Клубничный

[ @taekim: красивое имя. ]

[ @taekim: странно задело, извини. ]

[ @taekim: напомнило одного человека. ]

Тэ откладывает ноутбук в сторону, переводя взгляд на стену. Кончики его пальцев отчётливо подрагивают, во рту становится слишком сухо от осознания, что Gummy настолько хорошо осведомлён, с кем имеет дело. Что ж, времени отступать уже нет, потому что клубничный вышел на него первым. Сообщение оказывается прочитанным, и урод вновь что-то печатает, явно ожидая выдавить из него ещё больше реакции. Gummy может думать, что Тэхён пишет ему с подозрениями, может не повестись на всю эту легенду или вовсе перестать отвечать на сообщения — любой из этих вариантов подходит, ведь главная цель, помимо самого раскрытия убийцы, это контакт. Хотя бы на пару дней. За пару дней Тэхён сможет узнать, во сколько тот чаще всего активен, а это уже расскажет о том, где он может работать или, к примеру, в какое время суток ему удобнее переписываться. А если невинный образ простого парнишки с другом-полицейским и душой, голодной до близкого общения, окажется достаточно убедительным, чтобы Gummy доверился ему, то всё будет схвачено окончательно. [ @sweetguy: правда? ты даже извинился.. всё в порядке :) ты очень вежлив, можешь называть меня свит, чтобы не задевало. ] [ @sweetguy: я всё же рад, что ты написал мне. расскажи, если узнаешь что-то о чхве сон кае, его смерть действительно такая внезапная, но у тебя друг-детектив, это круто :) ]

[ @taekim: мгмм. друг-детектив — это не всегда круто, он вечно пропадает на своих рабочих делах, из него даже слова лишнего не вытащить, у нас так себе взаимоотношения. ]

[ @taekim: но в любом случае надеюсь, он расскажет мне, если узнает что-то о кае :( ]

[ @taekim: ладно, свит! спасибо, что ответил, может, спишемся ещё как-то :3 ]

— Урод… — выдыхает красноволосый, закрывая ноутбук. Пусть думает, что Тэ не особо вовлечён в общение с незнакомым ему человеком. Пусть знает, что он чувствует себя одиноко, что Чонгук — не самое надёжное плечо и что Тэхён совсем не знает голой правды. Так удобнее. Рассчитывая психологию Gummy, можно легко сделать вывод, что приманка в виде первого инициативного сообщения и короткого диалога подействует. Наверняка не сразу, но через пару дней он сорвётся написать ему, даже если это будет какая-то мелочь. Основная задача — втереться к нему в доверие… только вот как можно это сделать, не запутавшись самостоятельно? И самое главное: как можно всё это провернуть, находясь с Чонгуком в одной квартире? У сами знаете кого слишком внимательные глаза, которые могут уловить любую малейшую перемену в мимике и понять, что от него что-то скрывают. Не зря до детектива дослужился.

***

— Я, конечно, не знаю, что у тебя за чёртова чуйка, — произнёс Юнги, едва только переступив порог кабинета, в его голосе проступало то оживление, которое у Мина появлялось когда новость действительно стоила того, чтобы ради неё сбивать чужие планы и менять тон всего дня. — Но, похоже, она у тебя работает безотказно. Он неторопливо положил на край стола тонкий прозрачный файл, внутри которого белел официальный лист с тяжёлой шапкой и печатью. Он застал Чонгука в тот момент, когда тот уже накидывал на плечи пальто, одним резким движением расправляя воротник. Чонгук, обернувшись вполоборота, перевёл взгляд с напарника на документ, и выражение его лица почти не изменилось, разве что в глазах, всегда выдававших больше, чем ему хотелось бы, на долю секунды мелькнуло напряжённое внимание. — Что там? — спросил он негромко, уже протягивая руку к файлу, и Юнги едва заметно усмехнулся уголком рта. — Лаборатория подтвердила приоритет, — сказал он, чуть сместившись и опираясь бедром о стол, словно устраивался поудобнее в предвкушении чужой реакции. — На ДНК им понадобится около трёх суток. Может, чуть меньше, если не влезет какая-нибудь форс-мажорная дрянь, но в целом срок реальный. Дело перевели в категорию особо важного. Теперь оно не будет тащиться. На этих словах Чонгук уже смотрел в бумагу, и Юнги успел заметить, как у него едва различимо напряглась линия челюсти и как большой палец, придерживающий край листа, медленно скользнул по напечатанным строкам, будто тот не просто читал, а проверял их на вес. Он перечитал текст один раз, затем второй, чуть медленнее, задерживаясь на формулировках. Дело Gummy, ещё несколько лет назад выглядевшее набором разрозненных, пугающе схожих, но всё же формально не связанных смертей, впервые по-настоящему вошло в силу четыре года назад, когда в Сеуле стало уже невозможно делать вид, будто череда передозировок — это просто клубная статистика, случайная грязь на изнанке ночной жизни города, не заслуживающая ничего, кроме короткой сводки и очередной папки в архиве. Сначала этот ублюдок работал осторожно: один труп, иногда два за полгода, разные районы, разные имена, разные обстоятельства знакомства — и лишь едва уловимый привкус общего почерка, слишком тонкий, чтобы сразу превратиться в официальную версию. Но с годами аппетит, как это почти всегда бывает, начинал пожирать собственную осторожность; интервалы сокращались, уверенность крепла, и теперь, когда картина постепенно складывалась в мерзкую, уже почти цельную мозаику, где, если считать с Сокджина, за этим именем тянулось около десяти лет чужих смертей, оставлять всё это на уровне внутреннего департаментского болота было уже невозможно. Дело такого масштаба не должно было пылиться в папке на столе Чонгука, пока наверху кто-то в очередной раз сокрушается над его «неспособностью закончить расследование без лишнего шума», хотя именно этого шума, прессы и официальной огласки они до последнего боялись как огня. — Похоже, скоро эта дрянь всё-таки сдвинется к финалу, — сказал Юнги уже тише, и в голосе его прозвучало что-то похожее на надежду. Чонгук оторвал взгляд от документа не сразу. Он аккуратно положил лист обратно в файл, выровнял его на столе, словно тем самым наводя порядок не только в бумагах, но и в собственных мыслях, и лишь после этого посмотрел на напарника. — Завтра вези клубничного на полигон, — продолжил Мин, уловив этот взгляд и сразу переходя к следующему. — Я договорился. В департаменте будет пусто, дело уходит на рассмотрение, прокурор Хвен будет трясти его с представителями правительственного канала, так что лишние уши и глаза по кабинетам шляться не будут. При упоминании Тэхёна в лице Чонгука почти ничего не изменилось, но Юнги, знавший его слишком давно, чтобы пропустить подобное, заметил эту едва заметную внутреннюю перестройку: из взгляда исчезла сухая сосредоточенность, на её месте промелькнуло нечто мягче, теплее. — Спасибо, — коротко ответил Чонгук. Сказать, что он за день успел соскучиться, было бы смешно и даже унизительно для той части его самого, которая ещё пыталась делать вид, будто происходящее между ним и красноволосым это вопрос обстоятельств, но мысль о Тэхёне всё равно пришла мгновенно. — А ты чем займёшься в этот наш внеплановый выходной? — спросил он скорее по привычке поддержать разговор, чем из настоящего любопытства, однако ответом стал не звук, а сначала перемена в лице Юнги, тот неожиданно оживился, отвёл взгляд к окну, пригладил волосы и лишь кашлянув в кулак с нарочитой небрежностью, произнёс: — Иду на свидание с главой киберотдела. Несколько секунд Чонгук смотрел на него в откровенном, ничем не прикрытом изумлении, медленно моргнул, и мозг его ещё не решил, следует ли на это смеяться, ругаться или проверять, не розыгрыш ли это. — С Соён? — переспросил он, на что Юнги наконец позволил себе полноценную усмешку. — Мгм. Не оставив ему ни пространства для дальнейших расспросов, ни времени переварить услышанное, Юнги развернулся и вышел. Чонгук, сам того не замечая, тихо усмехнулся себе под нос. Удивительно, до какой степени может измениться жизнь целого департамента после одной случайной красной макушки, которая ввалилась в неё будто бы извне, из другого жанра, и за какой-то жалкий месяц успела перевернуть вверх дном не только расследование, но и людей.

***

— Что там по камерам? — спросил Тэхён, поворачивая голову к Чонгуку. Вопрос его прозвучал ровно, а пальцы, лежащие на бедре, едва заметно сжались в складке ткани. — Нашли хоть что-нибудь стоящее? Они всё-таки выбрались из квартиры, скорее по необходимости, чем из желания проветриться, и Чонгук, признаться, не был готов к тому, что этот выход ударит по нему совершенно не тем чем следовало. Тэхён сидел рядом в той взрослой, собранной одежде, которая мгновенно снимала с него привычный налёт подростковой растрёпанности: серые брюки ложились по ногам ровной, дорогой линией, голубая рубашка, холодная и чистая по оттенку, тонко подхватывала цвет волос, делая их ещё ярче, нарочитее живыми на фоне бледной кожи, а тёмное пальто, строгое, с чётко посаженными плечами, придавало ему собранность, от которой хотелось смотреть дольше положенного, хотя Чонгук слишком хорошо знал, как опасно позволять себе подобную роскошь за рулём. Он припарковался у высокого административного здания, где серое стекло фасада мутно отражало небо и редкие машины, и только когда двигатель стих и в салоне повисла короткая, наполненная дыханием и остаточным теплом тишина, повернул голову к сидящему рядом клубничному. — Есть две хорошие новости, — сказал он, не спеша отводить взгляд. — И одна не очень. Но в целом тебе, думаю, понравится. — Расскажешь? — Тэхён отозвался сразу, спокойно, почти осторожно. Слишком тихо. Чонгук выключил передачу, поставил машину на ручник и, задержав пальцы на рычаге дольше необходимого, всмотрелся в его лицо. Тэхён был напряжён, как натянутая внутри самого себя проволока, и, вероятно, надеялся, что это не бросается в глаза, но он никогда не умел врать телом по-настоящему; лицо ещё мог держать, и голос выровнять, и слова подобрать, а вот мелкая моторика, паузы, направление взгляда и лишняя осторожность в самых бытовых движениях выдавали его куда ярче, чем тот подозревал. — Во-первых, — произнёс Чонгук, и уголок его рта едва заметно дрогнул, — ты красивый. Он поднял руку и мягким, почти рассеянным движением убрал Тэхёну за ухо выбившуюся прядь, позволив пальцам коротко коснуться виска. Младший не отшатнулся, не огрызнулся, не закатил глаза, как сделал бы ещё совсем недавно, лишь тихо выдохнул. Это тоже было не в его стиле. — Во-вторых, — продолжил Чонгук уже серьёзнее, — мы отсмотрели камеры у Ladro. Нашли совпадение с человеком, который был у тебя дома, и, что важнее, на записи есть момент убийства Кико. Он говорил ровно, почти по-деловому, но всё его внимание оставалось на Тэхёне. Тот отреагировал не вспышкой. — Это хорошо, — произнёс он после небольшой паузы, и голос его звучал глуше обычного. «Хорошо», — отметил про себя Чонгук. Только почему клубничный до сих пор не смотрит ему в глаза? Он чуть сузил взгляд. Интуиция, которой он привык доверять, настойчиво поднимала голову. В Тэхёне сейчас было что-то неправильное — подозрительная контролируемость, стерильная собранность. Он уже что-то решил и теперь изо всех сил старается не дать этому решению проступить наружу. — В-третьих, — сказал Чонгук, — дело вытащили на широкий уровень. Его будут раскручивать. Город узнает, что по клубам бродит не городской миф и не страшилка для пьяных студентов, а вполне конкретный убийца. Это замедлит Gummy. Люди начнут бояться, будут осторожнее, а значит, его поле сократится. Тэхён кивнул медленно, размеренно. Взгляд его ушёл в сторону, черты лица стали строже — он явно анализировал, пересчитывал последствия. — И ещё, — добавил он, делая намеренную, почти испытующую паузу, — завтра мы едем на полигон. Я хочу, чтобы ты потренировался. Мне будет спокойнее, если в случае чего ты не зависнешь с оружием в руках и не дашь себя прибить за три секунды. Что скажешь? Вот здесь, по всем законам их общения, должен был начаться спор. Тэ должен был вскинуться, холодно усмехнуться, уколоть его в ответ, заявить, что не нуждается в няньке, не подписывался быть ручным проектом Чонгука и вообще в состоянии сам решать, что ему нужно, а что нет. Должен был хотя бы скривить губы, хотя бы вздохнуть с раздражением, которое всякий раз одновременно бесило и каким-то больным образом успокаивало, потому что означало что всё на месте, всё узнаваемо, перед ним прежний клубничный. Но тот лишь слегка поджал губы, и Чонгук увидел почти физически, как первая реакция — живая и настоящая, поднимается у него внутри и тут же усилием воли проглатывается где-то на полпути. — Хорошо, — сказал Тэхён тихо. Брюнет медленно отвёл взгляд, машинально поправил манжету рубашки, провёл большим пальцем по краю ткани и почувствовал как внутри начинает медленно разворачиваться неприятное осознание. Что-то нечисто. Чонгук повернул голову и вновь посмотрел на него. Тэхён сидел, опустив взгляд; ресницы дрогнули, губы, с виду спокойные, оказались чуть прикушены изнутри, а пальцы, лежавшие на колене, были напряжены так, будто тот всё это время удерживал себя от какого-то резкого движения. Предчувствие, густое и тёмное, поднялось внутри Чонгука мгновенно. Он медленно сжал пальцы на руле, и взгляд его стал холоднее, внимательнее. За клубничным придётся смотреть.

***

Театр это странно, но выбрав это единственным адекватным местом, где можно отвлечься, чтобы не сойти с ума, они все таки выбрались в социум. Всё ощущалось неправдоподобно, словно это украденная у чужого, более нормального мира передышка. Только тёмный вечер, влажный воздух, стеклянные двери, впускающие в тёплое фойе, и люди вокруг, одетые чуть лучше чем обычно, говорящие тише чем на улице, словно сами стены театра принуждали к иному ритму дыхания. Тэхён вёл себя ровно, почти безукоризненно нормально. Красноволосый был собран, мягок в интонациях, не огрызался на безобидные замечания, не закатывал глаза, когда Чонгук по привычке придержал перед ним дверь, а потом, уже в гардеробе, позволил снять с себя пальто с такой нехарактерной покладистостью, что пальцы Чона, скользнувшие по ткани на его плечах, задержались там на лишнюю секунду. В зрительном зале было полутемно, бархат кресел пах старой пылью и чужими духами, где-то впереди едва слышно шелестели программки, и, когда свет окончательно погас, Тэхён чуть глубже устроился в кресле, закинув ногу на ногу, а рука его, лежавшая на подлокотнике между ними, оказалась настолько близко, что Чонгук сперва просто смотрел на длинные пальцы, но, не выдержав, ласково обвёл костяшки касанием, забрав себе ладонь клубничного. В темноте, пока на сцене менялись декорации и чужие голоса раскладывали перед залом чужую трагедию, он время от времени почти лениво поглаживал большим пальцем руку младшего, край его ладони, мягкую кожу у основания пальцев, и каждый раз тот принимал это молча, со странной податливостью, и только когда на сцене становилось особенно громко, чуть ближе прижимался локтем к его руке — так, будто между ними уже давно всё было решено и не требовало ни проговаривания, ни согласований. Тэхён мог быть нежным, при желании позволить близость и даже искать её, но вот эта его сегодняшняя ясность, старательная лёгкость, с которой он смеялся над какой-то репликой актёра в антракте, закатывая глаза и наклоняясь к Чонгуку ближе, чем было нужно, готовность подхватывать разговор, соглашаться, не спорить, выглядеть отдохнувшим и почти беззаботным — всё это казалось слишком чисто подготовленным спектаклем, похлеще, чем на сцене перед ними. Ну явно скрывает что-то. В антракте клубничный рассказывал что-то о постановке, язвил над слишком пафосной музыкой, и пару раз Чонгук даже поймал себя на том, что отвечает ему легко, без внутреннего тормоза, просто потому что невозможно было не поддаться этой минутной иллюзии, в которой они не жертва и полицейский, а двое, случайно выбравшиеся вечером в театр и позволившие себе роскошь быть почти обычными. Почти. Потому что каждый раз, когда Тэхён отворачивался на секунду, чтобы отпить кофе или поправить волосы, детектив видел, как на мгновение пустеет его взгляд и оседает внутренняя сосредоточенность за весёлой мимикой, будто бы он возвращает лицо на место. Обратно они ехали уже поздно. Город за окнами размягчился в свете фонарей и мокрого асфальта, став чуть тише, салон машины наполнился убаюкивающей ночной замкнутостью, в которой всё, что днём ещё можно было затолкать под рутину, начинало звучать громче. Тэхён и правда расслабился: сидел, повернувшись к Чонгуку вполоборота, рассказывал что-то про одного из актёров, которого, кажется, уже где-то видел, смеялся, иногда слишком живо жестикулируя. Быть такого не может. — Ты что-то утаиваешь от меня? — спросил вдруг Чон, не меняя тона, не глядя на него сразу, продолжая следить за дорогой так, будто речь шла о чём-то обыденном. Смех Тэхёна обрывается не резко, а как-то странно, будто наткнувшись внутри на невидимую преграду. — В смысле? — отзывается он после короткой паузы, и голос его, хотя и остаётся спокойным, уже заметно тише прежнего. — Странно себя ведёшь. Тэхён отворачивает лицо к окну, будто там есть что рассматривать, хотя за стеклом только огни, размазанные скоростью и тьмой. — Вполне обычно. Чонгук усмехается. — Ты врёшь мне, Тэ. — Не вру. После этого между ними опускается тишина. Чонгук молчит, чуть сильнее сжимая руль, пальцы его белеют на чёрной коже, нижняя губа на секунду оказывается прикушена, потом он отпускает её, медленно выдыхает сквозь нос, и клубничный, бросив на него быстрый взгляд, видит профиль, ставший вдруг жёстче. — Ты дорог мне, — сказал Чонгук негромко, по-прежнему глядя на дорогу. — Правда дорог. Мне нравится быть с тобой. Просыпаться рядом, слушать, как ты ворчишь с утра, есть твою пасту, даже когда ты делаешь вид, будто приготовил её без души, и ходить с тобой в театр, как сегодня. Тэхён замирает так явно, что это можно было бы услышать, будь у тишины звук. Нет. Только не это. Только не сейчас. Чонгук коротко проводит языком по пересохшим губам и продолжает, уже тише: — Сегодня утром в ванной лежала твоя резинка для волос, и я, пока чистил зубы, посмотрел на неё и вдруг подумал, что день, наверное, всё-таки может выйти хорошим, если в нём есть такая мелочь. Просто потому, что эта деталь сделала квартиру не такой пустой. Это ощущение почему-то ударило сильнее, чем должно было. Он на секунду замолкает, будто сам удивлён тем, насколько далеко уже зашёл, и Тэхён рядом сидит, вжавшись лопатками в сиденье, не шевелясь, не дыша как следует, с полуоткрытыми губами и растерянным, почти болезненно пустым выражением лица. — Если с тобой что-то случится, — продолжает Чонгук. — Прекрати. — Случится, потому что ты не хочешь честно сказать мне, что происходит, я действительно сойду с ума. Машина продолжает идти по дороге ровно, спокойно, а внутри всё давно уже летит куда-то вразнос. Тэхён смотрит на него широко раскрытыми глазами, потом резко закрывает их, будто так легче не развалиться прямо сейчас на куски. В голове у него беспорядочно начинают крутиться сразу все возможные варианты: отшутиться, обозлиться, уйти в сарказм, вывернуться, сказать правду наполовину, солгать ещё раз, перевести тему, сделать вид, что он не понял, — но ни один из них не выдерживает веса только что сказанного. Неловкость, вина, страх, почти паническое желание исчезнуть из этой машины на ходу смешиваются в нём в один тугой, удушающий ком. А Чонгук, словно понимая, что дороги назад всё равно уже нет, добивает тихо, почти устало: — Ты мне нравишься. У меня к тебе есть чувства. По-моему, это уже довольно очевидно. Он усмехается коротко, грустно, беззащитно. — И мне хочется верить, — продолжает Чонгук, — что у тебя тоже что-то есть ко мне, клубничный. Иначе ты бы не терпел меня так долго. Тэ не отвечает, потому что ответить честно — значит признать то, что он так долго с особым усилием засовывал в самые тёмные углы себя, не давая этому даже формы или названия, признать, что Чонгук опасен для него не как детектив, который может вскрыть любую ложь, но и как мужчина, рядом с которым у Тэхёна слишком много жизни в груди, чтобы спокойно это выдерживать. Поэтому он молчит. Чонгук видит эту боль на его лице, считывает её быстро, точно и в какой-то момент просто замолкает сам, отворачиваясь к дороге с таким видом, будто уже мысленно прокручивает, не совершил ли сейчас ошибку, не сказал ли вслух то, что следовало оставить под замком ещё хотя бы немного. Они едут дальше молча. Только мотор глухо тянет их вперёд и по стеклу время от времени скользят отблески чужих фар, только Тэхён, всё ещё не глядя на него, медленно убирает руку от лица и несколько долгих секунд смотрит себе на колени, как будто именно там, в складках ткани, можно найти слова, которые не разрушат окончательно ни его самого, ни то, что между ними уже существует, пусть и без названия. Когда он всё-таки говорит, голос его звучит хрипло, тише обычного, до невозможности неловко. — Мне не плевать на тебя, Чонгук, но ты знаешь, что я не скажу тебе желаемого в ответ. Не сейчас. — И сколько это будет продолжаться? Я не железный, Тэ, — чуть грубее произносит мужчина, позволяя себе раздражённый выдох. — Я не могу спать с человеком в одной кровати, хотеть его, думать о нём, испытывать к нему чувства, зная, что это равносильно тому, что я пытаюсь пробить бетонную стену. — Я не хочу сейчас ругаться и говорить об этом. — А я хочу узнать причину твоего поведения, клубничный. Ты пытаешься наебать меня в том, что я умею лучше всего. Я вижу недосказанность. Младший поджимает губы, недовольно хмурит брови и уже в более знакомой манере вскидывает подбородок. Он молчит, молчит так громко, что мужчина начинает откровенно подбешиваться. — Меня раздражает это молчание, — добавляет Чон. — Останавливайся тогда, я поймаю попутку. — Прекрати язвить. — Прекрати снова вести себя как самый умный. — Тэ, — голос его звучит строго. Он заворачивает в уже знакомый район и неторопливо паркует автомобиль, но клубничный уже успел расстегнуть ремень и нервно поправить воротник рубашки. Чонгук клянётся себе, что настолько темпераментного человека раньше видел только в зеркале, но когда младший заходит в его квартиру, молча переодевается, подхватывает свой ноутбук и демонстративно уходит на диван в гостиной, комментариев не остаётся. Видимо, каждому из них нужно подумать о своём, но засыпать в холодной постели уже стало непривычно, потому что под рукой нужна стройная талия, а подбородок должны щекотать мягкие волосы, которые теперь хрен пойми когда потрогаешь. Ругаться они умели и до этого, а вот мириться-то как?

***

Полигон встретил их с самого утра сыростью, холодным воздухом и въедающимся в кожу запахом металла. Небо было низким, мутно-серым, ветер цеплялся за края курток и забирался под ворот, а за металлической сеткой тянулась площадка, разделённая на несколько зон: стрельбище с длинными коридорами, где под навесом висели мишени; открытая часть с вкопанными в землю шинами, полосой препятствий и грушами на тяжёлых цепях; и бетонный ангар сбоку, откуда то и дело доносились глухие удары, короткие команды и сухой лязг, будто само здание дышало через стиснутые зубы. Внутри было ещё жёстче. Свет резал сверху холодными полосами, пол местами тёмнел от старых следов резины и грязной воды, на стенах висели щиты, разметка, изношенные защитные шлемы, а в углу, под серым брезентом, стояли учебные манекены с отполированными чужими руками плечами. — Активнее! Быстрее! — Но у меня болят руки! — громко возникает клубничный, нахмурившись уже настолько, что у него на лбу, кажется, останется впадина. Он стоит перед тяжёлой подвесной грушей в черной футболке, липнущей к спине между лопатками, с выбившимися на лоб красными прядями и сбитым дыханием, которое уже давно потеряло всякую вежливость. На запястьях защитные бинты, намотанные неидеально, он сначала раздражённо позволил их зафиксировать, а потом ещё минуту недовольно дёргал пальцами, проверяя, не слишком ли туго. Щёки его разгорелись, на виске блестит пот, а в глазах смесь злости и упрямства, из-за которой Чонгуку иногда хочется одновременно его и придушить, и поцеловать. — Так ты представь, что перед тобой этот урод, а не груша! — добавляет сидящий на лавочке Чон, не без тени удовольствия наблюдая за тем, как клубничного гоняет командир Пак. Командир Пак был из тех людей, чьё присутствие будто бы сразу перестраивало пространство под себя: плотный, собранный, с коротко стриженными волосами и выражением лица, на котором уже давно умерло всё, кроме профессионального презрения к чужой расслабленности. Он двигался мало, но каждая команда, брошенная им в воздух, ложилась резко, как удар линейки по пальцам. — Легче представить твоё лицо, — летит Чонгуку тут же в ответ, и мужчина лишь толкается языком в щёку, задумчиво кивая. После разговора в машине не было сказано ни единого слова. С утра клубничный хмуро уворачивался от поцелуев и даже глаз на него не кинул, а сейчас, видимо, поймав долю адреналина на полигоне, наконец-то стал болтливее. Он секреты свои до сих пор не рассказал, держит при себе, но Чону как минимум спокойнее от того, что Тэ весь день будет рядом и ничего не натворит. На это хочется надеяться. Справляется он, кстати, совсем неплохо. Сначала, правда, выглядел как человек, искренне ненавидящий весь мужской род, спорт, полигоны и лично Пака, когда тот поставил его в стойку, несколькими резкими касаниями разворачивая плечи, прижимая локти ближе к корпусу и заставляя заново ловить равновесие. Тэхён огрызался, выдыхал сквозь зубы, путался в ногах, забывал про защиту, слишком высоко поднимал подбородок и после каждого замечания бросал такой взгляд, будто морально уже сжёг здесь половину оборудования. Но потом втянулся. С каждым следующим подходом в его движениях становилось меньше хаоса и больше злой, цепкой собранности. Он бил неровно, местами резко, местами слишком широко, однако злость, посаженная на правильную технику, быстро начинала работать на него. — Не забывай про защиту! — рявкает тренер Пак, продолжая контролировать процесс. Тэхён выдыхает громче обычного, ощущая, как быстро кожа на лбу становится влажной. Он отступает на полшага, вскидывает руки выше, коротко встряхивает кистями и снова идёт вперёд, уже не так по-детски импульсивно, как в начале. После груши его погнали дальше: быстрые уклоны, короткая имитация выхвата, снова стойка, снова команда, снова ошибка. Он сбивался, ругался себе под нос, шипел от боли в плечах, дышал всё тяжелее, но каждый раз, когда уже казалось, что сейчас сорвётся и пошлёт всех к чёрту, упрямо стискивал зубы и продолжал. Чонгук хмыкает себе под нос, упираясь локтями в колени. Злость после вчерашнего разговора всё ещё сидит где-то под кожей, царапает, не даёт до конца расслабиться, но вместе с ней приходит и болезненное удовольствие от того, что Тэхён сейчас здесь, в пределах взгляда, в пределах досягаемости, весь взмокший, раздражённый, живой, и ничего не скрывает хотя бы в движении. Одобрения, кстати, всё равно ищет. Почти после каждого нового упражнения бросает в его сторону быстрый взгляд, слишком мимолётный, чтобы это можно было назвать просьбой напрямую, но слишком точный, чтобы Чонгук не понял. Чон до сих пор зол за вчерашнее. Любого человека, который открылся в своих чувствах, заденет подобное отношение, но… Это ведь клубничный, правда? Пак отпускает Тэ только к концу второго часа, позволяя младшему наконец-то передохнуть, осушить целую бутылку воды и умыть покрасневшее от нагрузки лицо. Пока клубничный возится где-то в раздевалке, мужчины негромко переговариваются: тренер бойцов советует добавить нагрузки, поработать над выносливостью, но Чонгуку уже достаточно хотя бы того, что младший научился бить ровнее. А держать оружие он его и сам научит. Получается, вторая попытка свидания, если в театре не вышло? Тренировочный тир сегодня закрыт, но детективу не составило труда получить ключи и уединение с Тэхёном там, используя свою должность как прямой пропуск в недоступные двери. Чонгук даже на секунду задумывается, не стрельнет ли клубничный ему прямиком в лоб за всё сразу, но всё же заходит в раздевалку, не удосужившись постучаться. Тёмные глаза сразу фиксируются на фигуре, что уже немного утомлённо сидит на лавочке, почти жалобно разминая мышцы рук после постановки ударов. Чёрная футболка доходит ему до середины бедра, волосы совсем растрепались, и он снова собрал их в привычный хвост. Одну ночь они провели в разных комнатах, поругавшись, а Чонгуку уже хочется выйти и взвыть от того, как сильно он по своему мальчику соскучился. И где только его гордость? Тоскует по тому, кто скалит на него зубы. — Ты устал, — подмечает мужчина, не сдерживаясь и подходя к нему со спины, ловким касанием проводя ладонями по плечам. Клубничный молчит, даже голову не поворачивает, только слабо ведёт плечом — мол, не трогай. Усмешка просится на губы сама. — Умница. Ты так хорошо справился… Тэ тихо выдыхает, поджимая губы. Сами знаете кто умеет делать такой тон, что в ответ хочется замурлыкать, и от этого становится стыдно до безумия. Да и за ссору стыдно. И за молчание. И за прямую переписку с маньяком, о которой детектив до сих пор не знает, тоже, если уж быть честным с самим собой, стыдно. Быть честным с собой стало сложно ещё вчера в машине, когда он выбрал тактику обиды и молчания, хотя сам во всём виноват. Ещё сложнее — когда ночью позволил себе зайти в спальню и оставить на носу у старшего поцелуй в знак извинения, на что тот только смешно поморщился во сне. Перетерпеть. Это всё необходимо перетерпеть и дожать до конца. Только потом можно будет во всём признаться и Чонгуку, и себе. Доказывать самому себе, что он сами знаете кого совсем не любит, сложно и отчего-то больно. Пригрелся уже слишком. — Прости меня, — неожиданно выдыхает Тэ, прикрывая глаза. — За то, что я вчера так грубо ответил. Младший чувствует, как мужчина увереннее укладывает руки на его талии, поглаживая кожу сквозь футболку. — Мне правда не плевать. Я хочу всё закончить, чтобы у нас… было по-настоящему. Без всякой хрени ради безопасности, — признаётся младший, даже удивляясь тому, как легко идут слова. — Мне плохо без тебя спалось. — Клубничка… — выдыхает Чонгук, оставляя поцелуй на тыльной стороне его шеи. Рука скользит по чуть взмокшей спине, детектив разворачивает младшего к себе. — Я злюсь, но тоже понимаю, что торопить тебя не нужно. — Нет, — отвечает Тэ быстрее, чем сам от себя ожидал. — Нет? — Нет. Нужно. Потому что я… — младший сбивается, краснея уже не от кардио, а от смущения, прячет красивые глаза, заставляя детектива заворожённо огладить пальцем его щёку. — Мне с тобой хорошо живётся и… в общем, ты… мне становится паршиво, когда мы в конфликте. Кажется, это самое честное и очаровательное, что Чонгук когда-либо слышал. — Ты порой совсем как кроха.. Младший переводит на него возмущённый взгляд, хмурит брови в знакомой манере. — Если так искренне извиняешься, расскажешь мне свои тайные планы? Или так и будешь скрываться? — Усмехается брюнет. — Не расскажу. Пока что. Но я буду в безопасности и рядом с тобой, ладно? Это компромисс. Чонгук хмыкает, вглядывается ему в глаза и подаётся ближе, медлительно касаясь губ легким чмоком. — Я сойду с ума, если с тобой что-то случится. — Ты говорил это уже сотню раз, скоро я выучу эту фразу наизусть. — Выучи. Заруби на носу. Тэхён не сдерживает лёгкой улыбки, тянет его ближе к себе и аккуратно целует в уголок губ, глаза при этом закрывая. — Как ты очаровательно пытаешься со мной помириться, — рокочет старший, чуть вздёргивая подбородок с самодовольством. — Не получится. Я всё ещё жду признания. — Я могу быстро передумать и снова переночевать на диване. — Давай хотя бы поочерёдно? Сегодня спи на кровати. — Какая щедрость, — фыркает Тэхён, но уже без прежней колючести, и это звучит скорее устало, чем ядовито. Чонгук только усмехается, коротко цепляя пальцами его подбородок, будто проверяя, правда ли тот окончательно перестал кусаться, потом отступает на полшага и кивает в сторону двери. — Пошли. — Куда? — На вторую часть свидания. Клубничный поднимает брови. — У тебя очень странные представления о романтике. — Зато незабываемые. Они выходят из раздевалки в длинный технический коридор, где лампы под потолком горят холодно и жёстко, превращая всё вокруг в выстиранную до серости реальность. Чонгук идёт впереди, на ходу крутя на пальце связку ключей. Металл тихо звякает в его ладони. Тэхён смотрит на эту спину, на чёткую линию плеч под тёмной курткой и внутри снова неприятно шевелится чувство, слишком похожее на нежность, чтобы его можно было спокойно выносить. У двери тренировочного тира Чонгук останавливается, выбирает нужный ключ и, прежде чем вставить его в замок, косится через плечо. — Последний шанс сбежать. — Поздно, — бормочет Тэхён. — Я уже связался с плохой компанией. — Это ты ещё не видел, как я заставляю соблюдать технику безопасности. Замок поддаётся с сухим щелчком. Тяжёлая дверь открывается внутрь, и их встречает тишина. Внутри прохладно. Ряды стрелковых коридоров тянутся вперёд ровными, безличными линиями. Под потолком висят белые лампы, на полу темнеют следы обуви и резины, дальние мишени кажутся почти игрушечными на этом расстоянии. Воздух пахнет смазкой, пороховой пылью и железом так густо, что это можно было бы попробовать языком. Тэхён останавливается у входа, осматриваясь с чуть насторожённым любопытством. Всё это пространство, до невозможности собранное, функциональное, лишённое лишнего, ощущается слишком чонгуковским. Прямым, опасным, требующим точности. — Ну? — тихо спрашивает Чонгук, закрывая за ними дверь. — Всё ещё хочешь ночевать на диване? Иногда ему лучше не отвечать, что бы не забывался. Он подходит к шкафу у стены, достаёт наушники, защитные очки, кейс и кладёт всё это на ближайший стол. Тэхён, сам того не замечая, залипает на его руках. На том, как уверенно длинные пальцы открывают защёлки, как ладонь ложится на чёрную рукоять, как Чонгук проверяет оружие быстро, почти лениво. — Иди ко мне, — говорит он. Тэхён подходит, Чонгук смотрит на него секунду, потом берёт с края стола очки и сам надевает их на клубничного, придерживая пальцами за дужки. Почти рассеянное касание скользит у виска, поправляет выбившуюся прядь. — Слушай внимательно, клубничный. Один раз объясню по-хорошему. Начнёшь выделываться — вернёмся к груше. — Угрожаешь? — Предупреждаю. Тэхён закатывает глаза, но послушно кивает. Чонгук разворачивает пистолет, показывает ему предохранитель, магазин, положение пальцев, объясняет сухо и точно, без лишнего пафоса, и от этого всё звучит только серьёзнее. — Главное не геройствуй, — произносит он, вкладывая оружие в ладони Тэхёна, но пока не отпуская. — Не дёргай. Не паникуй. Не пытайся выглядеть эффектно. Мне нужен не красивый труп, а живой и вредный ты. — Очень романтично. — Тебе сегодня уже говорили, что ты красивый. Не наглей. Уголок губ Тэхёна всё-таки дёргается. Пистолет в руках ощущается тяжелее, чем он ожидал, Тэ инстинктивно перехватывает рукоять удобнее, и тут же чувствует, как Чонгук встаёт вплотную сзади. Это происходит слишком естественно, чтобы успеть приготовиться. Грудь старшего едва ощутимо касается его спины. Одна рука накрывает его ладони, поправляя хватку, другая ложится на талию не жёстко, но так уверенно, будто это место уже давно ему знакомо. Тэхён замирает, и Чонгук, конечно же, замечает это сразу. — Сосредоточься, — говорит он почти у самого ушка. От этого только хуже! — Я пытаюсь. — Плохо пытаешься. Его пальцы медленно, терпеливо двигают руки Тэхёна чуть выше, ближе, выстраивают линию плеч, поправляют локти. — Ноги на ширине плеч. Не стой так, будто тебя сейчас ветром сдует. Вес распредели ровно. Вот так. Тэхён делает, как сказано, чувствуя себя одновременно раздражённым, глупым и до странного уязвимым. Внутри него всё мешается: усталость после тренировки, остатки вчерашней ссоры, эта ненормальная нежность в раздевалке, знание о скрытой переписке, которую он до сих пор прячет, и Чонгук, стоящий сзади так близко, что тянет внизу живота. — Руки не зажимай, — продолжает Чонгук. — Не вцепляйся в него, как в горло своего бывшего. — У меня нет бывшего. — С таким характером неудивительно. — Мне обидно. Чонгук тихо смеётся. — Вот. Уже лучше. Когда язвишь, ты хотя бы похож на себя. Он чуть наклоняет голову, взглядом проверяя линию его рук, и на секунду их лица оказываются почти на одном уровне. Тэхён косится в сторону и видит только чёткий профиль, тёмные ресницы, знакомую складку у рта, когда тот сосредоточен. — Смотри на мишень, — шепчет Чонгук. Тэхён заставляет себя перевести взгляд вперёд, бумажный силуэт в конце коридора белеет в холодном свете. Первый хлопок разрывает пространство резко, грубо, без всякой красоты. Отдача ощутимо бьёт в руки, и Тэхён невольно дёргается назад, но Чонгук тут же удерживает его корпус, не давая потерять стойку. — Спокойно. Нормально, — произносит он сразу, почти успокаивающе. — Для первого раза нормально. — Нихрена себе нормально, — выдыхает Тэхён, морщась. — Эта штука будто решила мне кисти оторвать. — Я же сказал, не зажимайся. Тэхён поворачивает голову, чтобы возмутиться как следует, и оказывается слишком близко к его лицу, Чонгук смотрит на него спокойно, мать его нежно. — Ещё раз, — произносит он мягче. Второй выстрел выходит лучше. Третий — ещё чище. После четвёртого он уже не морщится так откровенно, только сильнее стискивает зубы, когда звук хлопком проходит сквозь тело. Чонгук каждый раз что-то коротко подсказывает: про запястья, про плечи, про дыхание. Иногда снова ложится ладонью на талию, и Тэ постепенно начинает понимать, что страшно ему не от оружия. Страшно от того, как быстро он привыкает к тому, что Чонгук рядом. Когда серия заканчивается, мишень подтягивается ближе с жужжащим механическим звуком. Тэхён смотрит на бумагу, потом на Чонгука. — Ну? Чонгук медленно поднимает брови, будто нарочно выдерживая паузу. — Жить будешь. — Это всё, что ты можешь сказать? — Для человека, который вчера собирался язвить и обижаться до пенсии, очень даже неплохо. Ты сегодня молодец. Младший опускает взгляд на пистолет в своих руках, потом медленно кладёт его на стол. — В твоей тупой идее со свиданием в тире всё-таки что-то есть. — В моей тупой идее? — Мгм. — А ночью на кровать ты тоже пойдёшь с таким лицом, будто делаешь мне одолжение? Тэхён вскидывает на него взгляд. — Не борзей. — Поздно, — невозмутимо отвечает Чонгук. — Я уже связался с плохой компанией. Впервые за весь этот безумный день Тэхён смеётся по-настоящему, уткнувшись лбом ему в плечо всего на секунду. Чонгуку этого хватает, чтобы замереть и прикрыть глаза. Скорее бы всё это закончилось, чтобы новое могло начаться.