Мы, в Бруклине

Бруклинский февраль выл голодным псом, швыряя в окна колючую ледяную крупу. Кот ненавидел это время года. Февраль пах сыростью, дешевым бензином и предчувствием конца. Именно в такой же серый, выцветший месяц десять лет назад из их квартиры вынесли маленькое тело его сестры, накрытое простыней. ГКМП — аббревиатура, которая выжгла на сердце Константина Чернова клеймо. Он видел, как она угасала: сначала перестала бегать, потом смеяться, а под конец — просто дышать. Теперь этот кошмар повторялся в цвете, с лицом Тяпы. Кот рисковал. Он лез в самое пекло, работая на износ. Пока Тяпа думал, что Константин просто гуляет с пацанами, тот вместе с Максом вскрывал тачки в Квинсе или перевозил в сумке вонючую «дурь» через мост, сжимая в кармане рукоять ножа. Деньги капали — по сотне, по две, по пятьсот баксов за ходку. Кот прятал их в дыре под половицей в своей комнате, считая каждую бумажку ночью. Но цифры в медицинских брошюрах отца Тяпы были шестизначными. Это было похоже на попытку вычерпать океан дырявой ложкой, но Кот не умел сдаваться. Он грыз этот город зубами, чтобы купить Тяпе лишний месяц, неделю, час. Сначала Валентин был для него лишь тенью сестры, болезненным напоминанием о том, что он не смог спасти. Потом его образ просто грел душу, следом источником улыбки. Но после той новогодней ночи, после того украденного, горького поцелуя всё изменилось. Кот полюбил. Искренне, до ломоты в костях, так, как любят только в последний раз. Он боялся этого чувства. Боялся, что его грубая, уличная любовь сломает хрупкую дружбу, которая была для Тяпы единственной опорой. А Тяпа... Тяпа кажется всё понимал. Он сам делал робкие, почти невесомые жесты: касался руки Кота, когда они сидели на кровати, прижимался плечом, когда сердце начинало «спотыкаться», заставляя обоих замирать. Эти моменты были пропитаны тишиной и страхом — оба знали, что ходят по тонкому льду. Макс Морозов долго присматривался. Он видел, как Кот «поплыл», видел, как его лучший боец превращается в "ухажера". Но вместо того, чтобы высмеять, Макс неожиданно вписался в их странный круг. В конце февраля он настырно напросился в гости. Они зашли через дверь, как нормальные люди. Отец Тяпы, Петр Иванович, встретил их с нескрываемой радостью. Он выглядел ужасно: заросший щетиной, с красными от недосыпа глазами, он почти жил в своей клинике. Но вид «друзей» сына придал ему сил. — Проходите, пацаны, проходите! — суетился он, расставляя на столе тарелки с какими-то закусками. — Валя, гляди, гости! Я тут... новый телевизор раздобыл, и вот, — он с гордостью вытащил из коробки подержанную игровую приставку. — Будете в футбол резаться. Отец старался. Он пытался восполнить свое отсутствие вещами, не понимая, что Тяпе нужны были не приставки, а его присутствие. Макс быстро освоился. Он начал заходить всё чаще, притащил старый магнитофон, из которого теперь вечно орал Русский рок или американский рэп, купил три рации, чтобы они могли связываться ночью. — Слышь, Кот, — орал Макс в рацию, сидя у себя дома в двух кварталах, — прием, мать твою! Скажи Тяпе, чтоб не смел дохнуть, завтра за доставкой пиццы идем, я проставился! *** 23 февраля Кот по привычке залез через окно. В комнате было темно, только тускло светился экран приставки. Тяпа сидел на кровати, вертя в руках маленькую коробочку. — С праздником, защитник, — тихо сказал Валентин, вставая рядом и протягивая подарок. Кот открыл коробку. Внутри на потертой цепочке лежал серебряный кулон — тяжелый армейский жетон с гравировкой. — Это Сереги было... брата моего, — спокойно, без тени слез произнес Тяпа. — Скоро он и мне уже не нужен будет. А тебе... пусть останется. Как память обо мне. Чтобы не забыл, как мы тут в Бруклине в «призраков» играли. — Заткнись, — Кот почувствовал, как к горлу подкатывает ярость, смешанная с невыносимой болью. — Слышишь, блять? Заткнись со своей памятью! Ты никуда не уходишь, ясно тебе? Я этот жетон на тебя обратно надену, когда мы отсюда свалим! Он хотел сорваться на крик, хотел перевернуть этот чертов стул, но Тяпа вдруг подался вперед. Его бледное лицо оказалось совсем рядом. Мальчик осторожно притянув к себе лицо друга, мягко, почти невесомо коснулся губами щеки Кота. Это был не просто жест. Это было признание. Короткое, честное, от которого у Кота перехватило дыхание. Он замер, прижав ладонь к щеке, чувствуя, как лицо заливает краска. В груди всё перевернулось. И тут же Тяпа охнул, хватаясь за левую сторону груди. Лицо его мгновенно исказилось, он начал оседать на стол, ловя ртом воздух. — Тяпа! Сука... опять! — Кот подхватил его, прижимая к себе. — Дыши, слышишь? Дыши вместе со мной! Раз-два... В этот момент рама окна с грохотом взлетела вверх. — Салют, бандиты! — в комнату завалился Макс, гремя пакетом с банками пива. — С 23 февраля, бич! Че вы тут... Оу. Макс замер, увидев Кота, который судорожно растирал грудь полуобморочного Тяпы. Улыбка мгновенно сползла с лица Морозова. — Опять накрыло? — Макс отшвырнул пакет и подошел ближе, его голос стал непривычно серьезным. — Помочь? — Отойди, — прохрипел Кот, не отрываясь от Тяпы. — Ему просто надо сесть. Через десять минут приступ отпустил. Тяпа, всё еще бледный, но уже способный улыбаться, сидел в кровати, обложенный подушками. Макс, чтобы разрядить обстановку, включил телек и взялся за джойстик. — Ща я вас в «Фифу» раскатаю, инвалиды, — буркнул Макс, хотя его рука на джойстике заметно подрагивала. До поздней ночи они сидели втроем. Макс ругался матом на экранных футболистов, вскрывал банки с дешевым пивом и травил анекдоты про Брайтон, стараясь не смотреть на кровать. Кот и Тяпа сидели плечом к плечу под одним пледом. Под покровом темноты их пальцы сплелись — крепко, до хруста в суставах. Кот чувствовал каждый удар сердца Валентина через его ладонь. — Ты выкоропкаешься, мелкий, — прошептал Кот так тихо, что Макс не услышал. — Слышишь? И я буду рядом. Тяпа ничего не ответил, лишь крепче сжал его пальцы, кладя голову на плечо. В этот вечер они не говорили о любви — они ею дышали.