Месть Королеве. Грехопадение.

      Реджина поднялась из-за стола. Слова Леопольда, произнесённые легко и почти лениво, осели внутри тяжёлым осадком, но сейчас её занимало другое. Реджина не хотела оставаться на веранде, где всё ещё ощущалось его присутствие — в воздухе, в скатерти, в слишком аккуратно расставленной посуде. Ей нужны были пространство и тишина, чтобы снова вернуть лицо, совладать с собой.       Зелена заметила это раньше, чем королева сделала шаг.       — Быть может, — произнесла рыжеволосая мягко, будто предлагала невинную забаву, — библиотека сегодня будет более благосклонна к нам, чем эта веранда?       Реджина посмотрела на неё, обдумывая предложение. Чтение всегда помогало упорядочить мысли, выровнять дыхание.       — Это разумная мысль, — ответила она спокойно.       Не мешкая, они покинули веранду. Сад за их спинами продолжал сиять, словно ничего не произошло, но внутри замка свет становился мягче, приглушённее. В библиотеке со вчерашнего вечера ничего не изменилось: всё тот же прохладный, чуть пыльный воздух, всё тот же запах старой кожи и чернил.       Каждая выбрала книгу молча. Реджина делала это с той сосредоточенностью, с которой выбирают оружие. Ей нужно было отвлечься, погрузиться в текст так глубоко, чтобы ни один образ из их недавнего разговора не смог пробиться к поверхности.       Зелена же взяла первый попавшийся том, чтобы оправдать своё присутствие. Она устроилась в кресле рядом, на расстоянии вытянутой руки. Села так, будто не собиралась нарушать границ, — и именно это делало близость ощутимее.       Поначалу было тихо. Слышны были только шуршание страниц да редкое потрескивание камина — слуги разожгли его, чтобы в комнате было не так прохладно.       Реджина читала внимательно. Брови иногда едва заметно сходились, когда строка требовала сосредоточения. Иногда она чуть поджимала губы, если находила в тексте что-то спорное.       Зелена почти не смотрела в книгу. Она наблюдала.       Она отмечала, как королева держит спину — идеально прямая даже в кресле. Пальцы переворачивают страницу уверенно, без суеты. Как тёмные ресницы отбрасывают тень на скулы, когда взгляд скользит по строкам. Как она на секунду задерживает дыхание, если мысль автора задевает что-то личное.       И в какой-то момент Зелене пришла странная, почти абсурдная мысль: никто, глядя на них сейчас, не предположил бы, что они связаны кровью.       Её кожа — светлая, почти прозрачная, с холодным фарфоровым отблеском. Рыжие волосы — живые, как пламя, упрямые, не поддающиеся полной укладке. Глаза — слишком яркие, слишком открытые.       И рядом — Реджина. Чуть смуглая, с глубоким, тёплым оттенком кожи. Тёмные блестящие волосы уложены безупречно. Карие глаза — не свет, а глубина. Небольшой шрам над верхней губой, придавал её образу некую изюминку.       Наполовину.       Это слово кольнуло.       Наполовину сёстры. Наполовину чужие.       Реджина потянулась к чашке, и Зелена, сама не успев подумать, накрыла её руку своей.       Тепло.       Осознанный жест, не иначе. Зелена даже не заметила, как выпустила книгу из рук. Она только сейчас поняла, что сделала то, чего никогда себе не позволяла: прикоснулась без расчёта, без цели, без всякой необходимости.       Реджина едва уловимо вздрогнула, но не отстранилась. Медленно повернула голову, будто боясь разрушить что-то слишком хрупкое.       Пальцы рыжеволосой невесомо лежали поверх её ладони. Но в этом прикосновении было больше, чем в утренних репликах. И больше, чем в словах на веранде.       — Откуда у вас этот шрам? — тихо спросила Зелена.       Она не убрала руку.       Реджина инстинктивно провела подушечками пальцев по верхней губе, словно впервые вспомнив о тонкой, почти незаметной линии над ней. Шрам был старым, небольшим. Его замечали лишь те, находился в непосредственной близости от неё.       — Лошадь, — произнесла она после паузы. — Я не всегда держалась в седле так уверенно, как хотелось бы.       В её голосе мелькнула ирония и что-то ещё — память о времени, когда она могла позволить себе падать без страха осуждения.       Гостья усмехнулась чуть теплее.       — Значит, Вы не родились безупречной?       — К сожалению, нет, — ответила Реджина. — Приходилось учиться. И падать.       — Это многое объясняет, — тихо сказала Зелена.       — Что именно?       — То, как вы держитесь сейчас.       Реджина внимательнее посмотрела на неё. И вдруг они обе рассмеялись — негромко, искренне. Смех разрядил напряжение.       Рука всё ещё лежала под рукой. Смех стих, но пальцы не разжались.       И тогда наступил тот самый опасный момент: их взгляды пересеклись. Дыхание замерло. Расстояние между креслами внезапно показалось лишним.       Реджина видела в голубых глазах то, чего не хватало уже много лет: настоящее, почти болезненное внимание к ней. К шраму, к губам, к каждому движению.       Зелена, в свою очередь, смотрела в карие глаза напротив и понимала: правила, установленные ею же, начинают терять смысл.       Книга всё ещё лежала раскрытой на коленях королевы, но читать уже не могла ни одна из них.       Руки разомкнулись почти одновременно, будто каждая понимала — если одёрнуть пальцы слишком быстро, жест станет признанием. Брюнетка всё же взяла чашку, но глоток сделала только затем, чтобы занять губы и не выдать себя. Внутри всё ещё отзывалось тепло чужой ладони.       Леди Штормхолд поднялась первой.       Это движение Реджина знала. Узнавала ещё до того, как будет что-то сказано. Небрежное закрытие книги. Короткий взгляд по сторонам — проверка, всё ли на месте. Лёгкая пауза перед шагом. Так обычно начинался отъезд гостя.       Королева почувствовала, как внутри что-то напряглось.       Вот сейчас она скажет. «Пожалуй, мне пора». Коридоры снова станут пустыми. Всё, что только что произошло, останется в этих стенах — недочитанная страница.       Гостья подошла к окну. Провела пальцами по корешкам книг, склонила голову, будто что-то изучая. Свет падал на её волосы, и рыжие пряди казались почти огненными на фоне серого камня.       Прошла минута. Ничего.       Она не позвала слугу, не попросила оседлать лошадь, не произнесла ни слова о дороге.       Брюнетка слегка нервным движением поставила чашку на блюдце. Звук вышел тише, чем следовало. Она поймала себя на том, что вслушивается — не в шаги в коридоре, а в тишину между ними.       — Время близится к полудню, — произнесла она наконец.       В её голосе не было упрёка — скорее приглашение завершить момент. Почти ритуальное напоминание о приличиях.       Зелена повернула голову через плечо.       — Неужели? — отозвалась она спокойно.       И вернулась к полке — без намёка на сборы, без единого движения в сторону двери. Выбрала другую книгу, пролистала несколько страниц, будто оценивая, достойна ли та внимания. Потом неторопливо вернулась к креслу и села — глубже, удобнее, чем прежде. Не как гостья, готовая подняться в любой миг, а как человек, который никуда не торопится.       В этот момент стало ясно: она не планирует отъезд.       Осознание пришло медленно, как тепло изнутри. А вместе с ним — раздражение. Дерзость. Наглость.       Кто вообще позволяет себе так поступать? Остаться без приглашения. Не просить, не спрашивать, не ждать формального разрешения.       Королева могла бы напомнить или холодно заметить, что при дворе заведён определённый порядок. Могла бы распорядиться, чтобы подготовили лошадей, но… Не стала. Потому что вместе с раздражением в груди вспыхнуло другое чувство — неожиданное, почти пугающее своей силой.       Радость. Тихая, хищная, совершенно неприличная. Черти в ней действительно плясали — рыжеволосая впервые не убегала. Не превращала каждую встречу в короткую вспышку, после которой исчезала. Зелена осталась. И это «осталась» ощущалось как победа — не над ней, нет. Над пустотой. Над этим постоянным напряжением, когда каждое прикосновение может оказаться последним.       Реджина смотрела на неё — на то, как та устроилась в кресле, как скользит взглядом по строчкам, и только тогда стало очевидно: её не попросили удержать. Ей не дали повода унизиться просьбой «задержитесь». Её избавили от необходимости признавать, что она хочет продолжения. Это было почти великодушие. И наглость — та самая, от которой не отказываются.       В этом было что-то опасное.       — В таком случае, — произнесла Реджина, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — Я распоряжусь, чтобы обед подали позже.       Она не сказала «оставайтесь», не сказала «я рада». Не спросила «Вы действительно не спешите?». Просто приняла факт.       Зелена перевернула страницу.       — Как будет угодно, Ваше Величество.       Ни благодарности, ни оправданий.       Сердце королевы пропустило удар. Она позволила себе едва заметный выдох — такой, чтобы не выдать вздоха облегчения. Плечи опустились на долю дюйма. Напряжение, которого сковывало до этого её тело, ослабло.       Они читали ещё долго. Переворачивали страницы, иногда поглядывали друг на друга, но без прежней настороженности. Тишина постепенно перестала быть испытанием — она наполнилась тем спокойствием, когда слова уже не нужны.       Когда солнце поднялось выше и свет из окон сместился к середине комнаты, Реджина отложила книгу.       — Пройдёмся? — спросила она, поднимаясь.       Зелена кивнула, не спеша закрывая свой том. Никаких больше проверок, никаких провокаций. Она просто встала и направилась следом.       Они вышли из знакомого полумрака и свернули в длинный коридор, где стены были увешаны портретами — золото рам, старые лица, наблюдавшие с холодной беспристрастностью.       Зелена шла чуть поодаль, разглядывая картины с тем вниманием, которое обычно приберегала для выискивания слабостей в собеседнике.       Здесь всё говорило о принадлежности. О праве, наследии.       Когда они остановились перед небольшим портретом девочки лет восьми — в тяжёлом платье, с аккуратно уложенными тёмными локонами и слишком серьёзным выражением лица — Зелена ощутила первый укол.       Это должно было быть её место. Её детство. Её рама. Имя на табличке под картиной.       На полотне маленькая Реджина стояла ровно, руки сложены перед собой, подбородок приподнят. Художник попытался придать лицу мягкость, но даже в детских чертах читалось напряжение — словно ребёнку велели «не смей шевелиться. Не смей моргать».       — Вы были красивым ребёнком, — произнесла Зелена.       Слова прозвучали ровно, но внутри поднялась густая, знакомая волна. Зависть. Не к платью, не к замку, а к самому факту, что кто-то когда-то счёл эту девочку достойной холста, золота и памяти. Кто-то решил сохранить её.       Её саму никто не сохранял.       — В день, когда писали этот портрет, — тихо сказала Реджина, — я проплакала всё утро. Мать в наказание забрала у меня всех кукол.       Зелена едва заметно усмехнулась — не злорадно, почти горько.       — И?       — И сожгла их у меня на глазах.       Пауза.       — С помощью магии, — добавила Реджина, словно само собой сорвалось.       И тут же замолчала.       Зелена медленно повернула к ней голову. Магия. Слово повисло в воздухе. Реджина прикусила губу, осознав сказанное, но было уже поздно. Взгляд Зелены стал внимательнее. Не хищным. Сосредоточенным.       Так вот откуда это. Вот какой урок получила золотая принцесса.       Зависть пошатнулась. Она всё ещё видела перед собой портрет ребёнка в дорогом платье, но теперь к картине добавилась ещё и сцена: девочка, стоящая среди горящих кукол, запах плавящегося воска, крошечные руки, сжатые в кулаки — чтобы не дать слезам пролиться.       — И Вы всё равно сидели спокойно, — сказала Зелена.       — Потому, что слёзы её только злили, — пожала плечами Реджина. — А безупречность — впечатляла.       Зелена снова посмотрела на портрет. Теперь она видела не только избалованную наследницу, а ребёнка, которого ломали — жестоко, методично, не оставляя права на слабость.       И впервые мысль это должно было быть моё дала трещину.       Они прошли дальше.       Портрет Коры висел в центре — крупнее остальных, рама богаче, поза самодовольнее. Свадебный подарок. В день чужого торжества она не удержалась и напомнила о себе. На полотне Кора сияла. Волосы с медным отливом, светлая кожа, острые скулы, торжествующая улыбка.       Зелена подошла ближе.       Медный оттенок волос. Светлая кожа. Тот же резкий изгиб подбородка. Внутри что-то сжалось. Слишком знакомые черты.       Реджина была другой: темнее, мягче, теплее. В её красоте не было этого ледяного блеска.       А в Зелене — был.       Она словно увидела себя в чужом лице. Тот же холод в глазах, когда она замыкается в себе. Тот же намёк на превосходство в усмешке. По спине пробежал холодок. Завидовать сестре было проще, чем признать, что ты больше похожа на мать, чем хотела бы.       Коридор остался позади, но ощущение не рассеялось. Лица предков, золото рам, взгляд Коры — всё это словно легло между ними тонкой, невидимой пылью, которая не стряхивается движением, а лишь глубже въедается в кожу.       Они спустились по широкой лестнице в главный зал как раз в тот миг, когда во внутреннем дворе начиналось движение. Король уезжал на охоту.       Шум сапог по камню, скрип сёдел, фырканье лошадей — стоило мужчине покинуть замок, воздух наполнялся иным, облегчённым дыханием. Слуги суетились быстрее, стража выстраивалась ровнее, и весь этот размеренный механизм власти вдруг начинал вращаться быстрее, подчиняясь чужому ритму. Запах металла и конского пота врывался в прохладу каменных стен, чуждый той тонкой, почти осязаемой тишине, что ещё не так давно держалась в библиотеке.       Реджина остановилась у верхней арки, глядя на приготовления. Плечи её выпрямились, подбородок поднялся — она словно надела невидимую корону поверх уже существующей. Королева. Супруга. Лицо государства. И в этом перевоплощении не было игры, оно было естественным.       Зелена стояла чуть поодаль и смотрела. Не на короля — на неё. На то, как Реджина держит спину, как ни один мускул на лице не выдаёт усталости, ни следа обиды на его утренние слова. Как она умеет быть величественной даже после того, как только что призналась в детских травмах.       Леопольд поднялся по ступеням, чтобы попрощаться — формально, без лишнего. Его взгляд скользнул по жене с привычной благосклонностью, не вкладывая ни единого тёплого чувства.       — Я вернусь через месяц, — произнёс он. — Надеюсь, замок не заскучает.       — Замок не привык скучать, Ваше Величество.       Он усмехнулся, довольный ответом, и уже почти отвернулся, когда заметил Зелену.       — Леди Штормхолд остаётся? — спросил он будто между прочим. Вопрос был небрежным, но за ним угадывался интерес.       Зелена выдержала его взгляд спокойно.       — Если Ваше Величество не возражает.       Она произнесла это без смирения и заискивания.       Леопольд пожал плечами.       — Чем больше света в этих стенах, тем лучше.       Свет.       Реджина услышала это слово и почувствовала, как внутри снова шевельнулась тень утреннего сравнения. Но на этот раз она не позволила ей укорениться. Она взглянула на мужа иначе — не как на мужчину, не как на источник унижения, а как на фигуру, покидающую её пространство.       Когда король спустился к лошади и двор заполнился звоном сбруи, Реджина шагнула ближе к балюстраде. Солнце ложилось на её тёмные волосы, высвечивая в них тёплые, медовые оттенки, которых раньше Зелена не замечала. Она выглядела сильной. Не той, кого нужно оживлять чужим присутствием, а той, кто сам заполняет собой пространство.       Рыжеволосая незаметно подошла к ней. Они стояли рядом, плечом к плечу, но не касаясь.       Когда ворота распахнулись и процессия тронулась, шум начал отдаляться — сначала гулко, потом глуше, а затем и вовсе исчез, растворившись в зелени за стенами. Камень двора снова стал просто камнем, а не ареной, где вершилась чужая власть.       Тишина вернулась, но это была иная тишина — без мужского присутствия, без оценивающего взгляда, без необходимости удерживать на лице маску идеальной супруги. Пространство вдруг стало свободнее, шире, будто стены, до этого сдерживавшие дыхание, наконец отступили.       Реджина тихо выдохнула, позволяя себе в едва заметном жесте опустить плечи.       Зелена уловила этот выдох.       — Теперь замок действительно не заскучает, — на губах блеснула довольная ухмылка.       — Вы не обязаны оставаться.       Это прозвучало как проверка.       Зелена чуть склонила голову, и солнечный свет озарил её глаза, делая их ещё ярче.       — Я знаю.       И больше ни слова. Ни «поэтому остаюсь», ни «пока сочту нужным», ни даже намёка, который можно было бы истолковать как слабость. Просто стояла рядом, и в этом «рядом» было больше, чем во всех утренних словах, сказанных и услышанных.       Двор опустел быстро. Слуги, словно по беззвучному приказу, разошлись — кто к лестницам, кто во внутренние переходы.       Они остались одни. Ни шагов, ни шёпота, ни случайного свидетеля за колонной. Только широкий внутренний двор и тонкая тень от балюстрады.       Реджина всё ещё смотрела в сторону закрытых ворот, словно удостоверяясь, что процессия действительно исчезла. Плечи уже не были так напряжены, но привычка держать спину прямо не отпускала. В этом упрямом достоинстве было что-то почти детское.       Зелена сделала короткий шаг.       Она видела, как тёмные волосы королевы лежат на шее тяжёлой, блестящей волной. Как ветер шевелит кончики прядей. Она не спешила, будто давая себе время отступить, если захочет.       Не отступила.       Её пальцы осторожно, почти невесомо, коснулись волос, и медленно сдвинули их на одно плечо. Движение было осознанным, как если бы она перелистывала страницу книги, к которой долго присматривалась.       Обнажённая шея оказалась ближе, чем следовало.       В карих глазах мелькнуло удивление, смешанное с трепетом.       Поцелуй был неожиданно нежным. Он опустился на кожу чуть ниже линии уха, туда, где пульс бьётся особенно ясно, — тёплый, намеренный, без тени торопливости. Не нападение, не проверка. Просто поцелуй.       Тело королевы мгновенно отозвалось мурашками.       Это был не испуг. Просто она на мгновение растерялась — пальцы дрогнули, судорожно сжали ткань платья, прежде чем она успела взять себя в руки.       Зелена ощутила эту дрожь. И то, как под её губами напряглась кожа, как сбилось дыхание — ровное ещё миг назад, а теперь ставшее прерывистым, почти исповедальным. Она не спешила отступать. Медлила, вбирая в себя эту секунду целиком, до самого дна.       Реджина повернула голову — едва-едва, настолько, чтобы голос не пришлось повышать, чтобы не привлекать лишнего внимания.       — Нас могут увидеть, — выдохнула она почти беззвучно.       Сейчас ей хотелось, чтобы никто не вошёл, не кашлянул, не напомнил, где они и кто они друг другу.       Зелена усмехнулась краем губ, пока в её голове уже рисовалась картина: королева, застывшая в чужих руках, и слуга с подносом, который успел увидеть слишком много, прежде чем опустить глаза.       — Здесь никого, — так же тихо ответила она, почти касаясь губами её кожи.       Но всё же отстранилась на полшага — не от страха быть застигнутой врасплох, а от понимания цены каждого следующего движения.       Солнце продолжало безмятежно светить, будто ничего не случилось. Камень оставался холодным, двор — пустым. Но граница, о которой они ещё утром говорили намёками, истончилась настолько, что переступить её теперь можно было без малейшего усилия.       Предлог нашёлся сам собой.       — Мне нужно… переодеться, — произнесла Реджина и сама услышала в собственном голосе лёгкую неуверенность.       Платье было ни при чём. Просто нужно было что-то сделать с этим пламенем под кожей, с дрожащим ожиданием, которое не отпускало. Отсутствие короля вдруг сделало пространство слишком свободным — и эта свобода кружила голову.       Зелена посмотрела на неё с пониманием, которое не нуждалось в объяснениях.       — Разумеется.       Они шли по коридору молча. Каждый шаг отзывался в груди. В голове ещё звучало собственное «Нас могут увидеть», а в теле — совсем другое. Желание продолжить.       Дверь покоев закрылась. Щеколда лязгнула — слишком громко, словно отмечая последнюю черту.       Рыжеволосая оказалась рядом прежде, чем звук успел стихнуть, — резко, будто терпела до этого самого мига, а теперь сил сдерживаться не осталось. Рука легла на дверь за спиной королевы, и всё пространство сжалось до расстояния между их губами. Поцелуй обрушился резко: ни осторожности, ни пауз, одна лишь жажда, копившаяся невесть сколько.       Реджина ответила сразу. Не как королева, привыкшая взвешивать каждый шаг. Не как женщина, помнившая о последствиях. А как та девочка, у которой когда-то отняли всё — кукол, свободу, право выбирать, — и которая наконец осмелилась взять своё. Сама. Без спроса. Без позволения.       Зелена разорвала поцелуй первой. Её руки скользнули на плечи королевы, сжали их, разворачивая Реджину спиной к себе. Резко, без лишней нежности, так, словно это движение было единственно возможным.       Пальцы Реджины упёрлись в дерево двери, ногти впились. Зелена прижалась сзади вплотную, грудью к спине, бёдрами к бёдрам, и Реджина ощутила каждую точку соприкосновения как ожог.       Ткань платья поползла с плеч вниз, обнажая кожу. Прохладный воздух обжёг не хуже чужого тела. Пальцы на её бёдрах сжались, придерживая, притягивая, лишая последней иллюзии, что можно отступить.       Реджина вдохнула — и не смогла выдохнуть. В голове не было мыслей, только пульс, тяжёлый и громкий, отдающий в висках, в горле, в ладонях, прижатых к деревянной створке. Она хотела сказать что-то — может, «постой», может, «не здесь», — но язык не слушался, и вместо слов вырвался только короткий, прерывистый стон.       Губы Зелены коснулись её шеи сзади, скользнули к плечу, и Реджина поняла, что больше не в силах сдерживаться. Она оторвала ладонь от двери, потянулась назад, нащупала рыжие волосы, вцепилась в них, притягивая ближе, и закрыла глаза, позволяя себе наконец провалиться в этот жар без остатка.       Зелена не позволила ей теряться в ощущениях слишком долго. Её пальцы на бёдрах сжались крепче, потянули на себя, заставляя отстраниться от двери. Несколько шагов — Реджина почти не почувствовала их, только чужое тепло в спину, горячее дыхание у плеча и направляющие ладони, которые вели её не спрашивая.       Ложе оказалось за спиной внезапно — край матраца упёрся в колени, и Реджина опустилась на него, не успев понять, как это случилось.       Когда она оказалась на постели, то на мгновение осознала своё положение: открытая, раскрасневшаяся, в одной лишь рубашке. И вдруг заметила деталь: Зелена не сняла ни перчаток, ни платья. Это ощущалось странно.       — Вы… — начала она, и в этом «вы» смешалось требование и растерянность.       Но договорить она не успела — Зелена поцеловала её так, что слова забылись. Потом отстранилась на мгновение, перехватила за плечи и уложила на спину. Реджина оказалась под ней, глядя снизу вверх. В груди колотилось что-то тяжёлое, горячее, и она вдруг поняла, что не хочет сопротивляться. Совсем. Руки сами потянулись к чужому платью, скользнули к глубокому вырезу декольте, туда, куда этим утром так неотрывно смотрел король. Пальцы нащупали горячую кожу, сжали ткань, потянули вниз, торопливо, неумело, но Зелена только усмехнулась, принимая эту нетерпеливость.       Платье рыжеволосой было слишком плотным, и та в какой-то момент чуть не зарычала от досады. Слишком много преград, слишком мало тела. Тогда она перехватила зубами край перчатки, стянула её и швырнула в темноту комнаты. Горячая ладонь легла на грудь Реджины, и та выгнулась, не в силах сдержать стон — громкий, срывающийся, которого не стыдилась.       От этого стона у Зелены перехватило дыхание. Она не ждала, что низкий, сорвавшийся звук ударит прямо в низ живота, заставит мышцы напрячься, а пальцы вцепиться в чужую кожу сильнее. Губы снова нашли губы Реджины — жадно, будто в последний раз, и собственное дыхание спуталось, когда сквозь тонкий шёлк сорочки она ощутила твёрдый сосок.       Пальцы сомкнулись вокруг него — не сильно, но ощутимо, так, чтобы эта боль осталась терпимой, но запомнилась. Реджина выдохнула новый стон прямо ей в губы, и Зелену качнуло, она едва удержалась на локтях, не оборвав поцелуй.       Зелена замерла. Локти дрожали, рваное дыхание вырывалось из груди, но она не двигалась дальше. Только смотрела. Сверху вниз, на раскрасневшееся лицо, на припухшие от поцелуев губы, на разметавшиеся по подушке тёмные волосы. Реджина лежала с закрытыми глазами, грудь тяжело вздымалась под сбившейся рубашкой, и в полумраке комнаты она казалась не королевой, а чем-то запретным, сокровенным, выставленным на миг напоказ.       Ведьма медленно провела кончиками пальцев по её щеке, спустилась к шее, задержалась на ключице. Реджина вздохнула, приоткрыла глаза. В них была смесь желания и непонимание почему остановились.       Но Зелена ничего не сказала. Она медленно, почти небрежно взялась за край рубашки, отводя ткань в сторону, смакуя каждое движение. Тонкий шёлк скользнул по плечу, обнажая грудь, и Реджина выдохнула, но не отстранилась. Пальцы ведьмы едва коснулись её живота, кончиками провели линию вверх, к ложбинке между грудью, к шее — дразняще, невесомо, заставляя отозваться каждый миллиметр кожи.       Реджина прикусила губу, чтобы не застонать. Ладони её сжали простыню, пальцы побелели от напряжения. Она уже не смотрела Зелене в глаза — голова откинулась назад, веки тяжело опустились.       И тогда Зелена почувствовала, как её собственное тело перестало подчиняться. Пальцы сами потянулись вниз, туда, где ткань ещё держалась на бёдрах, и она поняла, что ещё секунда — и она сорвёт её, поддастся тому же бешеному ритму, который пульсировал в висках, в горле, в каждой клетке.       С усилием, почти с болью, она отдёрнула руку.       Она не хотела останавливаться, но пришлось. Ещё миг — и контроль рухнул бы окончательно, а вместе с ним и план, который она выстраивала так долго. Взгляд прояснился, стал острым и цепким — она смотрела на Реджину так, будто пыталась вернуть себя из той пропасти, куда едва не сорвалась.       Перед ней лежала просто Реджина. Без титула. Без защиты. Она тяжело дышала, румянец разливался по скулам, глаза были полузакрыты, но в них не было притворства — только доверие. И это оказалось опаснее любого оружия.       Зелена поняла: если она сделает следующий шаг сейчас, то забудет, зачем всё это начала. Забудет, где кончается её собственная игра и начинается что-то, над чем она не властна. А этого она позволить себе не могла.       Она отстранилась резко, почти грубо, как обрывают нить, которая вот-вот затянется в узел. Тепло чужого тела мгновенно исчезло, оставив под рёбрами пустоту.       Реджина не сразу поняла, что произошло. Тело ещё жило в том ритме: сердце колотилось, кожа горела, ожидая продолжения. Она смотрела на Зелену растерянно, почти уязвлённо.       Почему?       В груди вспыхнуло что-то болезненное. Не обида — сомнение. Может, она ошиблась? Может, это была лишь игра? Может, её снова довели до края, чтобы оставить?       Зелена не ответила. Нутро всё ещё бушевало, и она боялась даже пошевелиться, зная, что стоит прикоснуться снова, и во второй раз уже не остановиться.       Она потянулась к книге у изголовья, почти спасаясь.       — Вы дочитали? — ведьма перегнулась через постель, чтобы взять томик.       Реджина приподнялась на локтях. Волосы рассыпались по плечам, одежда сползла, дыхание всё ещё не выровнялось. Она смотрела на гостью так, будто пыталась понять, что сейчас произошло.       — Вы… остановились, — сказала она вопросительно.       В комнате повисла странная тишина.       Зелена опустила книгу обратно на столик, так и не раскрыв, и повернулась к Реджине. В её глазах уже не было того тумана, что застиг их минуту назад, — только лёгкая усмешка в уголке губ да напряжение, которое она тщательно прятала.       — Потому что Вы бы потом не простили себе, — с уверенностью в голосе. — Если бы это случилось так. Сразу. Без выбора.       Реджина замерла. Слова попали в цель — она и сама не знала, правда это или нет, но в горле пересохло.       — Откуда Вам знать, что я бы не простила?       Зелена наклонила голову, и свет из окна скользнул по её рыжим волосам, превратив их в живое пламя.       — Вы — не та, кто прощает себе слабость. А я — не та, кто её навязывает.       Она поднялась с постели, оправила сползшее платье, одёрнула ткань на груди, возвращая ей прежний вид. Реджина заметила, как дрожат её пальцы, пока она поправляла одежды, но ничего не сказала.       — Когда Вы будете готовы, Вы сами ко мне придёте. Не как королева к гостье. Как женщина, которая знает, чего хочет.       Реджина смотрела на неё снизу вверх, сжимая край рубашки. Внутри всё кипело — от обиды, от желания, от бессилия что-то ответить.       — А если я не приду?       Зелена с нежностью усмехнулась.       — Придёте.       Она направилась к двери, но на пороге обернулась. Взгляд её скользнул по растрёпанной королеве, по сползшей ткани, по губам, которые она целовала минуту назад.       — До обеда, Ваше Величество.       Дверь закрылась тихо, оставив Реджину одну.       В ушах ещё звучало «до обеда», на губах горели поцелуи, а внутри всё ещё билось то самое, что Зелена разбудила и не дала утолить.       Взгляд упал на пол у двери.       Там, на тёмном дереве, белела одинокая перчатка — та самая, которую гостья стянула зубами. Реджина смотрела на неё долго, не в силах пошевелиться. Словно это был не просто клочок ткани, а доказательство того, что всё случилось на самом деле.       Что Зелена была здесь.       Что она вернётся, если только попросить.