувство чужого присутствия. Взгляд, который она ощущала даже сквозь дрёму, был почти осязаем. Зелена не открыла глаза, не шевельнулась — только дыхание стало глубже, спокойнее. Она узнавала этот привкус в воздухе, он был слишком хорошо ей знаком.       — Я начинаю думать, — раздался мягкий, почти игривый голос, — что ты никогда не спишь спокойно.       Только тогда она медленно подняла веки.       Он стоял у окна, спиной к свету, и его лицо оставалось наполовину в тени.       Румпельштильцхен не выглядел ни встревоженным, ни торжествующим — только любопытным. Как всегда, впрочем.       Зелена не сдвинулась с места — и уж тем более не стала прикрываться. Она лежала, глядя на него снизу вверх, и в её взгляде не было удивления, словно она ожидала подобной выходки от Темного.       — Ты всё ещё входишь без приглашения, — произнесла она хрипловато со сна. — Или это часть твоей новой привычки — появляться там, где тебя не ждут?       Он чуть склонил голову, словно принимая выпад за комплимент.       — Я слышал, ты в замке. В её замке. Разве я мог упустить такое зрелище?       Тогда она села — резко, без той выверенной плавности, которую привыкла выставлять напоказ. Перина сползла к талии, рыжие волосы рассыпались по плечам в беспорядке, и в этом образе не осталось ни намёка на леди Штормхолд.       — Если пришёл наблюдать, — холодно сказала она, — можешь повернуться к двери. С той стороны вид получше.       Он усмехнулся — не обиженно, ведь его вообще никто не мог обидеть, а заинтересованно.       — Ты раздражена.       — Я проснулась, но не по своей воле, — отрезала она.       Пауза.       Он сделал несколько шагов по комнате, словно примеряясь к пространству. Взгляд скользнул по камину, по тяжёлым гобеленам, по столу с серебряным кувшином. Затем — снова к ней.       — Странный выбор места, — в голосе чувствовалась издёвка. — Замок. Королева. Прогулки. Ужины. Почти… трогательно.       Губы Зелены искривились в короткой, недоброй усмешке, не предзнаменующей ничего хорошего для незваного гостя.       — Трогательно — это когда ты считаешь, что имеешь право комментировать мою жизнь.       В её голосе не осталось светской мягкости. Только жёсткость — сырая, грубая. Своим приходом он разрушал тот покой, который и так давался ей с трудом. Она скользнула взглядом по предметам рядом, будто выбирала, что швырнуть в его голову.       Он прищурился.       — Ты злишься на меня?       Она рассмеялась — коротко, без радости.       — На тебя? Нет. Ты ведь уже сделал свой выбор когда-то. Так к чему эти визиты? Ностальгия?       В комнате стало тише.       Он не ожидал такой прямоты. В его взгляде промелькнуло что-то неуловимое, похожее на смесь неверия и внимательности. Будто он впервые не мог предугадать, что задумала его бывшая ученица. А ведь он всегда держал это в голове: Зелена не умеет останавливаться, когда входит в азарт, — и потому крайне опасна. Но прежде он никогда не терялся в догадках о её планах. Ему казалось, она — открытая книга для Тёмного, того, кто повелевал судьбами и заключал контракты. Но не теперь.       — Я просто интересуюсь, — произнёс он медленно. — Что ты собираешься делать дальше. Зелена встала с кровати одним движением — резким, словно пружина разжалась. Босые ступни коснулись холодного пола, и она на миг замерла, привыкая к неприятному ощущению, но тут же шагнула вперёд. Мимо него. Даже не взглянув.       Он не двинулся с места, лишь проводил её взглядом. Его глаза блеснули, но рыжеволосая этого не видела. Или делала вид.       Она бесшумно пересекла комнату. Задержалась на мгновение у стола, словно решая, нужен ли ей этот кувшин, эта вода, эта пауза, чтобы взять себя в руки. Потом всё же наполнила чашу. Серебро глухо звякнуло о край ёмкости. Отпила медленно, глядя куда-то в стену, и в её осанке было столько нарочитого спокойствия, что это само по себе звучало вызовом.       — Ты всегда интересовался, — бросила она через плечо. — Но редко тогда, когда это было нужно.       Она повернулась. В её глазах не было ничего, кроме огня — и на мгновение ухмылка сошла с лица Тёмного. Этого оказалось достаточно. Злая Ведьма Запада уже видела его насквозь. Её губы изогнулись в подобии улыбки, но это больше походило на оскал.       — Не беспокойся. Я не повторяю старых ошибок.       Он наблюдал за ней внимательно.       — Я этого и боюсь, — в его словах не было обмана.       Она подошла ближе — настолько, что между ними осталось не более шага.       — Боишься? — её голос стал ниже. — Тогда, возможно, тебе не стоит появляться там, где ты больше не нужен.       Слова повисли между ними, словно натянутая нить. Он смотрел долго. Выискивал трещину, просвет, зацепку. Она не дала ничего.       — Я всегда буду нужен, — произнёс он наконец. — Даже если ты хочешь убедить себя в обратном.       Она не улыбнулась.       — Это ты себя убеждаешь, — спокойствие в её голосе прозвучало как приговор.       Повисла пауза. Свет за окном стал ярче, заполнил комнату, и в этом утреннем сиянии её лицо выглядело иначе — жёстче, резче, живее.       Он понял, что сегодня он не получит ничего. Намерение, что теплилось в её ярко-голубых глазах, казалось далеко не добрым. Он даже поймал себя на мысли о своей второй ученице — той, что служила ему билетом в другой мир. Неужели Зелена расправится с ней, отомстив им обоим? Этого оказалось достаточно, чтобы в его взгляде мелькнула тень беспокойства.       — До встречи, — в его голосе звучала привычная мягкость.       — Сомневаюсь, что это зависит от меня, — сухо ответила она.       Обстановка, накалённая до предела, резко разрядилась. Зелена не сдвинулась с места, только пальцы медленно сжали чашу. Она не дрожала, но дыхание было глубже, чем следовало. Хорошо бы сейчас окатить Румпельштильцхена водой — но тот уже растворился в бордовой дымке.       Рыжеволосая направилась к зеркалу, рассматривая себя. Настоящую. Не леди Штормхолд. Как бы ей ни хотелось отрицать, Румпельштильцхен своим приходом всё же всковырнул старую рану. Ту, что так и не успела затянуться до конца. Она вспомнила тот проклятый день — будто это было вчера.       В памяти всплыло, как в прошлом её выбросило в тронный зал Оз — резко, словно пинком. Каблуки гулко ударили об изумрудный камень, юбка захлестнула ноги, воздух жёг лёгкие.       В зале царила привычная атмосфера, свет стекал по колоннам, отражаясь в полированных плитах пола. Всё было таким же, как всегда.       Кроме неё.       Она стояла посреди зала, не двигаясь, будто давая себе время осознать то, что произошло пару минут назад. Лицо всё ещё сохраняло маску достоинства, но пальцы дрожали.       Не от магии — от унижения. Он выбрал другую. Младшую. Реджину. Говоря о том, что сама Зелена была для него опасна. Намекая на то, что она влюблена.       Она не знала, что ранило сильнее: стать ненужной или узнать, что единственный человек, отнёсшийся к ней с добротой, принял её признательность за любовь. Боль жгла изнутри.       Тишина тронного зала давила. Зелена резко сняла свой плащ и швырнула его на ступени трона. Тот скатился, оставляя тень на зелёном камне.       — Конечно, — прошептала она, и голос прозвучал хрипло. — Конечно, ты выбрал её.       Зелена подошла к зеркальной поверхности изумрудного пола, опустилась на одно колено и провела ладонью по камню. Портал послушно открылся. Внизу — другой мир. Другой замок. Другая ученица. Младшая сестра стояла перед Румпелем, напряжённая, сосредоточенная. Он кружил вокруг неё, что-то объясняя мягким и терпеливым тоном — тем самым, которым когда-то обращался к Зелене на их занятиях. Она смотрела молча. Холодно. Долго. Слишком долго.       Она видела, как Реджина сжимает пальцы, пытаясь удержать магию. Как тень сомнения пробегает по её лицу. Как Румпель наклоняется ближе, направляя её руку. Он был рядом. С ней. Обучал её. Выбрал её.       С каждой секундой в груди становилось теснее. Она хотела оказаться там. На месте Реджины. Не потому, что жаждала его внимания — нет. Это было бы слишком мелко. Её ярость требовала большего: не просто отыграться, а всё переиграть. Заставить его увидеть, кого он отринул. Сделать так, чтобы он сам пожалел о своём выборе.       Но вместо этого она стояла здесь, наверху, и смотрела, прекрасно понимая, что выбор никогда не падал на неё. Мать выбрала Реджину. Темный выбрал Реджину. Мир — снова — выбрал Реджину.       Зелена подошла к высокому зеркалу у трона. В отражении она увидела девушку в приличном платье. Но Зелена знала, кого видит на самом деле: простушку, тень той жизни с приёмным отцом, знавшим только бутылку и побои.       Несколько долгих секунд рыжеволосая не отводила взгляд. Затем её губы медленно изогнулись.       Этой девушке больше не дозволено существовать.       — Довольно.       Магия поднялась изнутри густой, вязкой волной. Платье начало темнеть. Светлая ткань словно пропиталась чернилами, наливаясь глубоким чёрным бархатом. Корсет жёстче стянул талию, вырез стал острее. На плечи лёг тяжелый, тёмный мех. Кружево обвило руки, скрывая прежнюю хрупкость.       Она облачалась не в одежду, а в новый, цельный образ. В новую себя.       Когда ткань окончательно почернела, Зелена подняла голову.       В отражении её кожа казалась бледнее, глаза — ярче и холоднее. Она больше не выглядела девушкой, случайно забредшей в этот замок. Она выглядела как угроза.       Реджина внизу наконец удержала огонь в ладони. Пламя колебалось, дрожало, едва не гасло на каждом выдохе, но не исчезало. Румпельштильцхен наблюдал за ней с тем удовлетворением на лице, которое Зелена слишком хорошо знала. Он не насмехался. Он оценивал. Так смотрят на выгодное вложение.       И это ранило сильнее всего. Не сам факт обучения. Не внимание, оказанное недостойной сестре. А то, как он смотрел на Реджину — будто перед ним будущее, в котором для Зелены не осталось места.       Она хотела видеть. Хотела вбить это зрелище в память так глубоко, чтобы боль никогда больше не могла застать её врасплох, чтобы привыкнуть к ней. Но вместо притупления пришло иное — густое, тёплое, медленно растекающееся по телу.       Сначала — лишь тепло под кожей на шее. Почти зуд. Раздражение.       Она провела пальцами по коже и почувствовала, как под ними пульсирует что-то живое. Не рана. Не ожог.       Зелень, расползавшаяся по телу.       Ползла медленно, как если бы сама её кровь меняла оттенок. Клеймо. Личное доказательство её вторичности.       Он выбрал не лучшую и не сильнейшую — это была бы красивая ложь. Он выбрал удобную, управляемую. Травмированную, но не яростную. Потерянную, но не опасную. С ней можно было играть, с Зеленой — нельзя.       В портал она смотрела уже не на сестру. Она видела место. Роль. Свою позицию рядом с Тёмным — и взгляд, который должен был быть обращён к ней.       Где-то глубоко внутри сформировалась решительность. Зелена улыбнулась — на мгновение в её улыбке вспыхнуло безумие и сразу исчезло.       — Я заставлю тебя пожалеть, — прошептала она, и голос был ровным, страшным в своей спокойной уверенности. — Что ты появилась на свет.       И теперь, стоя в покоях замка Реджины год спустя, Зелена провела пальцами по шее — по тому месту, где всё началось. Назойливой зелени уже не было видно, она давно научилась маскировать его, сглаживать. Леди Штормхолд не могла позволить себе изумрудный отблеск зависти, так ведь?       Но ощущение она помнила. То самое тепло. Мгновение, когда боль подтолкнула к решению и в конечном итоге привела её сюда.       Она всегда была на вторых ролях. Лишней. И теперь она скрывала это, глядя на Реджину. Не просто цель. Женщина, которая даже не понимает, сколько уже было отнято одним лишь её существованием. Зелена придёт за своим. Любой ценой.

***

      Сам же замок просыпался иначе, чем гостевые покои. Здесь свет не врывался, а разливался неторопливо: мягкие золотистые полосы ложились на мраморный пол и белые колонны внутреннего двора. Сад ещё хранил прохладу ночи, роса серебрилась на листьях роз — будто кто-то рассыпал по лепесткам алмазную пыль.       Королева сидела на веранде, принимая утренний чай в одиночестве. Каменная балюстрада обрамляла вид на сад, воздух здесь был чище и легче, чем в закрытых залах. На столике перед ней стояла почти нетронутая чашка.       Ночь вновь не принесла покоя.       Книга лежала раскрытой у изголовья до самого рассвета. Сначала она читала настороженно, почти с вызовом — будто доказывая себе, что её нельзя смутить. Но текст оказался слишком живым, слишком честным. Он поражал не описаниями тел, а взглядом одной женщины на другую, внутренним колебанием, тем моментом, когда сомнение уступает желанию.       Подробность сцен тоже не оставила её равнодушной. И с каждой страницей в ней отзывалось что-то забытое. Не постыдное — просто живое. То, что существовало ещё до траура по Дэниелу.       Она не ожидала, что текст заставит её задерживать дыхание, что строки поплывут перед глазами, когда мысли свернут совсем не туда. Ладонь замерла на талии — прикосновение у колонны вспомнилось так остро, что стало почти реальным. Тепло растекалось по телу уже не памятью, а воображением. Книгу она захлопнула, лишь когда ощутила жар на щеках. Но перед сном всё равно коснулась корешка ещё раз.       Теперь, сидя на веранде, она испытывала странное двойственное чувство — одновременно смущение и вызов. Хотелось сделать вид, что книга не произвела на неё впечатления, будто она даже не открывала её. Но где-то глубже теплилось желание проверить: догадывается ли Зелена, какой эффект произвёл её выбор?       Раздавшиеся шаги вернули её к реальности.       Зелена вошла без сопровождения — так ходят только те, кому не нужно представляться.       Королева невольно задержала взгляд на новом наряде: обманчиво простом платье насыщенного изумрудного цвета. Глубокий вырез декольте не оставлял простора для воображения, ткань мягко облегала вздымающуюся грудь. Волосы распущены, лишь чуть прибраны сзади — словно Зелена и не думала украшать себя для чужого двора. В ней не было демонстративной роскоши. Но и подчинённости — тоже.       Она остановилась у края веранды и склонила голову в приветствии.       — Ваше Величество.       — Леди Штормхолд.       Реджина подняла взгляд к лицу гостьи и на долю секунды позволила себе заминку — недопустимую. Воспоминание о вчерашнем слишком легко прорвалось в настоящее, и это её разозлило.       — Как спалось? — спросила она сдержанно.       Зелена задержала на ней взгляд дольше, чем следовало. В уголках губ мелькнула тень улыбки.       — Не хуже, чем ожидалось, — ответила она мягко. — Хотя некоторые мысли имеют привычку посещать именно ночью.       Она не спешила продолжать — оставила паузу, давая Реджине возможность выдать себя.       — А Вам?       Это был возвращённый ход. Брюнетка почувствовала, как пальцы чуть сильнее сжали чашку. Она не отвела взгляда.       — Я редко позволяю себе беспокойный сон.       Это не было ложью — скорее неполной правдой.       Зелена чуть приподняла бровь, будто чувствуя фальшь.       — Значит, посещение библиотеки не слишком утомило Вас?       Внутри что-то дрогнуло. Само слово «библиотека» прозвучало нейтрально, но намёк был ясен. Реджина медленно поставила чашку на блюдце.       — Отдельные моменты показались весьма… занимательными.       Слово было выбрано намеренно. Без деталей, без признаний.       Зелена не улыбнулась. Напряжение усилилось.       — Я рада, — ответила она мягко. — Хорошая литература должна вызывать реакцию.       Реджина на мгновение опешила. И только потом поняла: Зелена увела разговор к книге — будто речь с самого начала шла именно о ней.       Кровь прильнула к щекам королевы. Она прекрасно понимала: это был новый ход, намеренный и выверенный, — и потому бил без промаха.       Мысли, вопреки её воле, вернулись туда, куда она не собиралась их пускать.       Она не хотела признавать, что страницы книги, что вручила ей Зелена, заставили её иначе взглянуть на собственные желания. Что образ двух женщин, позволивших себе больше, чем принято в обществе, вдруг показался не дерзким, а освобождающим. И уж тем более — что прошлой ночью её мысли занимали вовсе не абстрактные героини.       — Разделите со мной утреннюю трапезу, — произнесла она, меняя направление разговора. — Утро слишком ясное, чтобы проводить его в одиночестве.       Это звучало почти официально, но в паузе между словами пряталось более личное приглашение.       Рыжеволосая кивнула.       — С удовольствием.       Слуги уже накрывали стол на веранде. Белый фарфор, серебро, свежие фрукты, тонкий аромат кофе. Каждая деталь была на своём месте — здесь этого требовал порядок.       Реджина наблюдала, как гостья занимает место рядом. Ничто не растворилось. Библиотека, книга, пруд — всё осталось между ними тонкой, невидимой прослойкой, обостряя каждое движение. И в какой-то момент королева поймала себя на пугающей её мысли: ей хотелось, чтобы Зелена знала. Не всё — но достаточно, чтобы понять, что книга попала точно в цель.       Завтрак начинался спокойно.       Лёгкий ветер колыхал полупрозрачные занавеси веранды, и солнце, уже поднявшееся выше, освещало сад ярче, создавая тёплую и уютную атмосферу. Всё выглядело почти безмятежно.       Реджина сидела прямо, однако, позволяя себе едва заметную расслабленность. Напротив неё Зелена держалась с тем самым выверенным спокойствием, которое вчера так раздражало и одновременно притягивало.       Разговор строился легко. О погоде, о дороге из поместья, о том, как меняется сад в разные месяцы года. Но под этим светским покровом текла другая река — напряжение, которое они обе предпочитали не называть.       Каждый раз, когда Зелена брала чашку, Реджина невольно отмечала движение её запястья. Стоило свету коснуться её шеи, как воображение делало шаг дальше, к мысли о поцелуе, к тому, как её кожа отзовётся под губами.       Она старалась не выдать себя даже взглядом. Старалась.       — Ваш сад производит впечатление, — произнесла Зелена, аккуратно отламывая кусочек хлеба. — В нём царит порядок.       — Это необходимо, — спокойно ответила Реджина. — Порядок создаёт ощущение безопасности.       Зелена медленно подняла взгляд.       — Для кого?       Вопрос прозвучал тихо, почти рассеянно, но он был точным.       Реджина не успела ответить.       Шаги. Сначала — далёкие. Потом ближе. Уверенные. Мужские. Она почувствовала это раньше, чем увидела. Спина невольно выпрямилась, плечи собрались, лицо стало безупречно спокойным. Реджина поднялась.       Зелена заметила это движение — и встала следом, без спешки.       Леопольд появился из глубины сада без сопровождения. В его облике читалось предвкушение дороги: лёгкий камзол, перчатки в руке, довольное выражение лица.       — Реджина, — он склонил голову, едва заметно.       Затем перевёл взгляд на гостью.       Рыжеволосая поклонилась, следуя придворным правилам. Поклон был выверенным, почтительным.       — Ваше Величество, — голос бархатный, без намёка на дерзость.       — Леди Штормхолд, полагаю?       Реджина видела всё. Сначала взгляд короля вежливо скользнул по лицу гостьи — дань приличиям. Затем опустился ниже. Ненадолго, но настолько, чтобы женщина, знающая цену таким взглядам, уловила интерес.       Зелена тоже это заметила. Лицо не дрогнуло, плечи не напряглись — ни единого жеста, который мог бы выдать её. Лишь едва уловимое движение: она выпрямилась, чуть расправив плечи, как будто просто поправляла осанку, при этом, словно случайно демонстрируя столь выдающуюся часть тела. Ни вызова, ни стыдливости.       — Рад видеть, что у моей супруги появилась достойная компания, — произнёс Леопольд, занимая место за столом. — Двору полезна свежая кровь.       Слуги тут же подали ещё приборы. Реджина села первой. Зелена последовала за ней.       Она улыбнулась — мягко, сдержанно, ровно настолько, чтобы это можно было принять за скромность.       — Я польщена, что имею возможность быть здесь.       Её тон был безупречен, но королева, уже уловившая эту интонацию, услышала под ней другое — холодное, внимательное наблюдение.       Король налил себе кофе, не отрывая взгляда от гостьи.       — Штормхолд… — протянул он. — Насколько я помню, владения вашего рода весьма плодородны.       Любезность была безупречной. Подтекст — слишком очевидным. Реджина уловила его сразу. Зелена — тоже. На долю секунды её это даже позабавило: он говорил о том, чего не существовало. Но она не позволила себе ни тени заминки.       — Благодарю. Мы всегда умели заботиться о том, что нам дано.       Леопольд усмехнулся, не уловив глубины.       — Забота — редкий дар.       Его взгляд снова скользнул вниз. Теперь уже не таясь.       Реджина почувствовала, как тепло, рождённое книгой и воспоминаниями, сменилось другим ощущением — холодным, колючим. Пальцы медленно легли на край стола.       Зелена не изменилась ни лицом, ни голосом. Ела, отвечала, вела беседу — ровно, спокойно, без единой заминки. Но она замечала всё: как взгляд короля уже не ищет её глаз, как он скользит по шее, по вырезу, блуждает по изгибам тела, а сам он давно потерял связь с разговором. Она чувствовала это так же отчётливо, как и то, что Реджина тоже это видит.       Внутри ведьмы вспыхнуло странное, тёмное удовлетворение. Не от того, что он желал её. А от того, что Реджина наконец увидела то, о чём они пару дней назад говорили в саду. Не наследник. Не долг. Процесс. И этот урок она запомнит.       Король отпил кофе, лениво продолжая:       — Надеюсь, замок пришёлся Вам по душе?       — О, безусловно, — ответила рыжеволосая, глядя прямо на Реджину. — Здесь умеют быть… внимательными.       В её голосе прозвучало нечто, предназначенное только для одной пары ушей. Леопольд кивнул, ничего не поняв.       — Леди Штормхолд напоминает мне о том, что красота не только украшает зал — она его оживляет.       Слово «оживление» полоснуло по нервам, как лезвие по фарфору. Она посмотрела на мужа и вдруг поняла: он даже не пытается оскорбить. Он говорит честно. Так, как говорят о смене декораций, о свежем воздухе, о новой вазе на камине — как о вещи, добавляющей атмосфере «оттенок» и «свет».       Она — королева. Центр двора. Лицо королевства. Но в его устах вдруг оказалась не живым человеком, а фоном, на котором особенно выгодно смотрится чужая «живость». Будто её собственная красота — вещь из прошлого, привычная, давно не вызывающая реакции. Будто её присутствие — условность.       Сравнение не было произнесено вслух. Он не сказал: «вот она — живая, а ты…»       Он вообще не упомянул Реджину. И именно это стало самым унизительным.       На короткую долю секунды ей захотелось выпрямиться ещё сильнее, поднять подбородок выше, заставить его вспомнить, кто она. Ответить так, чтобы разговоры затихли, чтобы слуги перестали быть бесшумными тенями, чтобы он понял: оживление не нужно там, где есть она.       И всё же одна мысль удержала её.       Он мог говорить что угодно. Он мог смотреть куда угодно. Но вчера, в его замке, под его крышей, она позволила себе дерзость, о которой он даже не догадывался. Пока он считал её частью интерьера, она уже переступила границу. Ту, о существовании которой он даже не догадывался.       Эта мысль не оправдывала унижение. Но возвращала равновесие.       Поэтому она не сделала ни того, ни другого. Вместо этого медленно, очень аккуратно взяла чашку — будто именно в этом движении был сконцентрирован её контроль. Отпила глоток. Поставила чашку на блюдце так же ровно, без звука, без лишней дрожи. И только после этого позволила себе взглянуть на Зелену.       И увидела главное.       Зелена тоже поняла. Не то, что король флиртует — это было заметно и слугам, и стенам. Не то, что он слишком внимателен — его взгляд уже несколько раз опускался ниже её лица, и в этом не было ничего деликатного. Всё это лежало на поверхности. Всё это было игрой, которую мужчины его положения ведут машинально, даже не думая о последствиях.       Он будто делал Реджине одолжение, указывая на недостаток, который она, возможно, сама не замечала.       И Зелена отметила это. Не с торжеством, не с удовольствием — с холодным, мгновенным расчётом. Она только что получила ещё одну карту. Ещё один рычаг. Не потому, что собиралась его использовать сейчас. Но знание само по себе было оружием. Она засекла очередную лазейку, ещё один незащищённый угол в крепости, которую звали Реджиной. И это было хуже всего.       Потому что Реджина, всё ещё сохраняя безупречную внешность, вдруг ясно осознала: её видят. Её читают. Сейчас, за этим столом, она стала открытой книгой для женщины, которую она сама пригласила в свой дом. И её пугало то, как этим знанием могла воспользоваться рыжеволосая.       — Знаете, — начала гостья с самой безупречной из своих улыбок, — у Вашей супруги редкий дар. Она умеет делать так, чтобы невозможно было забыть, кому принадлежит всё внимание.       Это прозвучало как комплимент. На деле — распределение ролей. Зелена не собиралась становиться пешкой в чужой игре, тем более — инструментом для унижения женщины, которую сама же выбрала для более тонкой, более честной игры. Пусть король и не понял, что произошло, пусть он считал себя победителем в этом обмене любезностями — она только что вернула Реджине власть над столом. Не из благородства. Из расчёта: если уничтожать королеву, то только по своим правилам и своими руками.       Леопольд коротко рассмеялся, довольный атмосферой.       — Вы довольно дипломатичны, леди Штормхолд.       — Я наблюдательна, — ответила Зелена.       Взгляд сместился — с короля на женщину напротив. Между ними скользнуло что-то быстрое, острое, почти ощутимое. Леопольд, не заметив перемены, продолжил:       — Я надеюсь, Вы ещё погостите в замке. Моей супруге полезно общение.       — Ваше Величество слишком добры.       Но внутри неё уже не было ни утренней лёгкости, ни игривого жара. Было холодное понимание того, кто сидит перед ней. Не по положению — по поступку. Мужчина, который только что публично, небрежно, лишил супругу той величественности, которую она носила в каждом жесте. И даже не заметил этого. Принял её молчание за согласие, а чужую защиту — за комплимент. Он был не просто слеп. Он был пуст. И эта пустота, прикрытая короной и расслабленной уверенностью, вызывала у Зелены омерзение. Не страх, даже не злость — а глухое, брезгливое отвращение. Как к насекомому, которое ползёт по скатерти, воображая себя хозяином стола.       Завтрак закончился. Король поднялся первым, пожелал приятного дня и удалился, не подозревая, что оставил за столом не светскую беседу, а трещину. Шаги Леопольда стихли. Слуги, уловив перемену, поспешили исчезнуть.       Королева медленно отложила приборы. Лицо оставалось спокойным, только дыхание стало глубже, тяжелее, словно она набирала воздух перед погружением.       — Ваш супруг весьма… наблюдателен, — Зелена наконец-то заговорила.       Реджина кивнула.       — Он ценит живость, как Вы заметили.       Зелена посмотрела на дорожку, по которой ушёл король, и в её позе что-то изменилось. Она откинулась в кресле чуть свободнее, чем позволяли манеры. Плечи расслабились. Улыбка исчезла.       — Он не живость ценит, — голос стал ниже, шёлковая интонация испарилась.       Реджина вздрогнула. Не от слов — от того, как они прозвучали. Ещё минуту назад перед ней была светская львица, умеющая дышать в унисон с любым двором. Сейчас же голос Зелены стал чужим: в нём проступила хрипотца, какая-то диковатая, неприрученная нота. Словно вместе с улыбкой она сбросила и кожу придворной дамы.       Зелена повернулась к ней и встретила взгляд прямо. Без учтивости. Без привычной мягкости. В глазах у неё больше не было намёка на игру — там плескалось что-то холодное, недоброе.       — Он думал не об оживлении обстановки, — произнесла она почти лениво, но в этой лени чувствовалась сдерживаемая резкость. — Он присматривался, как бы поскорее задрать мне юбку.       Слова прозвучали ровно. Буднично. Брезгливо.       Реджина замерла. Она смотрела на Зелену и не узнавала её. Та, что час назад перекидывалась с ней двусмысленностями, та, чьё присутствие заставило короля забыть о приличиях, — исчезла. Перед ней сидела другая женщина. Та, которая больше не видела смысла притворяться.       Сейчас в рыжеволосой чувствовалась иная кровь. Привычка говорить правду, когда другие прячутся за вежливостью. И это было одновременно пугающим и завораживающим. Потому что Реджина вдруг поняла: эту женщину нельзя сломать лестью, нельзя купить вниманием, нельзя загнать в рамки придворной игры. Она сама выбирает, когда надеть маску, а когда — сорвать её.       Она могла бы осудить. Подняться. Приказать покинуть замок. Но слова легли туда, где уже давно давило что-то безымянное. И потому возмущение пришло позже, чем следовало.       Зелена заметила шок в глазах королевы и поспешила вернуться в роль.       — Прошу прощения, — добавила она спустя секунду. — Я привыкла называть вещи своими именами.       Голос снова стал безупречно светским.       По спине Реджины прошёл холодок. Не от оскорбления — от правды. Она вспомнила взгляд мужа. То, как он задержался. То липкое ощущение, которому тогда не нашлось названия.       — Вы переходите границу, леди Штормхолд, — тихо проговорила Реджина.       — Нет. — Зелена не сменила тон. — Я её провожу.       Сегодня она произнесла вслух то, что Реджина никогда бы себе не позволила. И именно это потрясло королеву сильнее всего. Она смотрела долго. Пыталась решить — оскорбиться? Осудить? Отстраниться? Но вместо этого в груди вспыхнуло другое.       Облегчение.       Потому что слова, какими бы грубыми они ни были, совпали с тем, что она уже знала.       — Вы не боитесь, — медленно произнесла она.       — Чего? — хмыкнула Зелена.       — Его.       В глазах рыжеволосой мелькнуло что-то тёмное, давнее — не опасное, но чуждое гостиным и приёмным.       — Я опасаюсь только тех, кто скрывает истинные намерения под благородством. Ваш супруг не скрывает.       Реджина вдохнула глубже. Теперь стало ясно: учтивость — маска. И снимает её Зелена не случайно.       — В следующий раз, — тихо произнесла Реджина, — выбирайте слова осторожнее.       Зелена склонила голову.       — В следующий раз, Ваше Величество, — мягко, с той самой безупречной интонацией, — я выберу момент.       На её лице вновь засияла невинная улыбка. Но теперь Реджина знала: за ней — другое. Она уже видела это. На короткий, опасный миг — без маски.       Этого оказалось достаточно, чтобы испугаться.       И захотеть ещё.