Клубничный

Клубничный идёт рядом с брюнетом спешно, стараясь не отставать от него ни на шаг. Кажется, это его первый шанс впервые прочитать дело брата от начала до конца, и теперь, когда доступ в архив ему даст сами знаете кто, он сможет детально прочитать каждую строчку в этой истории лично. Почему-то где-то внутри само сознание подсказывает, что от этого должно стать легче. — Налево… — тихо подсказывает брюнет, и они поворачивают в более тёмный холл, проходя по пустому пространству. Архив встречает их плотными рядами, зажатыми пыльными папками и чужими трагедиями, давно переложенными в бумагу и сухие строки заключений, будто от этого они становились менее живыми. Тэхён идёт за ним почти вплотную, слыша собственные шаги слишком отчётливо, слыша, как где-то в глубине помещения глухо гудит старая вентиляция. Чонгук останавливается у одного из нижних шкафов, наклоняется, быстро находит нужную папку и выпрямляется уже с ней в руках. Несколько секунд он ничего не делает, не открывает её, не протягивает, только смотрит на серый картон так, словно даже сейчас, спустя столько времени, это дело по-прежнему весит больше, чем должны весить несколько десятков листов бумаги. Потом переводит взгляд на клубничного. Тот стоит напротив, бледный, напряжённый, с застывшей линией рта, и смотрит не на Чонгука даже, а прямо на папку, будто уже сейчас видит сквозь неё всё, что лежит внутри. Чонгук говорит негромко, но без обычной своей колкости, даже бережно: — Я ещё раз спрошу. Ты уверен? Тэхён поднимает на него глаза. Чон выдерживает этот взгляд и продолжает, уже медленнее, отчётливее, как будто хочет, чтобы ни одно слово не потерялось между ними: — Там не только протоколы. Там фото с места. Фото тела. Заключение судмедэксперта. Токсикология. Всё, что было собрано по нему с первого дня. На последних словах Тэхён едва заметно дёргает челюстью, его лицо остаётся почти неподвижным, но Чонгук слишком близко, чтобы не заметить, как у него напрягается шея, как пальцы на мгновение поджимаются, будто тело всё-таки пытается выдать то, что сам Тэхён намертво запрещает себе показывать. — Давайте, — говорит он тихо. Чонгук не шевелится. — Послушай, клубни… — Давайте сюда, детектив Чон. И тогда Чонгук всё-таки раскрывает папку, шелест бумаги в мёртвой тишине кажется почти неприлично громким. Он кладёт дело на длинный стол под тусклой лампой, поворачивает так, чтобы Тэхёну было удобно смотреть, и сам остаётся рядом, не садится, только упирается ладонью в край стола и чуть склоняется, словно заранее готовясь в любой момент закрыть папку, отодвинуть её, вытащить из чужих рук, если поймёт, что Тэхёна сейчас разорвёт изнутри. Но тот не просит, он подходит ближе, останавливается вплотную к столу и несколько секунд просто смотрит на первую страницу, где сухим официальным шрифтом напечатаны имя, дата, номер дела, обстоятельства обнаружения тела. Чонгук видит, как зелёные глаза быстро бегут по строчкам, вчитываются жадно, с той болезненной внимательностью, с какой человек ищет не информацию даже, а какую-то невозможную ошибку, какую-то трещину в реальности, которая вдруг позволит сказать, что всё это было не так, что где-то перепутали, недосмотрели, солгали. Но архив не врёт, только добивает. Тэхён переворачивает страницу сам, потом ещё одну. Дальше идут показания, первичный рапорт, список изъятого, описание одежды, время, место, состояние тела на момент обнаружения. Формулировки сухие до жестокости. В них нет ни капли сочувствия, ни одного человеческого слова, способного выдержать вес чужой утраты. Только факты, порядок и логика системы, в которую боль помещают как предмет в коробку, запечатывают, нумеруют и отправляют на полку. Чонгук наблюдает за ним внимательно. Тот читает молча, особо не реагируя, это молчание почти сразу начинает давить похлеще любой истерики. Ни дрожи в голосе, ни судорожного вдоха, ни вспышки злости — лицо с каждой минутой становится всё более неподвижным, словно мышцы постепенно превращаются в камень. Взгляд стекленеет медленно, страшно, не от слёз, от внутреннего оцепенения, которое приходит, когда мозг понимает, что видит, но душа ещё отказывается за ним поспевать. Тэхён доходит до фотографий, воздух в архиве становится тяжелее. Первую он разглядывает дольше остальных. Чонгук знает это фото наизусть и всё равно не может заставить себя посмотреть туда вслед за ним. Молодой парень, которого уложили на холодную поверхность морга, чужой уже для самого себя, с восковой неподвижностью лица, на котором смерть так безжалостно стёрла всё живое, что узнать прежнего человека можно только если очень сильно захотеть. А Тэхён узнаёт сразу, потому что это его родной хён. У него сбивается дыхание. Потом идут снимки рук, шеи, следов, общие кадры тела, материалы с места обнаружения. Тэхён не отводит глаз. Чонгука ломает сильнее всего отсутствие слёз и истерики. У младшего дрожат пальцы. Этот упрямый, злой, колючий мальчишка, который до последнего огрызается и шипит, выстраивает вокруг себя стены из сарказма, злобы и холодного ума, сейчас стоит над фотографиями мёртвого брата абсолютно тихо, почти неподвижно, и если он позволит себе шевельнуться лишний раз, то разобьётся прямо здесь, на запылённый пол архива, и уже не соберётся обратно. Детектив выдыхает медленнее, сокращает дистанцию между ними и молча остаётся стоять просто ближе. Он разглядывает не наглого клубничного, к которому привык, не узнаёт в нём дерзкого свидетеля или мальчишку, который суёт нос туда, куда не просят. Он видит ребёнка, того самого мальчика, у которого когда-то одним ударом вырвали из жизни человека, бывшего для него целым миром, а потом, почти не оставив времени хоть как-то сшить себя заново, отобрали и мать, и дом, и последнее чувство, что рядом вообще может быть кто-то свой. В Тэхёне проступает такая беззащитность, такая страшная, почти непереносимая хрупкость, что Чонгуку становится физически трудно стоять на месте. Ему хочется подойти. Хочется, не думая больше ни о чём, притянуть его к себе за плечи, развернуть, спрятать лицом в свою грудь, закрыть от этих листов, от фото и проклятых строк, которыми чужие люди когда-то упаковали в папку конец жизни близкого человека. Хочется просто удержать, пока тот не рухнул. Тэхён читает внимательно, слёзы смаргивает и отчётливо ощущает, как тошнота подступает к горлу, в ушах начинает звенеть.

flashback

29.11.2013. Тэгу.

21:48.

Музыка давит мягко, вязко, будто обволакивает, заползает под кожу и делает всё вокруг чуть менее настоящим. Свет дробится на лицах, скользит по стеклу, по влажным от алкоголя губам, по пальцам, вечно тянущимся к очередной рюмке. Воздух густой, тёплый, с примесью дешёвого спирта и сладкого сиропа, от которого чуть щиплет в носу. — Так почему мармеладный медведь? — весело спрашивает уже подвыпивший Джин, смешно моргая и с какой-то почти детской заинтересованностью вглядываясь в лицо нового знакомого. Тот улыбается широко, слишком свободно, как человек, которому в этом шуме и свете давно уже комфортно. — Я однажды попробовал какую-то хрень, так мне потом казалось, словно я… господи… — он срывается на смех, наклоняется ближе, будто собирается рассказать что-то почти интимное, и одновременно подвигает к Сокджину очередной шот. — Лежу в огромной кровати, а вокруг меня одни мармеладные мишки. Представляешь? Смех у него лёгкий, заразительный. Сокджин только фыркает, пожимает плечами и, не задумываясь, вливает в себя алкоголь, будто это просто часть ритуала, не требующая сомнений. — Я никогда не пробовал наркотики, — говорит он, и голос у него звучит удивительно ровно для этого хаотичного места. — Но знакомые говорили, что крыша слетает просто невозможно. — Почему не пробовал? — тут же цепляется тот, наклоняясь ближе. — Жизнь одна. Сокджин смеётся. Звонко. Чисто и слишком искренне для этой атмосферы. — Не знаю. — Он на секунду задумывается, а потом снова переводит взгляд на старшего, уже с чуть более мягкой улыбкой. — У меня братишка младший есть. Надо вроде как пример подавать. Не хочется учить его всякому дерьму. Слова звучат легко, в них есть что-то упрямое, твёрдое, почти незаметное под слоем смеха. Собеседник кривит губы. — Так и проживёшь всю жизнь, оглядываясь на брата? Это отстой. Он говорит это с тем ленивым превосходством. — Давай, — добавляет он, наклоняясь ближе, голос его становится ниже, чуть тише, почти доверительным. — Я знаю тут человека. Ничего не случится, если один раз попробуем вместе. А братишке твоему не расскажем. Сокджин на секунду замирает, улыбка у него всё ещё есть, но уже не такая яркая. — Ты уверен? Это слишком как-то… Он не договаривает. Слова повисают между ними, теряясь в шуме музыки. — Почему нет?! — тут же подхватывает тот, не давая паузе разрастись. — Слабо что ли? Это нажим. Маленький и глупый. Сокджин снова смеётся, в этом смехе уже есть сомнение. В ту ночь он почти отказывается. Встаёт и вот-вот говорит твёрдое «нет», но в последний момент всё же поддаётся уговорам и соблазну. Его тело находят через полтора часа. Холод уже успевает лечь на кожу, но ещё не до конца вытравливает тепло. Руки кристально чистые, их вытирали спиртом, торопливо, небрежно, с той паникой, в которой больше страха за себя, чем сожаления. Следы стёрты не до конца: тот, кто был рядом, не планировал всё до мелочей. Он испугался, но не ушёл сразу, не помог. Выбрал стоять и смотреть, и именно в этот момент, когда тело начинает сдавать, когда мозг, захлёбываясь веществами, теряет связь с реальностью, когда мышцы заходятся в неконтролируемых спазмах и конвульсиях, а дыхание становится чужим, рваным, ненадёжным, что-то внутри него ломается не от ужаса. От другого, извращённого и грязного любопытства, которое потом получит имя. Gummy. Он смотрит, как жизнь медленно уходит из тела. Впитывает, как глаза, ещё недавно живые, начинают тускнеть и гаснуть, будто в них по одному выключают свет. В этом процессе, в этой затухающей искре он находит очарование, нежность. Восхищение. С этого всё и начинается.

end of flashback.

Чонгук двигается, подаётся вперёд и едва касается, но не успевает: уже в следующую секунду Тэхён замирает иначе. Его взгляд останавливается на одном из листов, потом резко возвращается выше, к предыдущей странице, скользит по датам, по сшитым в логическую цепочку рапортам, по внутренним пометкам и сопоставлению эпизодов, которое появилось позже, уже когда следствие начало собирать общую картину. Чонгук видит, как меняется выражение его лица. Тэхён перечитывает абзац ещё раз, и ещё. Пальцы его ложатся на край бумаги так сильно, что костяшки белеют. Чонгук понимает раньше, чем тот поднимает глаза, догадывается, на что именно он наткнулся. Это официально не озвучивали семье, умолчал и он сам. Сокджин не просто оказался одной из жертв — он был первым. Первым звеном и точкой невозврата, с которой всё и началось. Удар проходит по Тэхёну так явно, что это почти можно услышать. Внутренний надлом, слишком глубокий для внешнего проявления, ощущается больно: где-то под грудной клеткой с треском расходится то, что и так держалось из последних сил. Сердце, кажется. Лицо по-прежнему остаётся тихим, почти пугающе тихим. Он медленно поднимает голову на брюнета. Чонгук, встретившись с ним взглядом, на мгновение чувствует, как по позвоночнику проходит холод: зелёные глаза Тэхёна, секунду назад стеклянные от боли, теперь покрыты льдом такой плотности, такой убийственной, почти нечеловеческой ясности, что от него не остаётся ничего прежнего. Ни растерянности, ни детской оглушённости, ни открытой раны, которую ещё можно было бы хотя бы попытаться закрыть ладонью. Только холод, понимание и страшная ярость. Когда он говорит, голос у него низкий и твёрдый, ровный до жути: — Ты знал, что с него всё началось, и ничего не сказал мне. Приговор прилетает резко, красноволосый уже не придерживается формальности. Чонгук чувствует, как внутри тут же напрягается каждая мышца. — Тэ…— начинает он, но тот перебивает. — Не надо. Тэхён отворачивается к делу снова, будто если ещё хоть секунду будет смотреть на детектива, то либо сорвётся, либо скажет что-то такое, после чего уже не получится вернуться назад. Его взгляд снова падает на листы, но теперь он их уже не читает по-настоящему. — Сколько времени? — спрашивает Тэхён глухо. — Что? — Сколько времени ты это знал? Детектив не отвечает сразу, делает тихую паузу. — Достаточно времени, — говорит он наконец. Тэхён коротко кивает, будто именно это и ожидал услышать, от этой реакции Чонгуку вдруг становится не по себе ещё сильнее, чем от обвинения. — И Соён знала? — уточняет, уже не вопросом, а чтобы убедиться. Брюнет уводит глаза. — Я хотел убедиться, что ты готов это узнать, — жёстко произносит Чонгук. — И убедился? — спокойно спрашивает Тэхён. Старший молчит. Тэхён медленно закрывает папку ладонью, пальцы остаются лежать на картоне. Опущенная голова, соскользнувшая на лоб клубничная чёлка, узкие плечи под худи, слишком прямые для человека, у которого в груди сейчас рвёт всё живое. Чонгук не выдерживает и всё-таки делает шаг ближе. — Посмотри на меня. Тэхён не двигается. — Пожалуйста, посмотри. В глазах нет ничего, кроме пустоты, шока от осознания и искренней обиды за то, что они всё это умалчивали. — Ты понимаешь, — говорит он тихо, отчётливо, не отводя взгляда, — что если бы я не полез сам, если бы не копал, и если бы не вцепился в это дело зубами, ты так бы и продолжал решать за меня, что я должен знать о собственном брате, а что нет? — Я не хотел, чтобы ты увидел это вот так. — А как? — Тэхён смотрит на него, не мигая. — Как это вообще можно увидеть правильно, Чонгук? Собственное имя из его рта звучит непривычно, низко и пусто. Чон чувствует, как внутри что-то неприятно сжимается. — Никак, — отвечает он честно. — Правильно…никак. Тэхён усмехается. — Не надо было строить из себя того, кто якобы бережёт меня. Ты никто мне, решать такое не можешь. Чонгук подаётся вперёд, голос у него тоже грубеет, темнеет. — Я не строил. — Да неужели? — Да. — Ты таскал меня рядом, дозировал информацию, решал, что мне можно знать, а что нет. Ты знал, что мой брат был первым, и молчал. Последнее слово он произносит уже почти шёпотом, надрыв выдаёт, насколько ему на самом деле больно. Боль — детская в своей беспомощности, от которой он сам себя сейчас держит за горло, лишь бы не дать ей вырваться наружу. У Чонгука внутри всё срывается с места: — Я молчал не потому, что мне плевать, — говорит он резко. — И не потому, что хотел контролировать тебя. Я молчал, потому что ты и так держался на честном слове. Потому что, блядь, я видел, как тебя ведёт каждый раз, когда речь заходит о нём. Потому что ты не железный, ты ебнутый, ты себя подвергаешь опасности, даже не задумываясь о том, что умереть можешь. Мне на это не плевать. Тэхён резко вскидывает голову. — Не смей говорить мне, какой я. — А кто тогда скажет? Ты? — Чонгук уже не отступает. — Ты, который делает вид, что давно всё пережил? Что для тебя это только месть, только логика и поиск ответов? Ты сейчас стоишь здесь и еле дышишь. На секунду между ними повисает такая плотная тишина, что она почти начинает звенеть. Тэхён смотрит на него с яростью холодной. — Да, — произносит он очень тихо. — Я еле дышу. И знаешь, что самое мерзкое? — Чонгук не отвечает. Младший делает к нему шаг. Совсем небольшой, чтобы расстояние между ними стало невыносимо тесным. — Что я всё равно должен быть благодарен, да? За доступ, за папку. За твою честность по расписанию. За то, что ты наконец решил, что я достоин узнать правду о собственном брате. Чонгук сжимает зубы. — Я этого не говорил. — Не надо. Я и без слов прекрасно слышу. — Он рукавом утирает слёзы, ещё раз кидает взгляд на папку с делом брата, сдерживает вдох, дабы не всхлипнуть, и спешно идёт к двери. — Ещё раз подойдёшь, что-то скажешь или сделаешь в мою сторону, я… — Тэ останавливается у самого выхода, стоит спиной и даже слов не подбирает, не может найти подходящую угрозу, которая подействует. Так и не договаривает. — Только попробуй. Брюнет остаётся в архиве один.

relieve the pressure

april27

Тэ идёт по коридору быстро и твёрдо, не заворачивает обратно в киберотдел, не заглядывает в приёмную, только спешно подхватывает свою куртку из общей раздевалки и срывается на первый всхлип. В ушах гудит жгучая ярость, обида и жёсткий шок мешаются в тремор. — Эй! Клубничный! Куда шагаешь?! — весело спрашивает один из знакомых сотрудников уже в коридое, прежде чем уловить на бледном лице следы больных слёз. — Нахуй иди! Не разговаривай со мной! — Прилетает ему неразборчиво, резко и громко, красная макушка ураганом проходит мимо, заставляя работника застыть. Джин был первым. Его брат, любимый хён, случайной смертью породил монстра, даже не догадываясь, чем закончится злосчастная вечеринка. И вот уже десять лет этот монстр убивает людей зверским путём, наслаждается. Никто его поймать не может, даже близко к нему не подбирается, тот живёт себе спокойно, продолжая отнимать жизни, возомнив себя богом. Соён, что, как казалось, стала действительно напоминать первого настоящего друга, умолчала все эти подробности так же подло, как сделал и сам Чонгук. Чонгук, первый человек, от которого сердце начинало стучать быстрее из-за образовавшейся тупой симпатии, из-за притяжения к такому же невозможному характеру и темпераменту, как и у него самого, тоже умолчал. Он — первый человек, который решил, что знает, как вести себя во всей этой истории лучше всех, не задумываясь даже о том, каково будет Тэхёну. Каково ему будет узнать всё настолько ярко и подробно, да ещё и не от них, а самостоятельно? К чёрту, к чёрту этих ебучих идиотов. Он шмыгает уже красным носом, ощущает, насколько лицо мокрое от солёных слёз, как сильно дрожат плечи и как зрение теряет фокус. Холодный осенний ветер бьёт в лицо, Тэ не вызывает такси, не помнит даже, где его телефон, просто идёт оттуда куда подальше, не желая видеть никого, кто сейчас только сильнее его распалит. Срывается на слёзы, всхлипывает. Больно слишком сильно, обидно почему-то за самого себя. Себя же и жалко. Он не помнит, когда позволял себе плакать так открыто и бессильно. Не помнит, позволял ли вообще когда-то. Проходит около сорока минут, прежде чем всхлипы сменяются более медленными вдохами, а ноги уже болят от количества пройденных метров. Тэ поднимает глаза, вглядывается в тёмную улицу, пытаясь сориентироваться. Сам. Сам всё сделает. Домой сам приедет, сам слёзы свои соберёт и разбитую душу хоть приблизительно склеит во что-то живое — не впервой. Сам найдёт урода, отомстит без чужой помощи и вмешательства. Без Соён, без ненавистного детектива, которого видеть хочется меньше всего на свете. Gummy нуждается в идеальной жертве? Значит, Тэ сделает всё, чтобы этой желанной жертвой стать.