Клубничный

Лестничная клетка ещё долго пахнет кровью, потом и сыростью. Шумные сотрудники снуют мимо в быстром темпе, их рации больно шипят по ушам, Юнги уже поднимает телефон Чонына в пакет, кто-то из подоспевших офицеров вызывает медиков. Тэхён ничего не слышит, его сердце слишком громко бьётся, в глазах начинает густо темнеть, и единственным якорем остаётся Сонмин, что до сих пор мелко дрожит у него в руках, вцепившись в ткань его куртки так, словно, если отпустит, пол под ногами исчезнет окончательно. Мальчика трусит, трусит так же, как и самого клубничного, только состояние у них сейчас абсолютно разное. Сонмин искренне не понимает происходящего, в Чонгуке видит монстра и настоящую угрозу, что без причины так жестоко его старшего избил, а Тэхён же, наоборот, понимает происходящее слишком хорошо, и у него едва получается сдержать ликование. Чонгук стоит в нескольких шагах, его держат уже не так жёстко, Юнги отпускает плечо, что-то зло и быстро бросает прямо в лицо, но Чон не отвечает. Он смотрит только на Тэхёна, игнорируя и мальчишку, и всё происходящее сзади. Его грудь вздымается тяжело и быстро, в глазах столько тьмы, что клубничный отчётливо ощущает табун бегущих мурашек по своей спине, на его костяшках чужая кровь, на скулах остатки ярости, всё ещё слишком живой, не сошедшей, не спрятанной, желваки тяжело играют, и всё лицо у него опустошённое до жути, будто изнутри выжгло всё лишнее и осталось только самое страшное, самое настоящее. Младшему от этого взгляда не страшно, а до жути хорошо, от этих глаз ему впервые за десять лет становится тихо, в голове больше не гудит. Груз жажды мести, желания наконец двинуться вперёд, наконец слетает с его узких плеч, так что даже не верится в реальность происходящего. Хочется проморгаться, ущипнуть себя трижды, лишь бы убедиться, что это не сон, что он не клюнул носом где-то в киберотделе, вновь застряв в вечной, казалось бы, погоне. Поймал. Поймал, мать его. Как самую наитупейшую псину, что максимально бредово вернулась в свою же будку. Неужели десять лет ощущения, что Gummy вечно будет на шаг впереди, закончились так легко и просто? В старом, потёртом подъезде на ржавой лестничной площадке. Не тень, не переписку на сайте знакомств, не очередной липкий след на экране монитора и не очередное мёртвое тело — они поймали именно его, живого и тёплого, дышащего ублюдка, который десять лет подряд ходил по земле так, словно имел на это право, сам выбирал, каким людям будет вершить судьбу. Медики поднимаются на этаж быстро, один присаживается к Чоныну, второй ругается сквозь зубы, разглядывая его лицо: — Детектив Чон… вы совсем… — начинает кто-то из младших врачей, но Юнги одним взглядом затыкает его. Сонмин всхлипывает громче, уже не сдерживаясь, пытается от Тэ отойти, посмотреть, в каком состоянии его брат, но клубничный машинально прижимает ладонь к его затылку, удерживая крепче. — Всё, всё… — шепчет он, сам не зная зачем. — Тихо, малыш. Всё. Хотя никакого «всё» ещё нет. Арест и кровь на бетоне, чужой разбитый нос грубыми кулаками и топчущие площадку подъезда полицейские ботинки ясности не сделают, они мальчика не успокоят, самого Тэ в чувства тоже не приведут. Чонгук медленно подходит к ним только тогда, когда Чонына уже поднимают, он молчит, дыхание возвращает в норму и хрипло указывает кому-то из офицеров: — Сонмина вниз, отвезите к господину Джо, — говорит брюнет, хмуро разглядывая младшего брата убийцы. Сонмин поднимает на него заплаканные глаза и пугается ещё сильнее. Наверное, потому что Чонгук сейчас плохой источник утешения, он пугает, пугает по-настоящему сильно, вызывая дрожь в руках, потому что младший хоть и не отчётливо, благодаря Тэхёну, но видел и однозначно слышал, как Чон обращался к его брату. — Тебя никто не тронет, — тихо добавляет детектив, и подошедшая сотрудница осторожно уводит мальчика вниз, намереваясь как можно скорее успокоить и отвезти к психологу. Объяснить ему прямым текстом будет сложно, но скрывать правду от него нельзя. Пару человек ещё вертятся вокруг площадки, грузят Gummy в машину, усаживая рядом с ним двух вооружённых людей. Проснувшиеся соседи начинают вылезать из квартир, поднимая шум и панику, поэтому детектив тянет красноволосого на себя и выводит на улицу, им обоим необходимо вдохнуть кислорода. Только когда они с Чонгуком остаются у входа в жилой комплекс почти вдвоём, игнорируя торопящихся людей в десятках метров от них, Тэхён наконец делает вдох полной грудью. — Чонгук… — зовёт он тихо, поворачивая голову на мужчину, что молча поднял глаза куда-то в небо. Тот голову поворачивает медленно, смотрит на него сверху вниз долго, так долго, что Тэхён не выдерживает и первым уводит глаза на его разбитые костяшки. — Ты весь дрожишь, — глухо замечает детектив. — А ты весь в крови. — Не в своей. Тэхён моргает, поднимает руку и очень осторожно касается его запястья, оглаживая кожу пальцем. Чонгук на секунду позволяет себе закрыть глаза. — Я убью тебя за эту выходку, — говорит он негромко. — Я знаю. — Нет, не знаешь. — Чёрные глаза открываются снова. — Ты вообще ни черта не понимаешь, клубничный. — Но ты же его поймал. Всё закончилось. У брюнета тоже подрагивают руки, он делает один короткий шаг вперёд и прижимает Тэхёна к себе так резко, что младший даже пошатывается, руками обвивает торс и крепко обнимает в ответ. Чон проводит по спине ладонью быстро и грубо, с нажимом, проверяя, на месте ли его клубничный, не сломался ли. Красноволосый впервые носиком тычется ему куда-то в шею, вздыхает обрывисто и признаётся почти шёпотом. — Я люблю тебя. Ладонь на спине всё так же поглаживает, Чон хмыкает сухо, потому что слова до него не доходят сразу, и молчит. Клубничный поднимает голову, зелёные глаза фокусируются на твёрдом взгляде детектива, и он тянет ещё мягче: — Я тебя люблю, Чонгук. — …Что? — наконец включается детектив, моргая почти по-детски. — Что ты сказал? — уточняет он, хмурясь совсем с непониманием. — Люблю. — Улыбается ему Тэ, пожимая плечами. Искренне, открыто, ярко и честно настолько, что Чон совсем замирает. Может, Gummy и ему успел вколоть дозу наркоты? Потому что эти слова звучат совсем неожиданно и слишком прямо. Куда-то в сердце.

***

Пак Чонын приходит в себя только под вечер следующего дня, ему зашивают бровь, вправляют нос и фиксируют скулу, приводя в чувство перед первым допросом, медбратья игнорируют маты и противные усмешки человека, чьи слова в этом помещении не стоят ни гроша. Ублюдок просит сигарету и адвоката, получает из этого ровным счётом ничего, потому что адвокат, естественно, будет, но уже ничем ему не поможет. Из больницы его перевозят в департамент, благо детектив Мин включился в процесс намного активнее, понимая, что Чонгук за последние сутки потратил слишком много нервных клеток и сейчас ему нужно как минимум по-человечески отоспаться трое суток напролёт. На первом допросе Чонын сначала молчит, он сидит, откинувшись на спинку стула, лицо уже начинает отекать после личного знакомства с детективом Чоном, половина его фраз звучит смазанно, но глаза у него всё такие же злые, внимательные и мерзкие, он получает удовольствие даже сейчас, когда руки в наручниках, лицо разбито и путь наружу уже закрыт окончательно. Чонгука к допросу даже не думали допускать, больше не потому, что он не может, скорее из-за того, что он может, ещё как, поэтому туда идёт Юнги, а за стеклом вместе с ним стоят Соён, Наын, двое из старших лиц полицейского департамента и сам Чон. Тэхён тоже там, хоть и не хотел сначала присутствовать. Их обоих пытались отправить домой, когда они с Чонгуком вернулись в департамент на следующий день с самого утра, в один голос сказав, что отдыхать уже не хочется. Людям из департамента и детектива, и клубничного хотелось напоить чем-нибудь горячим, заставить взять пару выходных дней, но их сон отступил ещё ночью, когда Чонына в наручниках уводили в машину.

***

— Полное имя, дата рождения, адрес перманентного проживания, — сухо говорит Юнги, не сводя с Чонына глаз. — Мне нравится, как вы все на меня смотрите, — говорит он, медленно облизывая разбитую губу. — Как будто я экзотическое животное в клетке. — Ты серийный убийца, — сухо поправляет Юнги. — Это скучная формулировка. — Чонын пожимает плечами, переводит глаза за стекло, позволяя себе улыбнуться, когда взгляд находит клубничного, что разглядывает его лицо внимательно, без лишних эмоций. — Зато точная, — строго добавляет Юнги. — Напоминаю, что, отказываясь сотрудничать со следствием, ты самому себе подписываешь ужесточённый процесс. Чонын только хмыкает. Он не рассказывает ничего сразу, стараясь потянуть время, ведь сам допрос с первых минут перестаёт быть процессом и превращается в ту же самую игру, в которую он играет всю жизнь. Проверка чужих нервов переходит в неторопливое прощупывание слабых мест, когда на очередной вопрос Юнги он поворачивает голову в сторону, кидая взгляд на Соён. — Вы с ней спите, детектив Мин? Вы в этом отделе все друг с другом перетрахаться успели, верно? — хмыкает урод, на что Юнги молча наклоняет голову набок, игнорируя сказанное, он умеет правильно реагировать на провокации. — Полное имя. — Пак Чонын, вам можно просто Чонын, Тэхён привык называть меня Свит. — Тихо смеётся Gummy, вновь поворачивая голову за стекло, ровно в момент, когда Чонгук рыпается с места, но его успевает остановить рука Соён. — Он будет провоцировать. Дыши, — тихо говорит она, на что брюнет только хмуро переводит взгляд на Тэ, убеждаясь в его самочувствии. Чонын страшен не вспышками неконтролируемой ярости, он умеет хорошо состоять в системе, изгибая все правила под себя. Gummy использует каждую паузу и реакцию доказательством собственного превосходства, искренне наслаждаясь раздражением каждого человека в закрытом помещении. Психолог-криминалист замечает это сразу, в её коротких вопросах, которые она вставляет между репликами Юнги, постепенно начинает проступать не оправдательная, а именно диагностическая картина: Чонын не производит впечатления человека, которого несёт аффект, не выглядит тем, кто убивал в приступах неконтролируемой ярости или в состоянии, когда реальность расползается по швам, в нём много внятного интереса к чужому отклику, слишком много эмоционального дефицита, при котором человек не столько не понимает чужую боль, сколько не признаёт за ней самостоятельной ценности, и потому смотрит на страх, доверие, любовь, стыд, ломку, панику и даже предсмертное отчаяние как на любопытные поведенческие реакции, как на материал для наблюдения и доказательство того, что другой человек уже вошёл в поле его власти и теперь будет двигаться по заданной им траектории. Он рано понял простую и эффективную вещь: грубая сила пугает сразу, а мягкость обезоруживает, и если говорить достаточно спокойно, улыбаться правильно и вовремя подсовывать человеку ту версию самого себя, в которую он хочет поверить, можно заставить его открыть дверь, сесть в машину, выпить из твоего стакана, поехать «буквально на десять минут за ветровкой», написать, где он живёт, признаться, что ему страшно, рассказать что-то личное, позволить прикоснуться и остаться рядом. Главная гниль его психологии — это имитация близости, где открытость нужна для последующего осквернения. Когда разговор снова выходит на Сокджина, становится ясно ещё кое-что, не менее важное и более мерзкое: дело не только в том, что тот был первой жертвой, а в том, что Сокджин, по всей вероятности, остался для Чонына тем самым внутренним «первым текстом», с которого началось всё остальное, той точкой, где в его голове окончательно сцепились удовольствие, контроль, чужая беспомощность и ощущение собственной исключительности, а потому любая попытка следствия реконструировать эпизод не просто задевает его самолюбие, а вторгается в область, которую он, видимо, считает почти интимной, принадлежащей только ему; не случайно он заметно меняется именно тогда, когда речь заходит не о фактах смерти как таковой, а о мотивах. — Вы всё время говорите о контроле, — спокойно произносит психолог, не давая ему уйти в красивую, скользкую иронию. — Но вас ведь злило не неповиновение само по себе. Вас злило, что человек оказывался отдельным от вас. Не таким, каким вы его уже придумали. Адвокат тут же подаётся вперёд, поправляет рукав: — Вам не стоит вкладывать в вопрос оценочные конструкции и психологические выводы, не имея на руках завершённой экспертизы. Но Чонын, даже не повернув к нему головы, чуть улыбается, потому что слышит в этом не защиту, а подтверждение собственной значимости: ради него спорят о словах, у него теплеет взгляд, это доставляет ему физическое удовольствие. — Они все сначала делают вид, что особенные, — говорит он наконец, лениво проводя большим пальцем по краю бумажного стакана. — Как будто с ними всё должно быть иначе. Джин-и исключение, потому что он действительно был… неплохим. — Мужчина снова переводит взгляд на Тэ, продолжая свои слова, но клубничный не выдерживает. — Я не могу, Чонгук, — говорит ему младший, на что брюнет выпрямляется в плечах, тут же решая покинуть допросную молча. Позже, когда Соён передаёт очередную папку с восстановленными переписками и схемой его цифровых маршрутов, психолог тихо замечает, что серийность в случае Чонына, вероятнее всего, выросла из невозможности вернуть то первое чувство полностью, потому что первый эпизод, каким бы хаотичным он ни был, дал ему сразу несколько переживаний, которые потом начали сцепляться между собой и требовать повторения: власть над доверившимся человеком, созерцание постепенного распада, ощущение своей безнаказанности, а после ещё и возбуждающее чувство тайны, знания, которое принадлежит только ему одному, и вся последующая серия становится уже не набором убийств, а навязчивой попыткой воспроизвести первоначальный внутренний удар, снова и снова подбираясь к нему через новые лица, и поэтому становясь всё изобретательнее, всё аккуратнее, всё жёстче там, где прежние способы перестают давать нужное ощущение. Наклейки, никнейм, возвращение к могиле Сокджина, манера оставлять след — Чонын так долго оставался неуловим и технически, и психологически, потому что он действовал как голодное животное, что предпочитало внимательную охоту вместо открытого нападения. С ним за день не разберёшься, и впереди их ждут долгие разговоры, но основное в этом то, что они его взяли. Дерьмо находится на своём законном месте.

***

Через трое суток Чоныну официально предъявляют столько эпизодов, что даже половины хватило бы на вечность. О нём начинают говорить все: пресса, другие отделы и старые следователи, чьи проваленные дела вдруг обретают ясность. Выползает слишком много грязи, много тел, о которых в полиции даже не догадывались. Самым обидным фактором оказывается время, которое он успел прожить поверх чужих смертей. Всему нужно устояться, и теперь, пока Тэ перевозит вещи из старой квартиры в дом детектива, а тот хмуро смотрит в пол, пока его отчитывают по протоколу за превышение полномочий при аресте, жизнь начинает медленно меняться. Сонмина принимают в приют спокойно, не особо проявляя сочувствие, но, когда Тэ видит его через неделю, заехав к младшему с полным пакетом сладостей, Сонмин уже не выглядит таким стеклянным, всё ещё тихий и немного дёрганый, но живой. — Мне сказали, — шепчет он, сидя напротив и теребя край рукава, — что вы… помогли с моим переводом сюда… и спасибо, что оставили старую школу. — Не я один помогал, — отвечает Тэхён. — И прекрати обращаться ко мне на вы. Я не старик. Сонмин кивает и долго молчит, всё-таки поднимая блестящие глаза. — Хён… правда такой? Он правда всё это делал, о чём все говорят? Тэхён не отвечает сразу. Не может ответить прямым текстом, потому что больно слишком, отмахнуться тоже никак не выйдет. Можно соврать, сказать что-то мягкое и лёгкое, оставляя Сонмину иллюзию, но он знает, как дорого обходится красивая ложь, которой прикрывают гниль. — Да, — говорит он тихо. — Правда. И тебя это не меняет абсолютно никак, потому что ты остаёшься собой и с этим никак не связан, — добавляет клубничный уже мягче. Сонмин опускает голову, становится немного крохотнее, тихо шмыгая. — Я всё равно его любил, и мне теперь так стыдно за это… У Тэхёна от этих слов неприятно ноет где-то под грудью. — Ты можешь любить его и сейчас… если тебе так проще, Сонмин-а. — Я не могу его любить, потому что знаю, что он сделал… — хмыкает мальчишка, переводя глаза на волосы Тэхёна. Они ему нравятся, цепляют взгляд. — Ты любишь своего старшего брата, а не человека, которого сейчас будут судить. Когда я потерял своего хёна, я не перестал его любить, потому что его больше нет, а просто… сохранил только хорошее в голове, стараясь отпустить, — говорит красноволосый тише, укладывая пакет со сладостями Сонмину на колени. — Это тяжело, страшно и сложно, но, если ты захочешь, то всегда можешь мне позвонить, потому что мне бы хотелось приезжать к тебе и быть человеком, на которого ты мог бы положиться. «Потому что в тот момент, когда я нуждался в таком человеке, рядом никого не оказалось», — уже не договаривает Тэхён, немного неловко поправляя волосы мальчика за ухо и осторожно пожимая плечами. Это самое честное, что можно сказать человеку, у которого только что отняли не просто брата, а всю конструкцию мира, на которой тот держался. — Ты классный, Тэхён-и хён. — Сонмин слабо улыбается, косясь то на пакет, то на красную макушку.

***

На кладбище они приезжают в конце ноября, двадцать девятого числа. С того дня прошло одиннадцать лет, судебный процесс всё ещё идёт, а погода мерзкая, как и положено таким дням, с низким небом и ветром, который лезет под воротник, будто хочет добраться до костей. Тэхён стоит перед двумя надгробиями и долго ничего не говорит. Чон не лезет, он молча остался у проходной тропинки, лишь наблюдая со стороны. Тэхён опускается на корточки перед могилой брата. Кончиками пальцев касается холодного камня, на котором давно уже нет никакой яркой наклейки и грязной метки. У него в горле встаёт ком, но впервые не такой как раньше. — Привет, хён, — говорит он тихо. Голос сперва дрожит, потом выравнивается. — Долго шёл, да? Тэ сглатывает. — Я поймал его. Ну… не я, если честно. Мы. Но если без красивых формулировок, это Чонгук. Он его поймал… и разбил ему лицо, — на губах мелькает слабая, почти неверящая улыбка. — Тебе бы понравилось. Ветер шевелит красные пряди, лезет в глаза, Тэхён переводит взгляд на второе надгробие. — Мам, прости, что так долго. И тут слёзы всё-таки срываются, он не пытается их сдержать, клубничный впервые плачет на их могилах, наконец-то ощущая, как его отпускает чувство вины за тот день, когда он прикрыл брата перед мамой за килограмм конфет, за всё то время, когда он жил каждый день, желая просто отомстить, а потом исчезнуть куда-то туда же, откуда на него наверняка сейчас смотрят и мама, и любимый брат. — Это был не я, — шепчет он, глядя в камень. Лицо вытирает, размазывая мокрые дорожки по щекам, прикладывает к надгробиям цветы и переводит глаза в небо, глубоко вздыхая. Теперь он может жить. Теперь он может позволить себе счастье, потому что именно счастья родные для него и хотели. — Поедем домой? — шепчет Чонгук, когда он возвращается обратно, тут же прячась от холодного ветра у него в руках.

***

1 марта.

Наши дни.

Весна приходит в Сеул не сразу, утром ещё холодно, а днём воздух уже пахнет цветением и чем-то новым, под окнами разрастается городская грязь, а на ветках деревьев вдруг появляются слишком нежные, почти нелепые почки. Тэхён больше не вздрагивает от каждого незнакомого уведомления и не проверяет по три раза дверной замок, потому что сухая строчка судьи отдаёт в голове спокойствием.

Пожизненный срок без права на условно-досрочное освобождение в строгом режиме заключения.

Сонмин по привычке уже кидает короткие и неуклюжие сообщения, спрашивает, как включить что-то на новом ноутбуке и жалуется на отвратительный суп в центральной кафешке, а сегодня с утра вообще скидывает фотографию тетради с самодовольной подписью: [@sonminie: у меня по математике 96 баллов! с тебя билеты в кино, с чонгуки-хёна попкорн, вы ведь приедете на выходных??] Тэхён смотрит на это сообщение минуту, потом пересылает его Соён без особых комментариев. [@sojong: он умница!!! возьмите и нас с юн-и в кино, потому что на работе настолько нечего делать, что он убеждает меня завести ребёнка и уволиться!!! >:(] Тэхён закатывает глаза, улыбается так, что щёки начинают болеть. — Меня бесит, когда ты улыбаешься телефону больше, чем мне, — недовольно кряхтит старший, заваливаясь в комнату с большой дырявой коробкой в руках. — Это что ещё такое?.. — спрашивает Тэ озадаченно, откладывая телефон подальше и двигаясь ближе к мужчине. — Открывай. — Там бомба, что ли? Я ведь отправил тебя за молоком… — Молоко я забыл купить, а посылку привезли вовремя. Ну давай, клубничный, иначе он там задохнётся! — нетерпеливо говорит Чонгук, кивая на коробку и загадочно улыбаясь. Тэ открывает её аккуратно. — Какого…?! Белый комок шерсти, у которого уши слишком большие для его мордашки, радостно виляет пушистым хвостом, громко мяукая и вываливаясь на их постель. Глаза у красноволосого такие большие и удивлённые, что Чон не сдерживает тихого смеха. — Чонгук? — Мгм? — Ты ебнулся? Откуда у нас кот в квартире?.. — Потому что ты в детстве хотел кота, — абсолютно серьёзно отвечает он, не отрывая глаз. — И потому что наступила весна, значит, пора что-то менять. Хочешь, волосы тебе перекрасим? — Ты… ебанутый, — тихо выдыхает он. — Не спорю. — Ты серьёзно привёз мне кота без предупреждения? — Я не тебе. Нам. — Чонгук наконец тянется рукой к пушистому недоразумению, которое тут же радостно тычется носиком ему в ладонь. Тэхён хочет возмутиться, привычно начать любимую шарманку о том, что так не делается, что сначала обсуждают, что это огромная ответственность, что Чонгук невозможный, самовольный, несносный, психически нестабильный детектив с пиздец какими проблемами с границами. Но… это ведь сами знаете кто, а сами знаете кто ещё и любимый настолько, что на губы ползёт только удивлённая улыбка. Тэхён берёт котёнка на руки, тот тёплый, пахнет молоком, улицей и каким-то смешным хаосом. — И как его зовут? — спрашивает он, прижимая пушистого к груди. Чонгук лениво тянется ближе, касается губами его виска, аккуратно целует ещё и в щёчку. — Придумай. Тэхён смотрит на котёнка, тот смотрит в ответ круглыми, честными глазами. — Ты у меня клубничный, потому что красный, — бормочет Чонгук, наблюдая за его лицом. — А он тогда… пусть будет молочный. — Молочный звучит бредово. — А клубничный звучит особо разумно? Не ломайся. — Нет, — фыркает Тэхён и после короткой паузы тихо добавляет: — Пусть будет Сандэй. — Воскресенье? Ты давно англичанин? — Чонгук выгибает бровь. — Мгмм, у меня в детстве были хорошие воскресенья. Хочу опять. — Будут. Сандэй так Сандэй, я всё равно собираюсь называть его молочным. В это воскресенье поедем за переноской, чтобы ты похвастался Сонмину, кроха. Тэ глаз отвести от котёнка не может, к груди пушистого прижимает и тянется ближе к старшему, целуя куда-то между носом и губами. — Ты невыносимый! — Говорит он, всё ещё улыбаясь. — Я люблю тебя, детектив Чон. — И я люблю тебя, клубничный. За окном шумит город, на кухне надо заварить кофе и снова спорить о завтраке, пока старший будет разбирать пакет из зоомагазина, негромко матерясь на инструкцию по сбору кошачьей когтеточки. Начинается новый день, но это уже не страшит как раньше, потому что дальше у них целая жизнь.