Клубничный

Чонгук перехватывает телефон со стола, смотрит в экран на последнее сообщение, ощущая, как к горлу подступает тошнота. Ярость на Тэ за то, что он вообще всё это устроил, заставляет руки подрагивать, он переводит взгляд на клубничного и просто смотрит, так холодно и строго, что младший впервые уводит глаза куда-то вниз, не выдержав контакта. — Что случилось? — вдруг звучит голос спешно зашедшего в кабинет Юнги. Он ловит взглядом Соён, собираясь ей мимолётно улыбнуться, но атмосфера не позволяет, потому что кадр совсем кинематографичный: клубничный голову опустил и весь бледный, дрожит; Соён стоит рядом и ошарашенно смотрит в экран компьютера, а Чонгук… не Чонгук и вовсе, он сейчас детектив Чон, настолько серьёзный, что даже немного пугает. — Обрисуй ему ситуацию в двух словах, — твёрдо кивает Чонгук Соён, после чего крепче сжимает телефон Тэхёна и пролистывает переписку немного выше. Ему хочется усмехнуться, кинуть что-то язвительное и обидное по поводу того, что Тэ, оказывается, уже несколько дней творит за его спиной такой опасный бред, не удосужившись сказать ни слова, но времени сейчас нет. Чонгук подмечает стиль переписки, вчитывается в её краткое содержание и тяжело вздыхает. — Собирайте группу, выезжайте по адресу немедленно и задерживайте всех поблизости, — чеканит Чон, получая от Юнги, которому девушка уже обрисовала ситуацию, медленный, холодный кивок. — Даже если урода там не будет, всех ко мне в отдел, даже соседей и случайных прохожих. До единого. Проверяйте сразу же ближайшие к местоположению камеры и шевелитесь. Голос его становится громче, Мин уже спешно выходит из кабинета, и они снова остаются втроём. — Соён… — продолжает распоряжаться Чонгук. — Киберотдел на уши, постарайтесь отследить точку, если она вдруг будет двигаться. Вам необходимо пробить все ближайшие к этому IP-адресу сети, смотрите всё, прочешите от истории браузера до личных архивов. Как можно быстрее. — А… вы? — растерянно говорит брюнетка, настороженно переводя глаза на дрожащего Тэ. — Быстрее! — рявкает ей Чонгук, и та всё же выходит из кабинета, приступая к работе. После хлопка двери повисает ледяная тишина. Чон опускает перед Тэхёном телефон и твёрдо говорит: — Отвечай ему. Не подавай виду, что понимаешь, о чём он говорит. Тэ дрожащими руками берёт девайс, кивает, пальцами едва попадает по буквам, печатая с виду вполне спокойное:

[@taekim: в смысле? в чём соврал?]

[@sweetguy: в том, что ты с детективом своим мало общаешься, раз уж пишешь мне прямиком из отдела. я всё вижу. ] [@sweetguy: хорошая идея с фотографией, я научу тебя делать это аккуратнее, когда мы встретимся.] [@sweetguy: а мы встретимся, тэхен, потому что людей, которые мне врут, я терпеть не могу.] [@sweetguy: забавно даже :) я ведь действительно думал, что ты хороший человек. джини расстроился бы, зная, что его младший братишка — жалкий лгун.] — Он… вышел из сети… — добавляет младший, откладывая телефон. Жуткий спазм в животе отдаёт больным выстрелом в виски, Чонгук всё ещё хмуро смотрит на дисплей. — Я хочу свернуть тебе шею, Тэхён, — говорит он твёрдо. — Встань. Иди помогай Соён. — Чонгук, я… — младший поднимается, дрожащей рукой убирает телефон в карман и смотрит в глаза, пытаясь уловить контакт, но брюнет уже слишком ушёл в себя, чтобы хоть как-то его успокоить. Да и успокаивать было бы бестолку: Чонгук злится от одной только мысли о том, что могло бы произойти, если бы Тэ продолжил разбираться во всём самостоятельно, ведь он не раз просил его и объяснял на пальцах, что нельзя так рисковать. Клубничный сам виноват, понимает что доигрался, старшего не послушал и врал в лицо, а теперь страшно и холодно на душе так, что хочется услышать хоть слово спокойное, чтобы брюнет сказал, что они сейчас во всём разберутся и всё будет в порядке. — Выйди из кабинета и иди работать. Если тебе хватило смелости проворачивать всё самостоятельно, должно хватить мозгов довести всё до конца, — холодно проговаривает мужчина, максимально сдерживаясь от грубых слов.

***

Дверь в квартиру выбили со второго удара. Не было ни сирен, ни красивого киношного шума, ни наигранной суеты. Всё произошло быстро, жёстко и почти буднично: группу встретили тёмный коридор и запах старого подъезда, отсыревший бетон глухо отдавал эхом каждый шаг. После короткого кивка Юнги тяжёлая нога бьёт в замок, заставляя металл сухо треснуть. — Полиция! Не двигаться! Первый оперативник пошёл в кухню, второй — в ванную, третий — вглубь квартиры. Юнги шагнул следом, пропуская взглядом всё одновременно: узкая прихожая, чужая обувь, дешёвая вешалка с тёмной курткой, стол у стены, коробка от лапши, мусорный пакет, зашторенное окно. Воздух был спёртый, с примесью лекарств, пота и чего-то химического, въевшегося в ткань обивки и старый линолеум. Здесь явно жили — не нормально, не по-человечески; стены отдавали сыростью, и всё вокруг выглядело слишком правдоподобно для маньячного логова. — Чисто! — донеслось из кухни. — Ванная чисто! Из дальней комнаты, кроме паузы, Юнги не услышал ничего, поэтому двинулся туда сразу, понимая, что там явно не пустота, но и не сопротивление и не чьё-то тело. Комната оказалась маленькой, довольно душной, но при этом значительно светлее в контрасте с остальной квартирой. На столе валялись учебники и недорогой ноутбук, были раскиданы ручки и пенал, волейбольная корзина в углу комнаты была украшена какой-то забавной мальчишеской гирляндой, на полу валялись пара футболок, зарядка от телефона и рюкзак. Подмечая детали, Мин переводит внимание на мальчишку, что сидит на самой кровати, уставившись на детектива. Лет тринадцать, максимум пятнадцать, не старше. Худенький, в школьной форме и с телефоном в руке, ещё даже не успевший переодеться после занятий, он смотрел на людей с оружием так, будто его вытащили из воды и забыли объяснить, как теперь дышать. — На пол! Руки так, чтобы я видел! — рявкнули ему. Он дёрнулся, слишком поздно и слишком неловко, его моментально стянули с кровати. Парень заорал срывающимся голосом, ещё даже не понимая, что именно происходит: — Нет, нет, я ничего не сделал, отпустите, пожалуйста, я ничего не сделал, я не… Наручники щёлкнули резко, его уложили лицом в пол, прижали, проверили руки, карманы, пояс. Мальчик кашлял, вздрагивал всем телом и продолжал повторять одну и ту же фразу уже глуше, как будто от частоты её повторения она могла стать правдой и защитой одновременно: — Я ничего не сделал… я правда ничего не сделал! Юнги подошёл ближе, глянул на него сверху вниз, выдохнул с лёгким раздражением: — Это не наш. Подними его. Парня дёрнули вверх, заставляя сесть. Он щурился, тяжело дыша, и смотрел дико, испуганно совсем. — Имя. — П… п-пак Сонмин, — выдавил он после заминки. Юнги замер на долю секунды. Сонмин. Какой-то школьник явно не стоит за всей этой паутиной, особенно если дёргается так естественно. Скорее всего, Тэхён ошибся, адрес оказался пустышкой, и это просто зря потраченное время. — Кто ещё здесь живёт? — спросил Юнги. Парень моргнул быстро-быстро, губы задрожали. — Никто… иногда брат приходит… — Имя брата. Сонмин будто споткнулся о воздух. Глаза его метнулись на стол, потом на дверь, потом опять вниз. — Пак… Чонын, — тихо выдохнул он. Юнги не сказал ничего, провёл глазами по лицу мальчика, рука потянулась к рации дать отчёт о ложном выезде, но всё же… не зря ведь клубничный сидел там с таким пустым лицом? — Приметы брата? — Ч… что? — Возраст, вес, рост, родинки? Как его узнать? — Хёну тридцать два… он ростом как вы… вес я не знаю и… — Сонмин тихо хлюпнул носом, испуганно перевёл глаза с Юнги на вооружённого сотрудника, потом обратно. — Татуировка ещё на щеке есть… и всё. Детектив Мин молча обвёл взглядом парнишку. — Техника, упаковки, мусор, посуда, входы-выходы. Камеры подъезда и двора срочно. Отпечатки пальцев по всей квартире. Детективу Чону передайте, что Пак Чонын наш… — язык Юнги не поворачивался на грубое, почти просящееся «ублюдок» при мальчишке, который растерянно сидит, даже не зная, кто такой его старший брат. Из коридора уже доносились шаги криминалистов, хруст перчаток, щелчки фотоаппаратов и голоса соседей, которых начали выдёргивать из квартир короткими стуками и отрывистыми командами. Полиция работала быстро, без красивых поз: сотрудники снимали следы у входа, другой уже вытаскивал из мусора смятые чеки и стикеры, третий фотографировал стол с техникой, четвёртый проверял окна и балкон. — Когда он был здесь в последний раз? — продолжил Юнги. — Я не знаю… — Сонмин сглотнул, вжал голову в плечи. — Утром… наверное… когда я был в школе… или, может, днём заходил, потому что он еды мне привёз… — Он часто уходит вот так, ничего не объясняя? Почему не живёт с тобой? — Просто… у хёна есть ещё одна квартира, а в этой остался я, когда родители умерли… Юнги молча кивнул, повернулся к своему человеку из департамента. — Уводите его, — бросил Юнги. Сонмин резко вскинул голову. — Куда? — В отдел. — Я не… я же ничего не сделал… — Замечательно. Тогда бояться нечего. Его подняли на ноги, пока вели к двери, он всё оборачивался через плечо на Мина, не осознавая происходящего. — Но зачем мне в полицию?! Юнги не ответил, детектив уже достал телефон, набирая Чонгуку. — Чон, — сказал он, когда на том конце ответили почти сразу. — Адрес реальный. Но урода тут нет. Есть младший брат. Точку берём полностью, техника у нас, брата везём в отдел. По камерам сейчас будем добирать маршрут, урода зовут Пак Чонын. Пауза на том конце была очень короткой. — Везите, — голос Чонгука прозвучал так холодно, что по нему нельзя было понять почти ничего. — Всё, что есть, сразу сюда.

***

К тому моменту, когда Сонмина завели в Центральный департамент, там уже начался хаос — электрический хаос, который больше напоминал реальную охоту. По этажам быстро расходились люди с папками, распечатками и планшетами, в киберотделе зажглись дополнительные мониторы, кто-то уже разворачивал карту и подтягивал логи, Джихан бил по клавиатуре с такой скоростью, будто от этого зависело, сколько ещё воздуха останется у каждого в этом здании. Из дежурки в оперативный сектор перекинули двоих, в просмотровую потащили жёсткие диски с камер, в соседнем кабинете громко требовали срочную выгрузку всех вызовов такси по району, а в коридоре между всем этим проходил Чонгук — он шёл зверем, метался от киберотдела до своего кабинета. Тэхён сидел рядом с Соён, чувствовал, как у него всё ещё подрагивают пальцы и под лопатками гуляет ледяной пот. Он работал, другого выхода не было, потому что страх, вина и этот чудовищный холод со стороны Чонгука давили так, что легче было смотреть в монитор, чем в его лицо. Лучше бы он на него сорвался, чем смотрел как на совсем пустое место. Соён тихо подвинула к нему второй ноутбук и сказала почти шёпотом: — Дыши. И смотри сюда. Он кивнул, дышать получалось через раз. — Можешь сходить за водой, отдохни хотя бы десять минут, ладно? Не переживай за Чонгука, он тебя любит, — добавила девушка, мягко опуская ладонь на его плечо. Пить действительно хотелось, но не так сильно, как хотелось просто выйти на минуту из этого хаоса и выдохнуть, чтобы голова перестала гудеть от страха. Красноволосый идёт по холлу немного сгорбленно, стараясь особо не смотреть на шумно бегающих вокруг людей. Стоит ли ему переживать, что они все на нервах из-за него? Он подхватывает из автомата бутылку колы, усаживается на первую же скамью, расслабляя плечи. Его глаза скользят по мальчишке, что сидит рядом и ёрзает, нервно разглядывая дверь допросной. — А ты… чего здесь забыл? Подрался с кем-то, что ли? — спрашивает Тэ у Сонмина, до сих пор сидящего в школьной форме, слабо ему улыбнувшись. Тот выглядит совсем потерянным, блестящими глазками-кнопочками хлопает, вот-вот и шмыгать начнёт, испуганный совсем, как брошенный котёнок. — Н-нет, я… — мальчик сбивается на судорожный вдох, пальчиками сжимает штанину на коленке и неуверенно переводит глаза на кабинет Чонгука, в котором идёт допрос, поджимая губки. — Меня привезли… потому что… кажется, что-то случилось с хёном… Тэ наклоняет голову вбок, глаза его становятся шире, он замирает на долю секунды, пытаясь осмыслить эти слова. — С хёном…? — Да, с моим старшим братом… Тэхён медленно кивает, дверь допросной комнаты открывается, и он тут же считывает напряжение в глазах Чонгука, едва ли не закашливаясь от осознания, потому что Чонгук смотрит на мальчишку совсем не по-доброму. Брат. Неужели этот очаровательный, напуганный мальчик — брат… жестокого убийцы? Клубничный вздымает брови, негромко выдыхает и ловит от Чона только лёгкий кивок: мол да, именно то, о чём ты подумал. Сонмина тем временем уводят в отдельную переговорную. В тяжёлую допросную мальчишку не могут усадить, он ребёнок ещё, совсем не понимает ситуации, так ещё и без опекунов, сперва его нужно отвести туда, где можно было хотя бы привести человека в чувство. Ему дали воды, он держал стакан обеими руками, как будто иначе пальцы бы не удержались. Вопросы начали мягко — имя, возраст, документы, место регистрации, кто снимал квартиру, как давно он там, чем занимается брат. От него не ждали признания в убийствах, уже по первым минутам было ясно: парень не знает ничего, что можно красиво и быстро превратить в готовое дело, но он знал главное, что сейчас было почти бесценным: настоящее имя, несколько старых адресов, старую фамилию матери, пару деталей про привычки брата, про то, как тот уходил, как велел ничего не трогать, как запрещал отвечать на его звонки, если тот сам не звонил первым. — Он всегда так скрывался? — спрашивал Юнги, сидя напротив. Сонмин смотрел в стол. — Не скрывался… просто… он не любил, когда его трогают. — Чем он занимался? — Я не знаю. — Врёшь? — Я правда не знаю, — голос у парня ломался на каждом втором слове. — Я знал только, что у него бывают деньги и что лучше не спрашивать… — мальчик шмыгнул, перевёл испуганные глаза с Юнги на брюнета, детектив Чон пугал его куда больше, оно и понятно. — А когда я увижу хёна? — Он бил тебя? — спросил Чонгук резко, почти без перехода. — Нет. В целом мы ладим. Я люблю хёна. Юнги отвёл взгляд в сторону стекла, за которым сидел детский психолог. Глядя на младшего брата Gummy холодно, Чонгук молча поднялся со стула, кидая Юнги спокойное: — Следуй протоколу и держи в курсе. Основную информацию Чон получил, ему было не до жалости и психологии. Ему нужен был Пак Чонын. Живой и невредимый.

***

Камеры были дерьмовые, с серым провалом по теням и пересветом на входе, но этого хватало. Сначала вывели общий коридор, потом лестничную клетку и двор. На экране скакало время, мелькали жильцы, курьер с пакетом, женщина с собакой, подросток на велосипеде. — Стоп, — сказал Чонгук. Кадр откатили назад. Фигура в тёмной куртке, капюшон не надет, шаг быстрый, злой, плечи жёстко собраны. Он выходит из подъезда так резко, будто дверь для него слишком медленная, в одной руке телефон. — Приблизь, — тихо велел Чонгук. Оператор увеличил изображение. Лицо поплыло зерном, потом выровнялось настолько, насколько позволяло качество, и в помещении стало тихо, потому что они увидели его. Обычное лицо, если не знать, что за ним десять лет чужих смертей. Молодое, острое, со злой линией рта, напряжённой шеей, с таким выражением глаз, будто он прямо сейчас мысленно кого-то рвёт. Он даже не прятался, не натянул капюшон, потому что был слишком зол, писал что-то в телефон, не отрываясь, большим пальцем так быстро, будто готов был прожечь экран, может, в тот момент он Тэхёну и писал, когда понял, что в фотографии была ловушка. — Вот ты и поплыл, — без всякой интонации сказал Чонгук. Один из сотрудников подошёл ближе: — На чём он уходит? — Дальше двор. Потом угол. Потом камера на перекрёстке, — отозвался один из техников, перелистывая уже следующую выгрузку. — Поднимаю. Следующая запись показала, как Чонын — теперь у него уже было имя, а значит, он переставал быть просто чудовищем и становился опаснее, резко сворачивает за угол, не прекращая печатать в телефоне, почти врезается в какого-то мужчину, спускается к дороге и буквально через минуту садится в такси. — Номер? — бросил Чонгук. — Пробиваем. — Водителя допросить. На третьей камере стало видно лицо ещё лучше. Там он на секунду поднимает голову от телефона и смотрит вперёд так, что в этом одном кадре уже было достаточно для ориентировки: тёмные волосы, открытый лоб, длинный нос, упрямо собранный подбородок, злосчастные ямочки и татуировка на лице. — Печать немедленно, — отрезал Чонгук. — Всем патрулям. В гражданку и на транспорт. Он говорил быстро, сухо и так точно, будто в голове уже складывал маршрут по кварталам. Подошедший Юнги взял распечатку, бросил взгляд на лицо Чонына и криво выдохнул: — Надеюсь, далеко не уйдёт. Чонгук даже не повернул головы. — Мне плевать, достану. На соседнем мониторе уже прокручивали следующий кусок маршрута. Такси, выход через семь минут. Дальше фигура Чонына на другой улице, уже в кепке, которую он надел по дороге, но поздно. Ещё одна камера. Потом провал, переулок, в котором обзор ломался, и выходили только два сектора, оба без прямого перекрытия. — Он сбросил хвост, — тихо сказал техник. — Пока что, — поправил его Чонгук. За его спиной почти бесшумно возникла Соён. — Мы подняли часть сетей вокруг точки, — сказала она. — Есть ещё два совпадения по устройствам. И второй телефон с квартиры уже пытаемся вскрыть. Там много мусора, но кое-что полезет. Чонгук кивнул, перевёл на неё взгляд: — Тэхён как? Она секунду помолчала, отводя глаза куда-то в сторону и поджимая губы. — Он работает. Мужчина выпрямился, кивнул технику и прошёл по холлу, решив наконец-то всё-таки заглянуть в киберотдел. Тэхён сидел дальше по залу, за своим столом у окна, сгорбившись над ноутбуком так, будто пытался уменьшиться. Лицо у него совсем бледное, пальцы быстрые, слишком напряжённые, взгляд упрямо прикручен к экрану, и он даже сейчас не смотрел в сторону бегающих сотрудников и на самого зашедшего Чонгука. От этого внутри у брюнета рычало, потому что всё сработало. Потому что Тэхён, этот безумный, упрямый, любимый идиот, правда полез туда один, рискуя собой, и добыл то, что не смогли добыть за годы. Имя, лицо и адрес, первый настоящий пролом в броне Gummy. Чонгуку сейчас хотелось одновременно сделать две вещи: встряхнуть его так, чтобы зубы клацнули, и прижать к себе так крепко, чтобы никогда больше не выпускать из поля зрения. Ни одну из них он не сделал, вместо этого сказал только: — Соён. Пусть он проверит все точки, где Чонын мог отсиживаться по цифровым привычкам. Шаблоны, старые входы, общие сети. Всё. — Хорошо. Когда она подошла к Тэхёну и тихо что-то сказала, тот коротко кивнул, даже не поднимая головы, плечи у него на секунду дёрнулись так, будто он заранее ожидал удара — не от неё, от самого Чонгука. Холод между ними теперь ощущался почти физически, Тэхён это считывал так остро, что начинало подташнивать. Он помогал Соён: выдёргивал из логов старые совпадения, отмечал сетевые узлы, сопоставлял время выхода из квартиры с активностью устройств, лез в историю подключений и искал, где ещё могли всплывать похожие маршруты. Пальцы двигались по клавиатуре быстро, привычно, но внутри всё было одним большим комом страха. Из-за Чонгука тоже, ведь сейчас, когда на экране уже было лицо и в соседней комнате младший брат подтвердил имя, когда по коридорам начали носить первые ориентировки с фотографией Пак Чонына, стало слишком очевидно: да, Тэхён сдвинул дело с мёртвой точки, он сделал это так, что Чонгук мог вполне справедливо возненавидеть его за сам способ. За ложь и эгоистичный риск. — Тэ, — тихо позвала Соён. — Хочешь… посмотреть на него? Он вскинул голову, кивнул торопливо и двинулся к монитору. Она повернула к нему экран, на котором был стоп-кадр с камеры. Пак Чонын в пол-оборота, телефон у лица, взгляд вверх, щека с татуировкой напряжена, рот сжат. Тэ замер. — Это он, — одними губами сказал он. — Однозначно… я помню его лицо из клуба… — Да, — отозвалась Соён. Он сглотнул и, к своему стыду, первым делом не принялся изучать лицо убийцы, которого жаждал найти всё это время, а глянул через зал на Чонгука. Тот стоял у доски, быстро отмечая маркером поверх карты предположительные районы местонахождения, отдавал указания сразу двоим и даже не поднял головы, только будто почувствовал этот взгляд, потому что на мгновение остановился, сжал пальцы на маркере крепче, а потом продолжил ещё жёстче, ещё точнее, как если бы работа была единственным, что сейчас удерживало его в вертикальном положении. И, наверное, так и было. В отделе уже печатали ориентировки. На листе под фотографией значилось:

Пак Чонын

Предположительно причастен к серии убийств.

Особо опасен.

При обнаружении — не вступать в контакт самостоятельно.

Немедленно сообщить в полицию.

Тот человек, который ещё час назад сидел в чате, был в городе, словно сорвавшийся с цепи зверь — это чувствовал весь департамент, охота перестала быть абстрактной благодаря появившимся точным данным. Оставалось дожать. Gummy теперь тоже знал, что кто-то подошёл к нему вплотную, и уже догадывался, кто именно. Телефон у Тэхёна завибрировал так резко, что он сперва даже не понял, откуда именно идёт звук. Укол под кожу знакомым сигналом заставил перевести глаза на девайс; он дёрнулся всем телом, пальцы на клавиатуре сбились, и Соён, сидевшая рядом, мгновенно вскинула голову. — Что? — тихо спросила она. На секунду показалось, что в отделе вдруг стало тише. [@sweetguy: ты соврал мне, и я обещаю, что ты пожалеешь.] Тэхён даже не почувствовал, как перестал дышать, он откинул телефон резче, бегло повёл плечом, и Соён увидела всё по лицу ещё до того, как успела что-либо прочитать. Она резко подалась ближе, взглядом выхватила экран и тут же сжала губы в тонкую, побелевшую линию. — Чонгук, — произнесла она негромко, но так, что через общий шум отдела это слово прошло как лезвие. Он оказался рядом почти сразу, как будто и не отходил далеко, телефон из рук девушки взял быстро и жёстко, нижняя челюсть у него напряглась, под кожей выступил мускул. — Когда пришло? — голос прозвучал глухо. — Только что, — выдохнула за Тэхёна Соён. Чонгук поднял глаза на младшего; этот взгляд был, пожалуй, хуже всего. Чистый рабочий холод. — Не отвечай, — сказал он. Тэхён моргнул. — Что? — Не отвечай ему, — повторил Чонгук всё так же ровно. Тэхён замолчал. Соён первой отвела глаза. — Я отдам на трассировку новую сессию, — сказала она, и голос у неё вдруг стал исключительно профессиональным. — Может, он пишет уже с другого устройства, но попробовать стоит. — Давай, — кивнул Чонгук. Она ушла быстро, почти бесшумно, и воздух рядом сразу стал каким-то болезненно пустым. Тэхён знал, что по-хорошему сейчас надо смотреть в экран, работать, продолжать собирать след и не разваливаться на эмоции, но взгляд всё равно тянуло вбок, к Чонгуку, слишком злому. Тот выпрямился, разом отступая от него на ту самую правильную дистанцию, на которой они снова были не двумя людьми, застрявшими друг у друга под кожей, а детективом и свидетелем собственной безумной инициативы. — Продолжай сверять время по камерам, — сказал он. — Чонгук… — Работай, Тэхён. Это было произнесено тихо. По коридорам катились новые ориентировки, Юнги, не снимая куртки, уже сидел над маршрутами и расписывал командам, кто поднимает такси, кто повторно трясёт соседей, кто идёт по старым адресам, которые назвал Сонмин. В просмотровой крутили одно и то же лицо на паузе, приближая кадр и прогоняя его через программы так, словно чёткость можно было выжать из пикселей одной только злостью. Сонмина в это время держали в маленькой комнате на втором этаже. Не в допросной с жёсткой лампой, а в обычной переговорной, потому что парень и так едва держался. По стеклу с той стороны было видно: он сидит сгорбившись, сжимает бумажный стаканчик и смотрит в стол совсем пусто. От него вытащили ещё немного: давний адрес в Инчхоне, прозвище, которым Чонын пользовался дома, вспышки его характера, время, когда он чаще пропадал, и две фотографии на телефоне Сонмина, старые, семейные. На одной Чонын улыбался, на второй, более поздней, уже тот самый подбородок и разрез глаз, который они видели сейчас на камерах.

***

К полуночи отдел уже жил в режиме затяжного нервного бессонья, они прочёсывали город уже четвертый час. Соён сидела рядом с Тэхёном, время от времени отбрасывала волосы со лба и коротко кидала ему задачи, не давая зависнуть: — Проверь ещё раз этот узел. — Сверь по времени такси и новую геометку. — Нет, не это окно, левое. — Хорошо, давай ещё. Она спасала его тем, что не жалела и держала в работе, ни разу не посмотрев на него с сочувствием или осуждением. Около часа ночи они нашли следующий кусок маршрута. Такси, которое подбросило Чонына к станции, камера на углу, где он вышел уже в кепке, потом ещё одна, на которой он заходит в аптеку и через полторы минуты выходит пустым, явно не за покупкой. На записи с перехода он, не убирая телефон, что-то набирает таким бешеным, рваным движением большого пальца, будто реально готов продавить экран. — Он писал в чат, — тихо сказал Тэхён, не отрываясь от кадра. — Кажется, в этот момент. Соён бросила на него быстрый взгляд, коротко кивнула. — Сорвался, — добавил младший, укладывая подбородок на колено. — Да. Тэхён замолчал, потом всё же вновь добавил, не поднимая глаз: — Это из-за меня. Она не ответила сразу, постучала ногтем по столу, глядя на тот же самый кадр. — Это из-за него, ты просто наконец-то вывел его на то, к чему всё и шло. К двум часам ночи отдел начал пустеть рывками. Работа активнее расползлась наружу, группы разъехались по адресам, патрули получили ориентировки, техников оставили добивать носители, а в киберотделе свет по-прежнему резал глаза, делая всех похожими на толпу компьютерных зомби. Соён ушла первой, на соседний этаж, принимать новую выгрузку с телефона из квартиры. Юнги всё ещё мотался между просмотровой и допросными. В зале остались только двое стажёров, тихо спорящих над таблицей, и Тэхён. Клубничный не заметил, в какой момент перестал печатать и просто сидел, уставившись в экран, где уже всё расплывалось от усталости. Он вдруг подметил, что в помещении стало слишком тихо, поднял зелёные глаза неспешно, едва прикоснувшись пальцами к ноющему виску. Чонгук стоял у входа в киберотдел, прислонившись плечом к косяку, наконец-то без рации, и смотрел на него так, что у младшего в один миг пересохло во рту. — Ко мне, — сказал он негромко, и Тэ медленно встал, а стажёры, кажется, сделали вид, что ничего не услышали. Он прошёл за ним через полутёмный коридор, где часть ламп уже выключили на ночной режим. Кабинет Чонгука встретил знакомым запахом бумаги, кофе и чужой злости, которая за эти несколько часов успела впитаться в стены. Дверь за ними закрылась сразу же с щелчком замка. Детектив отошёл к столу, упёрся ладонями в край, устало опустил голову. — Ты хоть понимаешь, что сделал? — голос прозвучал низко и хрипло, будто за весь этот вечер внутри него накопилось слишком много всего, чтобы уже держаться ровно. Тэхён открыл рот, но сказать ничего не вышло. — Я спрашиваю, ты понимаешь? — повторил Чонгук уже жёстче, поворачиваясь и делая шаг вперёд. — Или мне по слогам объяснить, насколько близко ты был к тому, чтобы я сегодня опознавал не только его лицо на ориентировке, но и твоё в морге? — Не надо так, — выдохнул Тэхён. — А как надо? — почти сразу. — Как с тобой ещё говорить, Тэхён? Как? Когда ты смотришь мне в лицо, киваешь, слушаешь, спишь в моей кровати, с утра меня целуешь, а потом идёшь и делаешь вот это? Тэхён отшатнулся бы, наверное, если бы за спиной не стояла дверь. — Я хотел помочь. — Ты хотел помочь? — Чонгук коротко, страшно усмехнулся. — Ты хотел помочь, поэтому сделал из себя наживку и полез к человеку, который десять лет убивает мальчиков с твоим типом лица? От этой фразы стало физически холодно, Тэхён сжал пальцы. — И это сработало. Секунда тишины. Чонгук подошёл вплотную. Лучше бы ударил или схватил, потому что расстояние между ними стало таким маленьким, что Тэхён видел, как у него дрожит жилка на шее от нервов. — Да, — очень тихо сказал Чонгук. — Сработало, поэтому я сейчас ещё стою, а не ломаю здесь мебель от того, как сильно хочу тебя встряхнуть, чтобы мозги у тебя появились. В глазах у него был животный, безумный страх, который с образом детектива и его характером не вязался совсем. Тэ задел Чонгука сильнее, чем ему казалось, сильнее, чем вообще был вправе задевать. — Я не мог больше сидеть и ждать, — сказал он уже тише. — Я правда не мог. Он уходил. Он всё время уходил. И я… Голос предал, пришлось сглотнуть и начать снова. — Я подумал, что если в этот раз тоже ничего не сделать, то он опять растворится. И мы снова будем гоняться за тенью. А я уже не могу. Не могу, понимаешь? — слёзы покатились по его лицу, и он опустил голову, тихо шмыгая. — Я знаю, что поступил как идиот, — продолжил Тэхён, и теперь слова шли рвано, неровно, почти болезненно честно. — Знаю. Но я не мог иначе, я устал. Он сбился, закрыл глаза на секунду и почти шёпотом закончил: — Я испугался, что если опять выберу «потом», то этого «потом» у меня уже не будет. Я хочу, чтобы всё закончилось и чтобы мы могли с тобой просто…быть. Тишина повисла между ними тяжёлая, живая. Чонгук медленно провёл ладонью по лицу. — Я не знаю, что мне с тобой делать, — сказал он наконец, почти глухо. — Что с тем мальчиком? — вдруг неожиданно спросил Тэ, резко переводя тему и заставляя старшего вновь сфокусироваться. — С Сонмином. — Он до сих пор в переговорной, не знаю, куда его деть. Завтра его перевезут из отдела в приют, пока пусть сидит.

***

Тэхён стоял за стеклом и не сразу понял, в какой именно момент перестал видеть перед собой просто чужого мальчишку, потому что взгляд, задержавшись на Сонмине дольше положенного, вдруг уткнулся во что-то до невозможности знакомое и оттого особенно мерзкое, будто в отражение того, от чего он всю жизнь пытался отвести глаза. Внешне между ними не было почти ничего общего: ни лица, ни глаз, ни линии рта, ни этой его упрямой привычки вскидывать подбородок всякий раз, когда страшно до тошноты, — и всё же в том, как Сонмин сжимался внутрь самого себя, как сидел, стараясь не занять лишнего пространства, как извинялся почти за каждый ответ, как вздрагивал от резких голосов и всякий раз непроизвольно косился на дверь, словно до сих пор ждал, что старший брат войдёт без стука и одним только взглядом вернёт ему дыхание, было что-то настолько знакомое, что под рёбрами начинало медленно и тупо ныть. Тэхён слишком хорошо знал этот сорт страха — мелкий, будничный, не годящийся для красивых рассказов о травме, не обставленный громкими словами и эффектными паузами, а вросший в тело, в осанку и голос, в привычку существовать тише, чем ты есть на самом деле. Именно от такого страха учатся сидеть смирно, отвечать коротко, не задавать лишних вопросов, не тянуться руками ни к чему, что тебе не разрешили взять, и превращаются в удобного ребёнка, в выносимого, почти незаметного, в того, кого проще не замечать, чем признать, что он всё это время медленно стирал себя сам. Не получалось просто закрыть на это глаза, даже если это была не его история. Сонмина отвезут в приют, одним днём лишив привычной жизни и опоры под ногами, а там он вырастет таким же несчастным человеком, каким вырос сам клубничный, пугаясь и не принимая простого — любви, дружбы, эмоций. — Не гипнотизируй стекло. Чонгук стоял близко, смотрел хмуро; рубашка на нём уже успела смяться, верхние пуговицы были расстёгнуты, на висках выступила усталость, под глазами залегла жёсткая тень, но лицо по-прежнему держалось в том непроницаемом, сдержанном выражении, которое за последние часы Тэхён успел выучить наизусть. — Я не гипнотизирую, — тихо отозвался он. — Тогда говори, что тебе нужно. И вот это ровное, сухое «что тебе нужно», из которого исчезло всё привычное — и хриплая нежность, и скрытый подтекст, и та бесконечная внутренняя игра, на которой они до сих пор держались даже в самые паршивые дни, ударило неожиданно глубоко, почти поддых, заставив на секунду забыть, как нормально дышать. Тэхён снова посмотрел на Сонмина за стеклом. — Ему нельзя тут оставаться одному до утра. Чонгук молча перевёл взгляд в переговорную, задержал его на мальчишке, потом так же молча вернул обратно. — И? — У него дома документы, зарядка, одежда, учебники и важные для него вещи. — Слова пошли слишком быстро, почти скомканно, и Тэхён сам слышал, как выдаёт себя этим торопливым, неровным ритмом. — Он еле сидит. Если его просто оставить здесь до утра, он сломается окончательно, его за шкирку вкинут в этот приют, толком ничего не объяснив, и он там завоет. Чонгук несколько секунд смотрел на него, не отвечая, и этого короткого молчания хватило, чтобы Тэхён снова почувствовал, насколько они сейчас по разные стороны всего. — У нас охота на Пак Чонына, если ты ещё не забыл, — произнёс он наконец. — Не забыл. — Тогда объясни, с чего именно сейчас тебя так волнует этот мальчик. Тэхён поджал губы, отвёл глаза на Сонмина и уже тише, с ненавистным самому себе надломом, что прорывался наружу только в минуты болезненной честности, сказал: — Потому что он ничего не сделал. Потому что мне… — он сбился, на секунду зажмурился и всё-таки договорил: — потому что мне его жалко, Чонгук. Я тоже так сидел, в таком же участке, после того как нашёл маму. Они ничего не говорили, оставили меня в комнате на несколько часов, а потом увезли в приют и даже… — клубничный тяжело выдыхает. — Даже не дали мне забрать свою любимую футболку, книгу, вообще ничего. В этот момент ты чувствуешь, что тебя просто могут взять и выбросить из привычной жизни, а сделать с этим совсем ничего не можешь. Тот медленно моргнул, будто на секунду устал даже злиться. — Тебе его жалко, — повторил он. — Да. — Прекрасно. Но это не значит, что я отпущу тебя таскаться с ним по адресам в ночь, когда Чонын уже понял, что его прижали из-за тебя. — Я и не прошу меня отпускать. — Тэхён поднял на него взгляд. — Давай… отвезём его домой? Просто взять вещи. Хоть выдохнем нормально… Слова повисли между ними, тяжёлые, неуместно спокойные на фоне общего, рваного ритма отдела. — Ты сейчас серьёзно? — спросил Чонгук. — Да. — После всего, что ты уже натворил сегодня, ты стоишь передо мной и просишь взять тебя с собой ночью по адресу свидетеля, пока мы ищем серийного убийцу? — Я стою перед тобой и прошу не дать этому мальчику развалиться на части, — резко ответил Тэхён, — и не заставлять меня сидеть здесь, смотреть на него и делать вид, будто он просто ещё одна единица в бумагах. У него жизнь ломается прямо сейчас. Чонгук медленно вдохнул. На скуле у него дёрнулся мускул. — Ты невыносимый. — Ты уже говорил. — Тогда запомни получше. — Он бросил короткий взгляд на стекло, после чего с глухим раздражением провёл ладонью по лицу. — Только быстро. Забираем вещи, документы и сразу назад. И ты от меня ни на шаг.

***

Ехали молча. Сонмин сидел сзади — маленький, ссутулившийся, в чужой толстовке, которую ему кто-то сунул в отделе, и обеими руками держал телефон, даже не пытаясь в него смотреть. Дома оставались таблетки от аллергии, паспорт, банковская карта и тёплая куртка. Чон вёл машину слишком ровно, слишком собранно. Даже когда на перекрёстке пришлось резко тормознуть, и Тэхён по инерции качнулся плечом в его сторону, Чонгук лишь молча перехватил руль крепче, словно вообще этого не заметил. За окном город был мокрым, ночным, с размазанными по стеклу фонарями и редкими прохожими, которые после полуночи уже выглядят так, будто принадлежат не этой реальности, а какой-то другой, более блеклой и далёкой. Сонмин один раз тихо спросил, далеко ли ещё. Чонгук ответил коротким «пять минут», и тишина после этого снова сомкнулась над ними плотно, почти осязаемо. — Ты учишься в школе Иль-Нам? — спокойно спросил у мальчика Тэ. Тот смущённо кивнул, почесал красный от слёз нос, пытаясь выглядеть менее растерянно. — Она красивая, я её несколько раз проезжал, — немного тише добавляет Тэ. — Вы… оставите меня дома? — вновь негромко уточняет Сонмин, моргая внимательно и совсем не понимая, как у полицейского могут быть красные волосы. — Нет. Тебе нужно собрать важные вещи и то, что тебе пригодится. Возьми немного одежды, наушники. Придётся остаться в учреждении, пока мы не свяжемся с… — Тэ делает паузу, ловит на себе глаза Чонгука. — С твоим братом. Когда машина свернула во двор старой пятиэтажки, у Тэхёна внутри что-то неприятно сжалось. Дом был тёмный, с облупленной краской у подъезда, тусклой лампочкой над входом и редкими жёлтыми окнами, в которых жизнь теплилась будто сама по себе, не имея никакого отношения к тому, что сейчас должно было случиться здесь. У входа валялась сломанная табуретка, из мусорного бака торчал пакет с апельсиновой кожурой, на мокром асфальте поблёскивала тонкая лужа под старой «кией», и всё вокруг выглядело до отвращения обыкновенно. Это давно перестало быть хорошим знаком. — Сидите, — бросил Чонгук, заглушив мотор. — Я не останусь в машине, — сразу отозвался Тэхён. Он обернулся к нему медленно. Слишком медленно. — Ещё раз. — Я не останусь, — упрямо повторил Тэхён, уже понимая, что нарывается, но не в силах остановиться. На секунду показалось, что Чонгук сейчас всё-таки сорвётся и рявкнет, вместо этого он только коротко, страшно усмехнулся. — Не отходишь от меня. Сонмин — за нами. Ни слова без команды. Если я говорю стоять, вы оба стоите. Если я говорю назад, вы оба идёте назад. Поняли? Сонмин торопливо кивнул. Тэхён тоже, хоть и звучало это откровенным бредом. В тихом ночном районе ничего опасного настолько произойти не может. В подъезде пахло пылью, старым деревом, чужой едой и сыростью. Сонмин дрожащими руками достал ключи. На четвёртом этаже замок двери не сразу поддался, и от этого короткого, глухого скрежета вдоль позвоночника у Тэхёна побежали мурашки. Чонгук стоял чуть сбоку, не слишком вплотную, но так, чтобы держать и дверь, и лестничный пролёт взглядом. Правая ладонь уже лежала ближе к кобуре. Щёлк. Замок подался. Сонмин толкнул дверь и почти сразу замер. В квартире было тихо. Тэхён почувствовал это не умом, а телом, словно в затылок дунуло холодом, словно кто-то невидимый провёл ладонью вдоль спины и убрал её только в последний момент. Чонгук вошёл первым, на кухне горел свет. — Когда вы уходили отсюда с Юнги, свет был включён? — негромко спросил он, не поворачивая головы. Сонмин едва слышно выдохнул у Тэхёна за спиной: — Я не помню… На столе лежали ключи, но не те, что Сонмин только что достал, а другие, чужие. Окно на кухне было приоткрыто, хотя на улице стоял влажный, холодный ноябрь, и в квартиру тянуло свежим воздухом вперемешку с едва уловимым сигаретным дымом. Чонгук остановился. Тэ видел, как в одну секунду меняется в нём всё: шея, плечи, взгляд, сам способ стоять. Живой человек исчезал, и на его месте оставался чистый, безошибочный инстинкт. — Назад, — сказал он очень тихо. Сонмин не понял сразу. — Хён…? — сорвалось у него почти бессознательно, и Тэхён резко схватил его за предплечье. — Тихо, — повторил он уже сам, заталкивая мальчика к стене коридора. И в этот момент где-то снаружи, в подъезде, глухо скрипнула ступенька. Чонгук больше не сказал ни слова, резко вышел из кухни, толкнул дверь на лестничную площадку и замер ровно на секунду. Ниже, на пролёте между третьим и четвёртым этажом, мелькнула спина: куртка, чёрный капюшон сдёрнутый на затылок, высокая быстрая фигура, уже уходящая вниз но ещё не сорвавшаяся в полный бег, будто человек до последнего надеялся уйти тихо. — Стой, сука! — рявкнул Чонгук так, что голос ударился о бетон и разлетелся по всему подъезду. Фигура сорвалась мгновенно. — Блядь, — выдохнул он уже себе и бросился следом. Рация оказалась у него в руке так быстро, словно он выхватил её не пальцами, а нервом. — Южный подъезд! Объект на мне! Перекрыть выход! — чеканил он на ходу, перелетая через ступени. — Мапхо, адрес подтверждён, четвёртый дом, южная лестница! Всех сюда! Он летел вниз почти бесшумно, только подошвы сухо и зло били в бетон. Фигура впереди уже перемахнула через пролёт, с силой задела перила, и рука на мгновение мелькнула в свете тусклой лестничной лампы: длинные пальцы, тёмный рукав, телефон, который он, кажется, так и не успел спрятать в карман. Тэхён успел увидеть только это, когда вылетел на площадку следом, машинально прижимая к себе Сонмина, который уже ничего не понимал и дышал так часто, будто вот-вот захлебнётся собственным воздухом. Ни окликнуть Чонгука, ни остановить его не получалось. Всё происходило быстрее любой мысли. Внизу грохнуло. Чонгук догнал его на втором пролёте, у самого поворота к выходу, впечатал плечом в стену с такой силой, что по подъезду пошёл гулкий, костяной удар. Мужчина дёрнулся, развернулся, пытаясь вырваться, и тогда Тэхён впервые увидел его лицо не через экран.

Пак Чонын.

Живой. Горячий. Злой до помутнения. С теми самыми глазами, которые на записях казались почти пустыми, а вблизи оказались страшно живыми, воспалёнными, чёрными, сорванными. Он был красивым той хищной, неправильной красотой, от которой мутит сильнее, чем от откровенного уродства, потому что именно в ней обычно и прячется всё самое ядовитое. Он успел ударить Чонгука локтем в бок, вывернуться, рвануться ещё на шаг, и в следующую секунду тот сбил его с ног окончательно. Оба рухнули на площадку. Чонгук навалился сверху, впечатал колено ему в спину и с такой яростной, почти чудовищно точной силой заломил руку, что Чонын хрипло выругался сквозь зубы. — Ты настолько безмозглый, что решил сюда вернуться? — прохрипел Чонгук ему почти в ухо, дёргая руку ещё выше. Gummy коротко, грязно усмехнулся, даже уткнутый щекой в пыльный бетон. — А что мне было делать? — голос у него оказался ниже, чем рисовался по переписке, и гораздо гаже. — Было интересно посмотреть, чем он тебя так зацепил… Чонгук дёрнул его сильнее. — Рот. И тогда Чонын, вывернув голову настолько, насколько позволял захват, поднял глаза выше, туда, где на лестнице стояли Тэхён с Сонмином. Улыбка на разбитом рту стала почти ласковой, почти интимной, от чего по коже продрал такой холод, что Тэхён едва не отшатнулся. — Завидно… — прохрипел Пак Чонын. — …что ты поигрался с клубничным мальчиком раньше меня. Время не остановилось. Его просто вырвало из мира вместе с воздухом. Тэхён почувствовал, как Сонмин у него в руках мелко дёрнулся всем телом, как вцепился пальцами в ткань его куртки, как открыл рот и не смог издать ни звука. А потом Чонгук сорвался — совсем без предупреждения и явно без остатка. Первый удар пришёлся Чоныну в лицо с такой силой, что звук вышел тяжёлым, влажным, почти мясным. Голова дёрнулась в сторону, губа лопнула сразу, кровь брызнула на бетон и на костяшки Чонгука, а сам он уже не останавливался. Второй удар вбил челюсть обратно в пол. Третий пришёлся по скуле. Четвёртый куда-то в рот, и от него из горла урода вырвался хриплый, утробный звук, в котором было больше захлёбывающейся боли, чем человеческой речи. Это уже не имело ничего общего ни с захватом, ни с работой, ни с полицией. Это была личная ярость в чистом виде, тёмная, грязная, до предела человеческая, окончательно вырвавшаяся из-под той железной сдержанности, на которой Чонгук держался весь день. — Хён… — сипло выдохнул Сонмин, и Тэхён только сильнее притянул его к себе, ладонью вдавливая себе в грудь, закрывая собой так, будто ещё мог заслонить его от мира. Такого он видеть не должен, ребенок не должен сталкиваться с жестокостью вот так. Но сам клубничный глаз от Чонгука не отвёл. Не смог и не захотел. Чонгук бил молча. Кулак, кровь, хрип, влажный треск разбиваемой губы, резкий удар локтя о бетон, чужая щека, размазанная по пыльному полу, снова кулак. Рация на плече надрывалась короткими, рваными докладами о перекрытом подъезде, где-то снаружи уже грохотали бегущие шаги, но всё это отступило куда-то далеко, потому что в эту секунду для Чонгука больше не существовало ничего, кроме человека под ним, реальной плоти, которая посмела говорить о Тэхёне так, словно он вещь, словно до него можно дотянуться, присвоить, попробовать на вкус, сломать. В его руки наконец-то попался тот, кому смертная казнь оказалась бы слишком удачным и легким подарком. Кровь шла уже не только изо рта. Разбитая бровь, содранная скула, красные брызги на рукаве Чонгука, на бетоне, на чужой шее. Чонын сначала ещё пытался смеяться хрипло, захлёбываясь, будто и в боли хотел оставить за собой последнее слово, потом поперхнулся кровью и перестал. Попробовал закрыться плечом, дёрнулся, получил ещё один удар, сжался, инстинктивно потянулся к чужому запястью и тут же зашипел, когда костяшки Чонгука врезались ему в морду так, что голова глухо стукнулась о пол. Он бил, бил, бил. Разбивал в мясо его лицо, игнорируя хруст носа, бил уже грязно, без прежней точности, срываясь в тупую, чёрную силу; бил в лицо, в челюсть, в скулу, куда придётся, словно хотел стереть это лицо целиком, превратить его в месиво, в котором больше невозможно будет узнать ни усмешку, ни взгляд, ни рот, из которого вылезла эта фраза. Ничего. Тэхён понимал с ужасающей ясностью: Чонгук сейчас ничего не слышит. Ни рации, ни топота по лестнице, ни того, как Сонмин уже всхлипывает, вжатый лицом ему под подбородок. Ярость залила ему глаза до краёв, и это было страшно — так страшно, что в любой другой жизни от такого надо было бы отшатнуться, закричать, рвануться вперёд, вцепиться в него, заставить остановиться, пока всё не зашло слишком далеко. — Я урою тебя, мразь. Тэхён не сдвинулся с места. Только держал Сонмина крепче, почти до боли, чувствуя, как мальчишка дрожит всем телом, и смотрел. Смотрел, не отрываясь. Смотрел, как Чонгук, его Чонгук, превращается во что-то яростное, беспощадное, сорванное с привычной узды, смотрел, как мужчина который ещё несколько часов назад держал себя на ледяной работе, на чётких командах, на сухом, безупречно ровном голосе, теперь голыми руками вбивает чужое лицо в бетон только потому, что услышал одну-единственную фразу про него. Про Тэхёна. Уничтожал его за всё. Подкрепление ворвалось в подъезд резко, с грохотом подошв и криками:

— Чон!

— Отойди!

— Он взят!

— Чонгук!

Юнги появился первым. Схватил его за плечо, рванул назад, попытался оттащить, но Чонгук дёрнулся так, что пришлось подключаться второму оперативнику. Только вдвоём они сумели выдернуть его вверх, отрывая от Gummy. Тот остался лежать на бетонной площадке, тяжело, рвано дыша, в крови, уже без своей мерзкой усмешки, с заломанной за спину рукой и перекошенным от боли лицом, на котором не осталось почти ничего человечески цельного. — Ты охуел?! — рявкнул Юнги ему прямо в лицо, удерживая за плечи. — Тебя с должности снимут за такое! Ты ебнулся?! Чонгук дышал так, будто только что не избивал человека, а вынырнул из-под воды в последнюю секунду. Костяшки у него были разбиты, с пальцев капала кровь, и чужая и своя, а глаза всё ещё оставались тёмными, пустыми от остаточного бешенства, слишком глубокого, чтобы схлынуть сразу. И потом он увидел Тэхёна. Увидел его у стены, с прижатым к груди Сонмином, бледного до прозрачности, с распахнутыми глазами, ошеломлённого, потрясённого, но, это было страшнее всего, не отступившего. Он смотрел, как Чон рушит этого паразита так внимательно, потому что именно этого и ждал последние десять лет жизни. Чонгук дёрнулся к нему почти рефлекторно, но Юнги ещё не отпустил. Где-то сбоку уже щёлкнули наручники на запястьях Чонына, кто-то в рацию докладывал о задержании, кто-то поднимал с пола телефон, спрашивал про медиков, и всё это смешалось в один тугой, гулкий шум, сквозь который Тэхён почти ничего не слышал, только собственный пульс. Перед глазами оставалось одно: Чонгук смотрит на него сквозь кровь, сквозь ярость, сквозь этот страшный, опустошённый после срыва взгляд. Он сдержал своё обещание. Поймал. И в этот момент клубничный любит. Любит его до безумия.