Клубничный

— Проходи. Прости за беспорядок. — Брюнет придерживает для младшего входную дверь, тот заходит внутрь с лёгкой неуверенностью, останавливается в прихожей и бросает на него внимательный настороженный взгляд. Чонгук ловит тень сомнения, мелькнувшую на его лице, молча вешает бомбер, вытаскивает из кармана ключи и полицейский значок, оставляет всё на узкой полке у входа. — Я плохо сплю в новых местах. — Клубничный не жалуется, скорее будто пытается заранее оправдаться. Он расшнуровывает кеды и с почти трогательной аккуратностью ставит их рядом с ботинками брюнета. — Со мной ты вчера сопел так спокойно, что и в этот раз нормально уснёшь. — отзывается детектив, проходя вглубь квартиры. Почти без слов, каким-то негласным и потому ещё более окончательным решением, они пришли к тому, что на неопределённое время Тэхёну разумнее будет остаться у Чонгука: если у Gummy действительно есть его точный адрес, всё может закончиться слишком плохо. Конечно, Тэ мог бы снять номер в отеле поближе к департаменту или остаться у Соён, но в тот самый момент, когда в нём поднялось смятение, он встретился взглядом со строгими чёрными глазами, и вопрос отпал сам собой. — У тебя красиво, — тихо отмечает младший, разглядывая сдержанный интерьер просторной квартиры. У Чонгука всё было выдержано в тёмном древесном стиле, с чёткими линиями, лаконичными формами и сухой строгостью, которая слишком ему подходила. Воздух в этой квартире казался собранным, дисциплинированным, лишённым всего лишнего, атмосфера была тихой и приятной, а значит, можно выдохнуть. Тэхён всё-таки снимает куртку, проходит следом за брюнетом и неловко переминается с ноги на ногу, совершенно не понимая, куда себя деть в этом новом для себя пространстве. Он чувствует себя неуклюже и даже неловко, потому что всё происходит слишком быстро, события никак не складывались в размеренный темп, под который можно было бы подстроиться. Мужчина переводит на него взгляд и чуть выгибает бровь в лёгком непонимании. — Ну чего ты? Тэ тушуется, пожимает плечами и отводит глаза куда-то в сторону, цепляясь вниманием за большую гостиную, лишь бы не смотреть прямо. Растерянный до смешного, словно и правда снова начал стесняться. Чон хмыкает, лениво подходит ближе, мягко обнимает его за поясницу и заглядывает в зелёные глаза, пальцами пробегается по копчику, ловко поглаживает кожу под тоненькой тканью. — Сейчас ты сходишь в душ, мы поедим, а потом будем отдыхать. У тебя в голове наверняка слишком много дерьма, так что просто побудь со мной. Можем посмотреть какой-нибудь фильм. Хочешь? — бережно уточняет Чонгук. Тэ неразборчиво мяучит что-то вроде: — У меня даже нет запасной одежды… — Наденешь мою. Клубничный молчит, уводит глаза в сторону. — Я, кстати, думал о тебе, а ты мои мысли назвал дерьмом… — Забиячничаешь? — усмехается детектив. — Смотрю, тебе уже получше. Тэ только хмыкает, пожимает плечами и переводит взгляд на холодильник. — Что мы будем есть? — спрашивает он, чувствуя, как в животе и правда недовольно урчит голодным котёнком. — Что ты любишь? Можем что-нибудь заказать, — спокойно отвечает детектив, потянувшись за телефоном и уже открывая приложение доставки. — Что угодно… только не острое. — Не любишь острое? Младший кивает, подходит поближе и, устроив мордашку у мужчины на плече, вглядывается в экран телефона. — Ты знал, что ночью система таких приложений работает активнее? Автоматически предлагает бонусы и быструю доставку, потому что в это время люди куда более склонны объедаться. — И с чего это ты взял? — Я однажды взломал её, потому что мне не хотелось платить за кимпаб столько, будто он из золота. Взгляд старшего медленно скользит по его лицу, и Чонгук уже не сдерживает улыбки. — Тэ, ты сейчас серьёзно? Клубничный поднимает на него глаза, моргает с искренним непониманием и чуть неуверенно поджимает губы, явно пытаясь сообразить, что именно вызывает у Чона такую реакцию. — А что такого? — Это, вообще-то, преступление, в котором ты сейчас прямым текстом признаёшься действующему детективу. Больше не делай таких глупостей, можешь просто попросить меня купить тебе кимпаб. — Хорошо… я как-то не подумал. Больше не буду. — Что именно не будешь? — Признаваться. На несколько секунд между ними повисает тишина, уголок губ у Чонгука дёргается, и в следующую секунду детектив уже тихо, низко смеётся, качая головой: перед ним явно не взрослый человек с острым умом и дурной привычкой лезть туда, куда не следует, а стихийное бедствие в слишком красивой оболочке. — Вот засранец, — произносит он беззлобно, блокируя телефон и убирая его на столешницу. — Иди в душ, пока я не передумал и не надел на тебя наручники в воспитательных целях. Тэхён вскидывает на него взгляд, в котором почти сразу вспыхивает знакомая живая искра. — Звучит не как угроза. — Ещё слово, и это перестанет быть угрозой. Младший тихо фыркает себе под нос, но всё-таки отлипает от него и отступает на полшага. Выражение лица у него остаётся подозрительно нейтральным, тяжёлая усталость никуда не делась, она всё ещё лежит на нём тонкой сероватой вуалью, осела в уголках глаз, в чуть вялых движениях, в том, как временами он будто выпадал из момента и возвращался обратно с едва заметной задержкой, но рядом с Чонгуком напряжение всё же медленно отпускало его. Чонгук открывает один из шкафчиков в ванной, достаёт чистое полотенце, заботливо приносит запасную футболку и мягкие домашние штаны, которые с высокой вероятностью повиснут на Тэхёне слишком свободно: он был мельче. — Держи. Шампунь справа, гель на полке у зеркала. Если станет плохо, просто позови. Слова выходят быстро, почти с волнением, он и сам это отмечает. Взгляд Тэхёна на мгновение становится внимательнее, глубже, тот без труда слышит под бытовой сухостью то, что Чонгук не хотел проговаривать вслух: тревога детектива до сих пор сильно мучает. — Я не развалюсь за пятнадцать минут, — говорит младший тихо, но без обычной колкости. — Всё нормально. Чонгук смотрит на него чуть дольше, чем следовало бы, затем коротко кивает. — Иди. Когда за дверью ванной наконец щёлкает замок, квартира становится тише. Он возвращается на кухню, снова открывает приложение доставки и почти машинально выбирает несколько блюд, исходя не столько из собственных предпочтений, сколько из того, что Тэхён сможет съесть без возражений. Ничего острого, ничего тяжёлого, ничего, что ударит по желудку. Палец зависает над экраном на пару секунд, после чего Чонгук добавляет ещё и какие-то сладости, помнит, что клубничный сладкоежка. Сделав заказ, он опирается ладонями о столешницу и на короткое мгновение опускает голову. Усталость догоняет резко, без предупреждения, за последние дни её стало слишком много, но куда хуже неё была необходимость постоянно держать себя собранным. Пока Тэхён находился на виду, это ещё работало: можно было слышать его голос, улавливать движение в соседней комнате или кабинете, чувствовать, что тот рядом и цел, — Чонгук каким-то образом удерживал внутри всё остальное. Стоило клубничному скрыться за дверью, как в голову снова полезли вещи, которые он слишком старательно отпихивал. Адрес. Возможная слежка. Gummy. Вероятность, что они не заметили чего-то важного, недожали, недосмотрели, оставили дыру. Из ванной доносится шум воды, и только тогда детектив заставляет себя распрямиться. Минут через двадцать, к тому моменту, когда в дверь звонит курьер, Тэхён ещё не выходит. Чонгук забирает пакеты, раскладывает еду по тарелкам и лишь потом замечает, что уже несколько секунд прислушивается к звукам за стеной. Вода всё ещё льётся, слишком долго. Он хмурится, откладывает приборы и подходит к двери ванной. — Тэ? Шум воды стихает. — Ты там живой? В ответ сразу раздаётся приглушённый голос: — Не драматизируй. У тебя паранойя. Напряжение спадает так резко, что Чонгук едва не усмехается от собственного состояния, подмечая, что уже действительно дошёл до паранойи. — Тогда вылезай. Еда приехала. Когда Тэхён наконец появляется в дверном проёме, Чонгук невольно поднимает взгляд. Его футболка съехала на младшем почти до середины бедра, открывая тонкие ключицы и узкие колени; волосы ещё влажные, красные пряди беспорядочно липнут к вискам и шее, зелёные глаза на таком фоне кажутся темнее обычного, гуще, будто в них подмешали болотную глубину. Он выглядит слишком домашним. Тэхён замечает этот взгляд почти сразу. — Что? — Ничего, — слишком быстро отвечает Чонгук, уводя глаза к еде. — Очень убедительно. Он проходит к столу, устраивается на стуле, подтягивая под себя одну ногу, и тянет носом запах еды. На лице проступает то самое удовольствие, которое делает его младше и мягче, почти беззащитным. Есть в этом что-то странное, почти абсурдное: весь мир снаружи по-прежнему оставался враждебным, дело никуда не делось, опасность тем более, она стала отчётливо ощутимее, но на этой кухне, под тёплым светом, среди пластиковых контейнеров с едой и влажных после душа волос, всё на несколько минут делалось выносимым. — Вкусно? — спрашивает Чонгук, не замечая, насколько мягче становится голос. Тэхён кивает, жуя, потом поднимает на него взгляд, он смену тембра ощущает отчётливо. — Ты смотришь так, будто я сейчас исчезну. Чонгук не отвечает сразу. Пальцы его медленно сжимаются на палочках, затем так же медленно разжимаются. — Не неси ерунду, — произносит он наконец немного устало. Тэхён несколько секунд молчит, словно решает, стоит ли лезть глубже. — Я никуда сегодня не денусь. Чонгук поднимает на него глаза. Тот сидит напротив в его одежде, с едва заметным теплом на щеках после душа. Фраза прилетает без пафоса и красивостей, просто констатацией, от которой внутри становится одновременно легче и больнее, зарождая прямой вопрос: а завтра? А вообще в целом? — Поешь нормально, — только говорит Чонгук, потому что всё остальное сейчас будет неуместным. Ужин проходит неожиданно мирно. Тэхён поначалу ест осторожно, потом всё заметнее расслабляется, даже начинает ковырять палочками чужую порцию, морщится на зелень, которая ему не нравится, и нагло забирает у Чонгука кусок посимпатичнее, а тот и не особо против. Когда с едой покончено, он убирает контейнеры и ставит чайник, а Тэхён, привалившись бедром к столешнице, молча наблюдает за ним. После душа и ужина он выглядит мягче, чем обычно, детектив ловит себя на том, что уже не первый раз за вечер смотрит на него дольше, чем следовало бы. Отрицать влечение глупо, оно безбожно сильное и прямое, впервые настолько явное, что старшему хочется с клубничным даже не просто снова переспать, а просто иметь под боком, да подольше бы. — Выбирай фильм, — говорит он, ставя перед младшим кружку с чаем. — Только без ужастиков. Уголки губ дрогнули, Тэ, опустив взгляд в кружку, всё-таки улыбается, красиво, едва заметно. В итоге они усаживаются в гостиной, останавливаются на каком-то старом триллере, который никого из них особенно не интересует, и, возможно, именно поэтому подходит идеально. Фильм не требует вовлечённости, не тянет на себя слишком много внимания, просто заполняет комнату голосами, музыкой и мерцанием экрана. На диване клубничный сначала садится ровно, почти чинно, будто изо всех сил старается помнить, что это чужая квартира, чужой дом и чужое личное пространство, в которое его пустили лишь из необходимости. Он поджимает под себя одну ногу, устраивается ближе к подлокотнику и даже руки складывает аккуратно, как примерный гость. Выглядит это настолько нарочито, что Чонгук, присев рядом, несколько секунд просто смотрит на него с плохо скрываемым скепсисом. — Ну и что за пай-мальчик? — Я просто сижу. — Нет, клубничный, иди ко мне. Хватит делать вид, что мы с тобой сидим тут как коллеги. Чонгук хмыкает и, не давая времени на колкость, берёт плед с края дивана, накидывает на красноволосого и утягивает его ближе к себе, почти под бок. Тэ вздрагивает скорее от неожиданности, чем по-настоящему, и тут же поднимает глаза. — Я не мёрзну. — Это не обсуждается. Младший закатывает глаза, но плед не сбрасывает и обратно не двигается. Фильм идёт своим чередом, диалоги на экране сменяют друг друга, кто-то в чём-то подозревает свою жену, но всё это остаётся фоном, главным становится совсем другое: размеренное тепло комнаты, полумрак, мягкий свет от экрана и Тэхён рядом, всё медленнее утрачивающий свою настороженную собранность. Сначала он просто чуть ближе сдвигается в его сторону, будто так удобнее смотреть. Потом, не отрывая взгляда от экрана, опирается виском Чонгуку в плечо легко и почти пробно, словно ещё оставляя себе возможность в любой момент отстраниться и сделать вид, что это случайность. Чонгук косится на него, но ничего не говорит, клубничный ему снова дикую кошку напоминает, которая только-только пригреться пытается. Чон немного меняет позу, чтобы тому и правда было удобнее, его близость ощущается сразу вся: тёплая тяжесть головы на плече, лёгкий запах шампуня, тепло кожи и мягкое движение спокойного дыхания. Старший выдерживает около минуты, не дольше, поднимает руку и осторожно касается его волос. Он проводит ладонью по влажным прядям медленно, без нажима, приглаживая их назад от виска, гладит совсем как котёнка. Младший очень старается делать вид, будто ничего особенного не происходит, смотрит в экран с нарочитой сосредоточенностью, даже моргает чуть реже обычного, словно правда следит за сюжетом, но Чонгук видит, как медленно розовеет кончик его ушка. Внимательный детектив подмечает, как едва заметно напрягаются пальцы, сжавшие край пледа, а лицо он уж очень старательно держит так, будто ласка, которой его касаются, вообще не выбивает из равновесия. — Тебе не нравится, когда тебя гладят? — тихо спрашивает Чонгук. — С чего ты взял? — Тэхён отвечает почти ровно, только чуть слишком быстро. — Потому что ты выглядишь так, будто у тебя перегрев системы. — У меня всё в порядке. — Конечно. Чонгук скользит пальцами ниже, легко задевает затылок, потом большим пальцем чуть касается линии за ушком, на что у Тэхёна дыхание на мгновение сбивается, но он упрямо продолжает смотреть в экран так, будто сейчас решается судьба человечества, а не то, как сильно он краснеет от простого домашнего прикосновения. — Ты очень красивый, когда смущаешься. Вот теперь Тэхён всё-таки поворачивает к нему лицо. Щёки у него и правда уже чуть тёплые, взгляд стал влажнее, темнее, а губы недовольно поджались в тонкую линию, за которой слишком явно прячется смущение. — Я не смущаюсь. — Конечно. Как скажешь, маленький. Чон не спорит, сдвигается и уже вполне осознанно притягивает его ближе, устраивая удобнее у себя под боком, специально милыми прозвищами поддразнивая. Ладонь его ложится Тэхёну на плечо, затем медленно скользит по спине вниз, оставаясь на пояснице. Рядом с Чонгуком плохо получается держать нейтральное лицо, Тэ в экране пытается уловить хоть какой-то фокус, но не может. Он устал, устал от страха и убийств, от тел и расследования, а сами знаете кто гладит правда приятно. Тэ устраивается ещё ближе, почти незаметно пряча нос в складке его футболки на плече, и этого вполне достаточно. Чонгук продолжает медленно гладить его по волосам, иногда касаясь виска, легко перебирая уже подсохшие красноватые прядки между пальцами. Ладонь снова ложится на спину и движется вверх-вниз в неспешном ритме, почти убаюкивающем. От Тэхёна мало-помалу начинает уходить остаточная собранность и груз, тело рядом с ним тяжелеет, становится доверчивее, движения ленивее. В какой-то момент младший, окончательно забыв о своей попытке делать вид, что ничего не происходит, сам тянется ближе, осторожно, почти неуверенно цепляется пальцами за край его домашней футболки, и оставляет на губах неспешный тёплый поцелуй. У Чонгука от этого жеста стягивает грудную клетку, он наклоняет голову и касается губами его макушки. — Ты красивый, нежный такой, скоро мне замурлычешь. — Чонгук улыбается, большим пальцем едва заметно проводит по его скуле, жест выходит почти невинным, но Тэ от него тут же опускает взгляд. — Всё, — бормочет младший с притворной строгостью. — Хватит. — Хватит что? — Вот этого твоего. — Какого именно моего? — мужчина поднимает брови в притворном непонимании. — Ты специально, Чонгук. — Клубничный хмурится. — Специально что? Кончик его ушка уже предательски алеет, а губы недовольно, почти по-детски, поджимаются. — Ты невозможный, — бормочет он, хмурясь так старательно, что это выглядит скорее трогательно, чем грозно. Чонгук смотрит на него с ленивой, тёплой усмешкой, склоняя голову набок, будто любуется этой бесполезной попыткой сохранить лицо. — А ты очень милый, когда пытаешься делать вид, что тебя это не трогает. Тэхён тут же вскидывает на него быстрый взгляд. Брови у него сходятся к переносице, а на щеках проступает ещё больше тепла. — Меня не трогает, — отвечает он упрямо, только голос звучит чуть тише, чем следовало бы. — Ладно, — легко соглашается Чонгук, и уголок его губ при этом ползёт выше, выдавая, что именно он думает об этом «не трогает». Тэхён щурится, недоверчиво поджимает губы и смотрит на него уже в упор, будто пытается поймать на этой откровенно довольной улыбке. — Я серьёзно. — Верю, — кивает Чонгук с таким спокойным лицом, что от этой нарочитой невинности хочется ему ещё раз врезать локтем. Тэхён несколько секунд молча сверлит его взглядом, потом почти обиженно морщит нос. — Не веришь ведь. Чон выдерживает паузу, скользит взглядом по его покрасневшему лицу, по упрямо поджатым губам, по ресницам, которые тот почему-то вдруг опускает ниже, и только после этого, уже совсем не скрывая улыбки, тихо отвечает: — Вообще ни капли. На этот раз Тэхён всё-таки не выдерживает и прячет лицо у него на груди, будто единственный способ не показать, насколько его выбило это. Чонгук тихо смеётся, его ладонь ложится младшему на затылок, пальцы снова медленно зарываются в волосы. Так они и остаются. Фильм продолжает идти фоном, но теперь уже совсем никому не нужен. За окнами ночь давит тёмным стеклом, город живёт своей холодной жизнью, где всё ещё есть опасность, расследование, чужая жестокость и слишком много вещей, с которыми придётся разбираться, но здесь, на диване, под одним пледом, Чонгук впервые за долгое время позволяет себе не держать всё на одних только сжатых зубах. Тэхён постепенно стихает у него под рукой. Перестаёт упрямиться, перестаёт изображать равнодушие, только иногда ещё чуть заметно ёрзает, когда Чонгук лениво проводит пальцами по его спине или снова касается губами волос. Плавится, пригревшись в надёжных руках. Клубничный кажется трогательным, Чонгук вдруг ловит себя на нелепой и совсем не мужской в своей мягкости мысли: ему нравится смотреть, как этот острый, колючий, вечно собранный мальчишка рядом с ним понемногу теряет привычную настороженность. Нравится до какой-то болезненной нежности, от которой внутри делается тесно. Младший уже неосознанно прижимается ближе боком, виском касается его плеча, словно именно там и должно быть его место, его пальцы, до этого спокойно лежавшие на пледе, начинают потихоньку собирать ткань в кулак, стоит Чонгуку только чуть сдвинуть руку поближе, от всех этих мелочей у брюнета внутри поднимается тёплое и трепетное чувство. Детектив поворачивает голову, позволяет себе рассматривать. Здесь, в его футболке и тенью усталости под глазами, он кажется Чонгуку до невозможного красивым. Настолько, что на него хочется смотреть не отрываясь, будто зрение может запомнить всё: линию носа, тёплый цвет щёчек, длинные ресницы. — Какой же ты всё-таки… — не договаривает мысль даже самому себе, потому что иначе придётся признать слишком многое, клубничный молчит, уже почти засыпая. — Ты у меня совсем замученный, — шепчет он в волосы, больше себе, чем ему. Тэхён тихо фыркает, всё ещё пряча лицо у него на плече, будто ему и приятно, и неловко одновременно. — Я не твой. Но голос у него уже совсем неубедительный. Сонный, размякший и тёплый. Чонгук чувствует, как от этих слов в груди расходится странное, ласковое упрямство. — Нет? — так же тихо спрашивает он, проводя носом по его виску. — Тогда почему так хорошо помещаешься у меня под боком? Тэхён ничего не отвечает, почти незаметно прячет улыбку в ткани его футболки, на что брюнету хочется то ли рассмеяться от нежности, то ли прижать его к себе ещё крепче и вообще никому больше не показывать. Он выбирает второе: плед подтягивается выше, ладонь снова ложится на затылок, пальцы медленно перебирают пряди, массируют кожу головы так мягко, будто хотят убаюкать. Чонгук и правда его баюкает, неосознанно, всем собой, отогревает и бережёт. Чем тише становится младший в его руках, тем сильнее брюнета накрывает этим почти невозможным умилением. Ему нравится всё. То, как Тэхён сонно морщит нос, упрямо пытаясь не показывать, что плавится от ласки, как даже в полусонном состоянии делает вид, будто контролирует ситуацию, хотя уже почти повис на нём всем телом. Он мог бы смотреть на это бесконечно. — Спи, — шепчет Чонгук, целуя его уже совсем мягко, в уголок виска. — Я с тобой. Тэ расслабляется у него под боком постепенно, он льнёт, почти неосознанно жмётся ближе под пледом, удобнее устраивается щекой у Чонгука на груди, но в каждом этом движении всё равно остаётся что-то сдержанное, какая-то последняя тонкая грань, которую младший не пересекает даже сейчас, в тепле, в сонной тишине, где ему наконец-то ничего не угрожает хотя бы на одну ночь. Чон чувствует эту грань слишком хорошо. Всё зашло куда дальше, глубже и больнее, чем он ожидал. Появилась привычка замечать, как Тэхён устал ещё до того, как тот сам это признаёт. Есть желание заслонить собой, укрыть, забрать себе любой страх, если бы только это было возможно, почти невозможное умиление от каждой его мелочи: от сонного взгляда, от растрёпанных красных прядей, от упрямо поджатых губ, от того, как он красивее становится в смущении и как отчаянно старается это смущение спрятать. Есть чувства, которых уже слишком много. Клубничный по-прежнему настороже, по-прежнему держит двери изнутри закрытыми, к себе не подпускает, и это достаточно ощутимо. Чувства могут быть не взаимными, секс может оставаться для Тэхёна просто сексом, от этого неприятно больно, но брюнет глубже о паршивом старается не думать. Тэхён не холодный, не кажется детективу равнодушным или пустым, у него есть и мягкость, и тщательно спрятанная нежность, которая иногда проскальзывает в самых маленьких вещах: в том, как он ищет его взглядом, замирает от ласки, будто она для него слишком многое значит, в том как целует. Но всякий раз, стоит этой близости стать хоть немного явнее, младший тут же, словно опомнившись, собирается обратно, гасит лицо, уходит в иронию, в упрямство, в свои колючки, лишь бы не дать подойти ещё на шаг. Как будто стоит Чонгуку приблизиться по-настоящему, и что-то внутри Тэхёна не выдержит, словно признать собственные чувства для него страшнее любой угрозы извне. И, господи, Чонгук бы всё отдал, чтобы хотя бы раз услышать от него не колкость, не ускользающий полунамёк, не эту болезненную полуправду, а что-то честное. Что-то, в чём можно было бы остаться. Но он знает: нельзя, не сейчас. Не после всего, что у Тэхёна переломано внутри. Не после той жизни, которая приучила его, что любая слабость будет использована против него, а любая привязанность рано или поздно обернётся потерей. Не когда на него охотится убийца. Поэтому Чонгук только гладит его, смотрит вниз, на его лицо, уже разморённое теплом и усталостью, и думает с такой щемящей нежностью, что самому становится страшно от собственной беспомощности. Красивый, невозможный, упрямый, раненый, закрытый, и всё равно до боли чудесный. Он чуть хмурится во сне, будто даже на границе дремоты не отпускает до конца свои внутренние узлы, Чон большим пальцем осторожно разглаживает складку у него меж бровей, аккуратно касается виска, потом щёки, на что клубничный едва ощутимо подаётся лицом в ладонь, и у Чонгука на секунду перехватывает дыхание. Даже спящий, не контролирующий себя до конца, всё равно тянется к нему, только наяву не позволяет себе этого признать. — Моя кроха, — выдыхает Чонгук почти беззвучно, прикрывая глаза.

***

Эту ночь они проводят вдвоём — в тесных объятиях, в тепле, позволяя друг другу наконец расслабиться; не так, как тогда, когда всё закончилось громкими стонами и сбитым дыханием, а тихо, бережно, почти трепетно. Чонгук и во сне не отпускает его, только крепче притягивает к себе, утыкаясь носом куда-то в красные волосы и чувствуя, как мягкие пряди щекочут ему подбородок. А Тэхён почти не шевелится вовсе: впервые за долгое время он спит по-настоящему спокойно, мирно восстанавливая силы, слишком щедро растраченные на стресс, страх и всё то волнение, через которое ему пришлось пройти. За весь прошедший день ему так и не удаётся вытащить из памяти тот самый, нужный момент, она издевается над ним будто нарочно. Мозг упрямо отказывается снова проигрывать в голове самую важную картинку. Вот он — уже натанцевавшийся так, что ноги начинают гудеть, а голова кружится слишком сильно. Рядом Кай, Тэхён тянет его за руку ближе к себе, наклоняется к уху и негромко говорит: — Я домой хочу. Надоело! Кай улыбается, тихо смеётся и тут же настаивает на том, чтобы проводить его. И хотя Тэхён сначала отмахивается скорее из вежливости, чем всерьёз, в итоге всё равно идёт за ним, выслушивая что-то о том, что Кай за него переживает и к тому же сам живёт недалеко, в том же районе. Тогда Тэхён только добродушно пожимает плечами и, глупо шутя, бросает: — Если ты окажешься маньяком, учти: я быстро бегаю. Кай морщит нос и кидает в ответ что-то о том, что это звучит жутко, и вместе они подходят к бару. Тэхён кивает Кико, говорит, что уже натанцевался. Девушка улыбается ему по-доброму. Он повернулся чуть неуклюже — алкоголь всё же сделал своё дело, и плечом задел мужчину у бара. Короткий контакт: ткань о ткань, кожа о кожу, движение, которое в другом контексте никто бы даже не отметил. Тэхён тут же, воспитанно и автоматически, наклонил голову. — Ой, извините, — сказал он, улыбнувшись мягко. — Видимо, у меня… — он запнулся, пытаясь вспомнить, что пил, и негромко посмеялся сам себе, — …в голову маргарита ударила. Тэхён, в неоновом свете, не зацепился ни за мелкую татуировку на лице, которую днём можно было бы заметить сразу, ни за ямочки, которые проявлялись только в улыбке, ни за ту гладкую, приятную внешность, из-за которой людям кажется, что опасность не может выглядеть так. Он не думал о Gummy. А Gummy, наоборот, в этот момент видел Тэхёна так, будто тот стоял под ярким белым светом, без музыки и без толпы. Он разглядывал его внимательно, как редкую вещь, которую хочется запомнить полностью. В его взгляде было что-то почти эстетическое, потому что ему нравились красивые люди; не «люди как факт», а люди как сочетание деталей, как рисунок, как редкость. Все его прежние жертвы были красивыми — не случайно красивыми, а теми, на кого хочется обернуться. Это был его вкус, его критерий, его маленькая личная коллекция, которую он собирал не ради секса и не ради власти в привычном смысле, а ради ощущения, что он выбирает лучшее и имеет право присваивать. У Тэхёна были зелёные глаза, которые под алкоголем становились темнее и глубже. На переносице маленькая родинка, почти незаметная. Ресницы чуть влажные от жара танцпола. Красные волосы, которые делали его не просто ярким, а почти нереальным среди общей серо-чёрной толпы. И в самой линии его лица было что-то упрямое и взрослое. Мужчина улыбнулся мягко, почти снисходительно. — Ничего страшного, — сказал он тихо, спокойно. — Домой хоть дойдёшь? — Да, да, конечно, — Тэхён кивнул, не задерживаясь в этом контакте больше секунды, потому что ему было важнее не чужое лицо у бара, а Кай рядом. — Я, кажется, с вашим другом… — и он обозначил взглядом Кая. Мужчина кивнул ему в ответ, не выпуская из поля зрения, кивок был не знаком вежливости, а отметкой: «понял». Кай, стоявший рядом, вдруг вмешался слишком легко и доверчиво. — Слушай, — сказал он мужчине, чуть наклоняясь ближе, чтобы перекричать музыку. — Мы пойдём. Я провожу… — он повернулся к Тэхёну, улыбнулся ему, — …Тэхёна. Ему, кажется, уже хватит танцев. Фраза прозвучало коротко, буднично, как пустяк. В этот момент мужчина у стойки, всё ещё улыбаясь, получил то, что ему было нужно сильнее всего: конкретно это имя. Тэхён. Тэхён ещё не знает, что в этот самый момент смотрел на человека, которого мечтает разорвать голыми руками. Сейчас, когда вечером следующего дня, на диване под одним пледом в тепле чужой квартиры клубничный наконец позволяет себе уснуть без внутреннего напряжения, под его домом уже стоит человек, которому сон не нужен. Gummy замирает у самого подъезда, чуть в тени, чтобы не цеплять лишних взглядов, и поднимает голову вверх. Он шёл за ними всю дорогу из самого клуба, помнит подъехавшую машину, свет на пятом этаже. Угол его рта дёргается. Он заинтересовался. Мальчишка оказался куда менее удобной мишенью, чем показалось вначале, слишком тихий, незаметный, с привычкой не оставлять после себя лишнего и с биографией, будто нарочно рассыпанной кусками по чужим архивам, старым сводкам, университетским хвостам, редким цифровым отпечаткам и полунамёкам, которые приходилось стягивать в одну картину почти вручную. Но Gummy умел искать, когда хотел. Любил искать, особенно если человек уже успел его разозлить. А Тэхён его сильно разозлил. До неприятного сильно. В ту ночь всё должно было закончиться иначе. Кай был уже почти готов. Уже вёлся, уже тонул в правильной атмосфере, уже расслаблялся ровно настолько, чтобы не почувствовать угрозу вовремя. Всё было рассчитано красиво, чисто, и тут возник он. Красная голова, внимательные глаза, слишком живое присутствие рядом. Не вовремя. Тэхён даже не понял, насколько сильно всё испортил одним своим существованием в том клубе. Сначала Gummy хотел просто запомнить его лицо на случай, если мальчишка окажется болтливым, — может, припугнуть. Но чем больше информации он подметил, чем отчётливее складывался рисунок, тем гуще становилось это вязкое раздражение, которое у него всегда предшествовало настоящему интересу. Он медленно проводит языком по внутренней стороне щеки, не сводя глаз с окна. Дело даже не в том, что Тэ влез не туда, и не в том, что оказался рядом в неудобный момент, спугнул ритм и нарушил красивую последовательность. Было и кое что куда любопытнее. Gummy опускает взгляд, усмехается, вспоминая другое лицо. Сдержанная, почти грубая манера двигаться, плечо, которым его задели на месте преступления, прежде чем он потерялся в толпе зевак — жёстко, мимоходом, будто он был просто мусором в проходе. Даже не остановился, не обернулся толком, лишь бросил короткий, холодный взгляд, уже занятый чем-то важнее, чем случайный прохожий под ногами. Детектив Чон, тебе стоит быть вежливее с людьми, которых ты толкаешь, думая, что ныряешь в расследование с головой, а они не стоят даже твоего извинения. Забавно, но стоило копнуть глубже и дойти за красноволосым до подъезда, как картинка сложилась в голове у убийцы вполне отчётливо, и детали с щелчком встали на свои места. Фотографии сотрудников, скупые служебные упоминания, один-единственный кадр из репортажа, имя, всплывшее там, где должно было быть сухо и безлико. Детектив Чон Чонгук, Тэхён был с ним связан. Слишком близко связан, чтобы это можно было списать на случайность, раз уж Чон к нему срывается в ночи. От одной этой мысли у Gummy в груди поднимается медленное, тёплое удовольствие, физическое. Красивый, умный, связанный с детективом, и, словно всего этого было мало для идеального лакомого кусочка, так он ещё и с правильной кровью за спиной. Это открытие его почти рассмешило, он не понимал, почему лицо показалось знакомым. Это уже почти замкнутый круг, настоящее искусство. Сначала один брат, потом другой, с которым они пару лет назад пересеклись на кладбище, ещё до того, как волосы стали ярко-красными. И между ними детектив, который почему-то решил, что может кого-то удержать, спасти, спрятать у себя под рукой от того, что уже взяло след. Gummy коротко усмехается. Он почти видит, как Чонгук смотрит, напрягается. Как, наверное, пытается заслонить собой и бесится от бессилия. Такие мужчины ему нравились в одном-единственном состоянии: когда их уверенность наконец лопается. — Зря ты в это влез, Тэхён, — почти ласково говорит Gummy. Где-то дальше шуршат шины по мокрому асфальту, в соседнем доме хлопает дверь, над подъездом дрожит тусклая лампа. Обычная ночь. Обычная темнота, в которой никто не смотрит во двор достаточно долго, чтобы заметить чужой неподвижный силуэт под домом. Gummy терпелив. Он умеет ждать. Это даже приятно — стоять вот так, уже почти касаясь чужой жизни одним знанием о ней. Уже зная адрес, зная, кого этот мальчишка пускает в своё пространство, понимая, что Чонгук, сам того не желая, сделал Тэхёна только слаще как цель. Детектив — отличная публика, Gummy всегда любил, когда на его работу потом смотрят слишком близко. Он ещё несколько секунд не отводит глаз от пятого этажа, будто прощупывает темноту взглядом, и медленно улыбается.

***

Утро наступает легко. Затёкший от неудобного положения Тэ просыпается первым. Открывает ещё сонные глаза, моментально застывая, у него Чонгук прямиком перед носом. Красивый, умиротворённый, просто спит, не думая ни о чём плохом. Почему-то смущение даже сейчас ощущается в груди теплом. Клубничный неторопливо поднимается с дивана. Позволяет себе, пока брюнет спит, внимательно его рассмотреть. Хочется прикоснуться, провести рукой по тёмным густым волосам, обвести пальцем родинку под губой и строгую линию челюсти. Не получается не привыкать к тому, что дарит приятные эмоции, а сами знаете кто в последнее время слишком часто дарит именно приятные эмоции. Чонгук ему ещё с самой первой встречи оставил такой непонятный осадок, что было легко перенаправить его в злость. Только сейчас, разглядывая спящего детектива, Тэ понимает, что этот осадок нёс за собой не только раздражение, но и интерес. Ему нельзя к этому привыкать. Нельзя, потому что, если привыкнет, потом будет слишком больно. Он себе этого не позволяет и не знает даже, сможет ли когда-то позволить вообще. Возможно, сможет, когда дело закончится, но об этом думать ещё слишком рано, сейчас он всей кожей ощущает, что находится буквально на мушке. Они проводят утро лениво. Когда Чонгук просыпается, он недовольно говорит что-то о том, что на диване спать просто невозможно, и сегодня ночью он обязательно утащит клубничного в свою кровать. Тэхён мягко улыбается, заваривает им кофе, хмурит брови на то, что у Чонгука элементарно нет в квартире даже сахара. — Как ты можешь жить без сахара в доме? Ты даже кофе пьёшь без него? — уточняет клубничный, переводя взгляд на брюнета, который выглядывает из ванной с зубной щёткой во рту. — Я не люблю сладкое, — говорит Чонгук, продолжая чистить зубы, на что Тэхён хмурится, не совсем разбирая его слова. — Чего? Чонгук улыбается, возвращается обратно в ванную, заканчивает чистить зубы и только потом громче повторяет: — Я не люблю сладкое, но ты исключение. Тэхён тихо смеётся себе под нос, и вдох у него выходит слишком тяжёлый. Сложно не привыкать. — Перед тем как поехать в департамент, нам надо заехать домой и хотя бы взять что-то из моих вещей, — говорит Тэ, на что Чонгук кивает, уже подходя ближе и с удовольствием делая глоток горячего кофе.

***

Машина Чонгука сворачивает в знакомый двор, в салоне пахнет кофе и чем-то обманчиво мирным, Тэхён, пристёгнутый рядом, выглядит собраннее, чем ночью, но всё ещё мягче обычного: волосы кое-как убраны назад, на лице сонная ясность, пальцы барабанят по колену в торопливом ритме. Он уже весь мыслями дома, в своей квартире, в том, что нужно взять, что не забыть, что кинуть в сумку на пару дней. Чонгук косится на него за рулём и молчит. Ему даже нравится эта его быстрая, нервная хозяйственность и то, как Тэ начинает мысленно раскладывать мир по полочкам, стоит только появиться хоть какой-то возможности за что-то ухватиться. После всего пережитого эта бытовая суета кажется почти спасительной. — Я быстро, — говорит Тэхён, когда машина останавливается. — Совсем не хочу тут торчать. — Я с тобой пойду, — спокойно отвечает Чонгук, уже отстёгивая ремень. — Ты и так со мной, детектив, — фыркает младший, выбираясь наружу. Подъезд встречает их обычной утренней тишиной. Где-то наверху хлопает дверь, тянет стиральным порошком, чужим завтраком и бетонной прохладой. Ничего не выбивается и не кричит об опасности. Именно это Чонгуку и не нравится, он хмурит брови сразу и идёт чуть позади, пока Тэхён отпирает дверь. Тот входит первым, привычно, быстро, почти не глядя по сторонам, проходит внутрь, включая свет на ходу, окидывает взглядом гостиную, потом спальню, будто машинально проверяет, всё ли на месте, и уже через секунду исчезает дальше по коридору. — Возьму все нужное и закрою окна! — доносится оттуда. — Подожди у двери, ладно? А то мы вдвоём тут только мешаться будем. Чонгук остаётся в прихожей, как и просили. Прислоняется плечом к стене, скрещивает руки на груди и слушает шорох выдвигаемых ящиков, звук молнии на сумке, клубничный где-то в спальне недовольно бормочет себе под нос, кажется, споря с собственной одеждой и невозможностью уместить нужное в один рюкзак, проводами шуршит складывая ноутбук без которого и дышать не может. Эта картина, абсурдно обычная, чуть ослабляет внутреннюю стянутость ровно до того момента, пока взгляд Чонгука не цепляется за кое-что лишнее.На полу у узкой тумбы, почти вплотную к стене, лежит конверт. Обычный на первый взгляд, белый, плотный, без маркировки, без подписи. Просто слишком аккуратно положенный, слишком явно не на своём месте. Чонгук уже в следующую секунду выпрямляется. — Тэ, — зовёт он негромко, не повышая голоса. — Мм? — доносится из спальни. — Я ищу своё худи, подожди. Он не отвечает, полицейское чувство, когда тело понимает раньше головы заставляет его поднять конверт двумя пальцами. Лёгкий, на клапане нет ни имени, ни надписи, тонкая полоска клея уже давно схватилась. Из спальни снова раздаётся голос Тэхёна: — Чонгук, ты слышишь вообще? Я не могу найти зарядку. — Слышу, — отвечает он, и сам удивляется тому, как ровно звучит собственный голос. Большим пальцем он поддевает бумагу, раскрывая конверт. Внутри красная прядь отрезанных волос. На секунду мир обрывается. Воздух в прихожей становится тяжёлым, как будто его резко выкачали и тут же залили обратно чем-то ледяным и густым. Чонгук смотрит вниз, и мозг сначала отказывается складывать картинку. Оттенок яркий, но не как у клубничного, у него красный глубже, темнее, эта прядь чуть светлее, чуть теплее по тону, перед глазами сразу всплывает лицо мертвой девушки из клуба, с которой Тэ успел, по его словам, познакомиться и обменяться контактами. У Чонгука леденеют пальцы. Это послание, выверенное с садистской точностью. Личное и интимное в своей мерзости. Gummy выбрал, что именно оставить. Из спальни снова доносится торопливое: — Соён сказала вчера, что приготовит мне пончики в знак примирения! Чонгук закрывает глаза на одно короткое мгновение, перед глазами тут же вспыхивает слишком многое: лицо Тэхёна, если он это увидит. Как у него сначала потемнеют глаза и схлопнется всё то хрупкое, что только начало отпускать его после ночи. Как снова встанет эта жесткая, стеклянная собранность, за которой всегда страх, злость и боль, только перемешанные так плотно, что не разобрать. Как он вновь начнет рушится, хотя только выдохнул. Нет. Не сейчас. Чонгук резко складывает прядь обратно в конверт, будто от одного лишнего взгляда на неё по коже может пойти что-то заразное. Движение выходит слишком быстрым, почти грубым, и он заставляет себя замедлиться.Конверт исчезает во внутреннем кармане куртки. Грудную клетку стягивает так сильно, что вдох получается только со второй попытки. — Ну всё,— бормочет младший, выходя из спальни. Он всё-таки косится на него и сразу хмурится. — Что с лицом? Сердце бьётся тяжело, вязко. Чонгук знает: малейшая неправильная интонация и клубничный почувствует, он слишком тонко считывает, поэтому брюнет только пожимает плечом и делает то, что умеет лучше всего, собирает лицо в нейтральность. — Ничего. Думаю, как ты умудряешься запихнуть половину своей жизни в две сумки. — Пошли. — Пошли, — отвечает он слишком спокойно. Обратно они выходят почти так же, как вошли, только теперь для Чонгука квартира выглядит иначе и каждая вещь кажется осквернённой одним чужим присутствием, которого он даже не видел. Дверь, замок, коврик у входа, узкая тумба в прихожей, всё теперь как будто отмечено. Он пропускает Тэхёна вперёд, запирает за ними дверь и лишь в подъезде позволяет себе на секунду сжать челюсти так сильно, что в висках отдаёт болью. — Ты странный, — замечает Тэхён уже на лестнице. — Тихий. — Просто не выспался, — врёт Чонгук. Тот смотрит на него ещё пару секунд, будто не до конца верит, но потом только передёргивает плечом. — Сегодня ночью проверим твою теорию про кровать. Фраза сказана почти мимоходом, в любой другой момент Чонгук бы на неё отреагировал усмешкой, колкостью, чем угодно, но сейчас он лишь открывает перед ним дверь подъезда и пропускает вперёд. — Проверим, — отвечает он слегка отстраненно. Если Тэхёну рассказать — пострадает, а морально ему и так херово. Если скрыть и не рассказать — о каком доверии может идти речь?