Хищник и его добыча

Вторник стал днем триумфа.

«Изгои» разгромили «Академию Вудбридж» со счетом 6:2. Это был не просто выигрыш — это была казнь. Поле превратилось в сцену для идеально отлаженного убийства, где Уэнсдей Аддамс выступала дирижером, а Энид Синклер — палачом.

Три гола из шести принадлежали «тройке». Первый — после идеальной диагонали от Уэнсдей, когда Энид вышла один на один с вратарем и просто перебросила её, словно та была статистом. Второй — после углового, где Энид выпрыгнула выше всех и вогнала мяч головой в девятку с такой силой, что вратарь даже не дернулся. Третий — после сольного прохода, когда Энид прошла сквозь четверых защитников, как раскаленный нож сквозь масло, и пробила с линии штрафной в нижний угол. После третьего гола Энид не сдержалась. Она замерла на секунду, глядя на трибуны, где горстка болельщиков скандировала её имя, и что-то мелькнуло на её лице. Не улыбка. Что-то более темное, более голодное. Она подняла руку вверх, сжала кулак и медленно опустила его к земле, словно прибивая невидимого врага. Уэнсдей наблюдала за этим с центра поля. В её груди пульсировало странное чувство — смесь удовлетворения от хорошо проделанной работы и чего-то еще, что она отказывалась анализировать. После финального свистка команда взорвалась. Объятия, крики, вода из бутылок, выплеснутая в воздух. Энид оказалась в центре этой заварушки, и Йоко обнимала её так крепко, что, казалось, пыталась задушить. Энид не сопротивлялась. Она даже, кажется, улыбнулась — быстро, уголками губ, но это было больше, чем Уэнсдей видела за последние два месяца. Уэнсдей стояла в стороне. К ней никто не кидался. Команда знала: капитан не любит прикосновений. Бьянка просто кивнула ей с другого конца поля, и этого было достаточно. — Отличная игра, капитан, — сказал тренер Нортон, подходя к ней. — Твоя связка с Синклер — это нечто. — Синклер хорошо исполняет свою работу, — ответила Уэнсдей. — Я всего лишь доставляю ей мяч. Она сказала это так, словно речь шла о доставке почты. --- В раздевалке царило оживление. Энид сняла бутсы и теперь сидела на скамейке, перематывая голени. Йоко плюхнулась рядом. — Синклер, ты сегодня монстр! — воскликнула она, пихая Энид локтем. — Три гола! Ты видела лицо их вратаря после третьего? Она выглядела так, будто хочет подать на тебя в суд! — У нее была плохая позиция, — равнодушно ответила Энид. — Она вышла слишком рано. — О да, это ты виновата, что она вышла слишком рано! — Йоко закатила глаза. — Ладно, слушайте все! Сегодня вечеринка у меня. Родители уехали на неделю, дом в нашем распоряжении. Явка обязательна. Команда загудела. Кто-то спросил про алкоголь, кто-то про музыку. Йоко только усмехнулась. — Будет всё. Даже слишком много. — Я пас, — коротко бросила Уэнсдей, застегивая сумку. Тишина повисла мгновенно. Йоко посмотрела на Бьянку, Бьянка — на Йоко. Энид даже не подняла головы. — Капитан, — Бьянка подошла к Уэнсдей, понизив голос. — Ты должна прийти. — Я никому ничего не должна. — Присутствие капитана усилит дух команды, — Бьянка говорила мягко, но настойчиво. — Мы разгромили их. Это наш сезон. Если ты не придешь, это будет выглядеть так, будто тебе плевать. — Мне и плевать. — Уэнсдей. Это было редкое обращение по имени. Уэнсдей подняла глаза. Бьянка смотрела на неё с выражением, которое трудно было назвать сочувствием, но что-то близкое к пониманию. — Приди, — сказала она. — Хотя бы на час. Посиди в углу, попей свой сок, проклинай всех мысленно. Но будь там. Для них. Уэнсдей перевела взгляд на команду. Девушки смотрели на неё с надеждой. Даже Энид — нет, Энид по-прежнему смотрела в пол, наматывая бинт на руку. Но в её плечах было напряжение. — Один час, — сказала Уэнсдей. — И я не обещаю, что буду развлекать кого-либо. Йоко просияла. — Да ладно, капитан, мы тебя и не просим развлекать. Просто будь там. --- Дом Йоко оказался именно таким, как Уэнсдей и предполагала: просторным, безвкусным и кричаще дорогим. Белые стены, панорамные окна, мебель, которая стоила больше, чем год обучения в Неверморе. Сейчас всё это было залито приглушенным светом и наполнено музыкой, от которой у Уэнсдей заныли зубы. Она вошла незаметно, как тень. Черная водолазка, черные брюки, черные ботинки — она сливалась с темнотой прихожей. В гостиной уже было человек пятнадцать — команда плюс несколько приглашенных. Кто-то танцевал, кто-то сидел на диванах, почти у всех в руках были пластиковые стаканчики. Уэнсдей сразу направилась к стойке с напитками, игнорируя оклики. Йоко явно постаралась: виски, водка, текила, несколько видов пива. И, к её удивлению, в углу стоял графин с чем-то темным, похожим на гранатовый сок. Она налила себе полный стакан. Терпкий, кисловатый вкус оказался приятной неожиданностью. Уэнсдей сделала глоток и развернулась, собираясь найти самый темный угол и провести там обещанный час в созерцательном унынии. И тут она её увидела. Энид сидела на большом угловом диване, откинувшись на спинку. Её формальная блондинистая голова была слегка взъерошена, глаза прищурены, и в них явно читалось то самое состояние, которое обычные люди называют «хорошо приняла на грудь». На ней была простая серая футболка с коротким рукавом, открывающая руки, покрытые едва заметными белыми шрамами — не такими глубокими, как на лице, но их было много. Слишком много для шестнадцатилетней девушки. Но не это заставило пальцы Уэнсдей сжать стакан с такой силой, что побелели костяшки. Рядом с Энид сидела девушка. Брюнетка, с длинными вьющимися волосами и ярко-зелеными глазами, которые сейчас смотрели на Энид с откровенным интересом. Она сидела слишком близко. Её колено касалось колена Энид. Одна рука брюнетки лежала на спинке дивана за спиной Энид, пальцы почти касались её плеча. Энид что-то говорила, и брюнетка смеялась — низко, гортанно, наклоняясь к ней так, что её волосы почти касались лица Энид. Уэнсдей застыла. В её голове произошло короткое замыкание, которое она не могла объяснить. Она не ревновала. Конечно, нет. Ревность — это низменное чувство, недостойное Аддамс. Ей просто было… интересно. Да. Интересно, почему Энид, которая избегала её два месяца, позволяет какой-то незнакомке тереться о своём плече. Она сделала шаг в их сторону. Потом второй. И тут Энид подняла глаза. Их взгляды встретились. Уэнсдей ожидала увидеть привычное безразличие. Или даже раздражение. Но в глазах Энид было что-то другое. На секунду — всего на секунду — в них мелькнул испуг. Самый настоящий, животный испуг. Как у зверя, который услышал шаги охотника. А потом на лицо Энид наползла кривая, пьяная усмешка. — О, капитан, мой капитан, — протянула она, откидываясь на спинку дивана и жестом показывая брюнетке, что та может подождать. Голос Энид был низким, хриплым, в нём явственно чувствовались нотки алкоголя. — Не ожидала увидеть тебя здесь. Думала, ты предпочитаешь проводить вечера в компании скелетов и ядовитых пауков. Брюнетка посмотрела на Уэнсдей с любопытством, но Энид положила руку ей на колено — жест, который был одновременно и собственническим, и предупреждающим. Уэнсдей остановилась в паре метров от дивана. Она держала стакан с гранатовым соком так, будто это было оружие. — Меня уговорили, — ответила она, не глядя на брюнетку. — Бьянка решила, что мое присутствие усилит дух команды. — И как, усиливает? — Энид склонила голову набок, и в этом движении было что-то хищное, пьяное, опасное. — Сомневаюсь. Но обещание есть обещание. — О, ты и обещания выполняешь? — Энид усмехнулась. — А я думала, для тебя все обещания — это просто инструменты манипуляции. — Ты слишком много думаешь для человека, который едва держится на диване. Брюнетка тихо рассмеялась, и Энид перевела на неё взгляд. Её пальцы сжались на колене девушки чуть сильнее. — Эни — промурлыкала брюнетка, наклоняясь к уху Энид. — Ты не представишь меня своей подруге? Уэнсдей заметила, как дёрнулась щека Энид при слове «подруга». — Это не подруга, — сказала Энид, не сводя глаз с Уэнсдей. — Это мой капитан. Уэнсдей Аддамс. А это… — она запнулась, словно забыла имя, — это… — Лейла, — подсказала брюнетка, протягивая руку Уэнсдей. — Я учусь на художественном отделении. Уэнсдей не взяла руку. Она смотрела на Энид. — Рада знакомству, — сказала она ровным, ничего не выражающим голосом. — Не знала, что Синклер заводит знакомства на вечеринках. — А что, — Энид подалась вперед, и её лицо оказалось совсем близко. От неё пахло алкоголем, табаком и чем-то еще — чем-то острым, диким. — Ты ревнуешь, Аддамс? Слово повисло в воздухе. Уэнсдей почувствовала, как её пальцы сжимают стакан так сильно, что он может треснуть. — Ревность — это эмоция, основанная на страхе потери, — ответила она, чеканя каждое слово. — Чтобы бояться потерять, нужно сначала иметь. А у меня нет ничего, что я могла бы потерять в этом разговоре. Лейла переводила взгляд с одной на другую, и на её лице появилось понимающее выражение. Она мягко убрала руку Энид со своего колена. — Энид, я, наверное, пойду возьму напитки, — сказала она, поднимаясь. — Вы, кажется, хотите поговорить. — Нет, — сказала Энид слишком резко. Она схватила Лейлу за запястье. — Останься. — Эни… — Я сказала, останься. В её голосе прозвучала сталь. Лейла вздрогнула, но села обратно. Энид тут же отпустила её руку и снова откинулась на спинку, но её поза стала напряженной. Уэнсдей смотрела на это представление с растущим холодом внутри. — Ты пьяная, — констатировала она. — Проницательность, — Энид усмехнулась, но усмешка вышла кривой. — Мы празднуем победу. Я забила три гола. Имею право. — Имеешь. Но твоя форма завтра утром будет страдать. — О, боже, — Энид запрокинула голову и рассмеялась — громко, неестественно. — Ты даже здесь не можешь выключить режим капитана? Расслабься, Аддамс. Мы не на поле. Здесь твои правила не работают. — Алкоголь — это яд. — А ты у нас специалист по ядам? — Энид подалась вперед, и на этот раз она была совсем близко. Уэнсдей видела расширенные зрачки, блестящие от выпитого, видела, как бьется жилка на её шее. — Да, я пью. Да, я курю. Да, я изменилась. И знаешь что? Мне плевать, что ты об этом думаешь. — Если бы тебе было плевать, ты бы не пыталась меня убедить, — спокойно ответила Уэнсдей. Энид замерла. Её лицо на секунду стало совершенно пустым, а потом на нем появилось выражение, которого Уэнсдей не видела ни разу за эти два месяца. Боль. Настоящая, незащищенная боль. — Ты невыносима, — прошептала Энид. — Ты просто… невыносима. Она схватила свой стакан и залпом допила остатки. Лейла рядом с ней выглядела так, будто хотела провалиться сквозь землю. — Энид, — Уэнсдей сделала шаг вперед, сама не зная зачем. — Может быть, тебе стоит… — Не смей, — оборвала её Энид, поднимаясь. Она покачнулась, но устояла. — Не смей притворяться, что тебе не всё равно. Мы не друзья. Ты сама это сказала. — Я сказала, что не предлагала дружбу. — О, какая разница! — Энид взмахнула рукой, и стакан вылетел из её пальцев, разбившись об пол. Несколько человек обернулись. Йоко, которая была в другом конце комнаты, начала пробираться к ним. — Ты хочешь знать, что со мной случилось, да? Хочешь залезть ко мне в голову, разобрать по косточкам, добавить в свою коллекцию? — Энид, — Лейла встала, пытаясь коснуться её руки. — Успокойся. — Не трогай меня! — Энид отшатнулась так резко, что чуть не упала. В её глазах мелькнуло что-то дикое, нечеловеческое. Зрачки расширились, и на секунду Уэнсдей показалось, что она видит в них отблеск золота. А потом Энид посмотрела прямо на неё. И в этом взгляде было всё — ненависть, боль, отчаяние и что-то еще, что Уэнсдей не могла определить. — Знаешь, что самое смешное? — голос Энид стал тихим, почти ласковым. Она снова была опасна. — Ты права. Я пью, я курю, я изменилась. Я больше не та дурочка, которая бегала за тобой и умоляла посмотреть на неё. Я стала сильнее. Я стала опаснее. И знаешь почему? Уэнсдей молчала. Вокруг них образовалось пустое пространство. Все смотрели. — Потому что я умерла, — сказала Энид. — Два года назад. Я умерла, и меня похоронили. А то, что вернулось — это не я. Это то, что выжило. Тишина стала абсолютной. Даже музыка, казалось, стихла. Уэнсдей смотрела в глаза Энид и видела там бездну. Бездну, которую она хотела исследовать. Бездну, которая манила её, как падаль манит стервятника. — Ты не умерла, — сказала Уэнсдей. — У мертвых не бывает пульса. — Откуда ты знаешь, какой у меня пульс? — прошептала Энид. — Я чувствовала его. На трибуне. Когда касалась твоего лица. Воздух между ними загустел. Энид смотрела на Уэнсдей так, будто видела её впервые. Или, наоборот, будто узнавала ту, которую потеряла. — Вы как-то странно отмечаете победу, — раздался голос Бьянки. Она появилась рядом с ними, и в её тоне слышалось предостережение. — Энид, может, выпьешь воды? — Я пойду, — сказала Энид, не сводя глаз с Уэнсдей. — Я… мне нужно выйти. Она развернулась и направилась к выходу, расталкивая плечом застывших гостей. Её походка была неустойчивой, но быстрой. — Энид, — окликнула Йоко, но Энид уже исчезла за дверью. Наступила неловкая пауза. Лейла, брюнетка, смотрела на Уэнсдей с выражением, которое трудно было прочитать. — Ты, — сказала она тихо, — ты ей не безразлична. — Мы не друзья, — машинально ответила Уэнсдей. — Я и не про дружбу, — усмехнулась Лейла. — Иди за ней. Она сейчас в таком состоянии, что может наделать глупостей. Уэнсдей колебалась секунду. Может быть, две. А потом её ноги понесли её к выходу сами. --- Она нашла Энид на заднем дворе. Дом Йоко выходил на небольшой сад с бассейном, сейчас подсвеченным синими огнями. Энид сидела на краю шезлонга, согнувшись пополам, её плечи вздымались. Уэнсдей подошла ближе и услышала звук — Энид было плохо. Алкоголь делал своё дело. — Грязно, — сказала Уэнсдей, останавливаясь в нескольких шагах. — И неэффективно. Если ты хотела причинить себе боль, есть способы изящнее. Энид подняла голову. Её лицо было бледным, глаза красными, но она не плакала. Она смотрела на Уэнсдей с такой яростью, что та почти почувствовала её физически. — Уйди, — прохрипела Энид. — Нет. — Я сказала, уйди! — А я сказала нет. Уэнсдей подошла ближе и села на соседний шезлонг. Не слишком близко, но достаточно, чтобы Энид чувствовала её присутствие. — Ты сказала, что умерла, — начала Уэнсдей, глядя на бассейн. Вода переливалась синим, создавая иллюзию глубины. — Это было фигуральное выражение или констатация факта? — Отстань, — голос Энид был глухим, надорванным. — Не могу. Мое любопытство — это зависимость, с которой я не борюсь. — Тебе не узнать, — Энид выпрямилась, откинулась на спинку шезлонга. Она смотрела в небо, где не было звезд — только тучи и далекие огни города. — Никто не узнает. — Почему? — Потому что… — Энид замолчала. Её руки сжались в кулаки, и Уэнсдей снова заметила, как под её кожей что-то движется. В свете синих огней это было заметнее — тень пробежала по её предплечьям, по шее, по лицу. Что-то, что хотело вырваться наружу. — Потому что если я расскажу, — продолжила Энид, и её голос дрогнул, — ты посмотришь на меня как на монстра. И я… — она запнулась, — я не вынесу этого. Уэнсдей повернулась к ней. Синий свет падал на лицо Энид, делая её шрамы глубже, а глаза — почти черными. — Я выросла среди монстров, — сказала Уэнсдей. — Моя мать — ведьма. Моя бабушка общалась с духами. Мой дядя — вампир. Монстры — это моя семья. Сомневаюсь, что ты можешь меня удивить. Энид рассмеялась. Это был странный звук — смех, который был на грани плача. — Ты даже не представляешь, — прошептала она. — Ты думаешь, что знаешь этот мир. Но ты не знаешь. Вы все… вы все забыли. Вы убили нас. Вы сожгли нас. А теперь думаете, что мы — сказки. — Кто — вы? Энид повернула голову. Их взгляды встретились. В синем свете бассейна, в тишине пустого двора, между ними не было никакой защиты. — Я не могу, — сказала Энид. Она поднялась, покачнулась, и Уэнсдей инстинктивно протянула руку, чтобы поддержать её. Её пальцы сомкнулись на запястье Энид, и она снова почувствовала этот пульс — быстрый, сильный, нечеловеческий. — Отведи меня в комнату, — попросила Энид, и в её голосе не было ни вызова, ни агрессии. Только усталость. — Пожалуйста. Это «пожалуйста» стало тем, что сломало последнюю стену. Уэнсдей кивнула. Она помогла Энид подняться — та была тяжелой, но Уэнсдей держала её крепко. Энид опиралась на неё, и её голова почти касалась плеча Уэнсдей. От неё пахло алкоголем и тем диким, неуловимым запахом, который Уэнсдей уже начала узнавать. Они вошли в дом через заднюю дверь, избегая гостиной. Йоко, увидев их, хотела что-то сказать, но Уэнсдей остановила её взглядом. — Где комната? — спросила Уэнсдей. — На втором этаже, третья дверь, — тихо ответила Йоко. --- Комната, которую Йоко выделила для гостей, была слишком светлой для вкуса Уэнсдей. Белые стены, светлое дерево, большая кровать с голубым покрывалом. Но Энид, казалось, не замечала ничего. Она села на край кровати, и её плечи поникли. Уэнсдей остановилась в дверях. — Я принесу воды, — сказала она, но Энид покачала головой. — Не уходи. Пожалуйста. Уэнсдей закрыла дверь. Она подошла к кровати и села рядом с Энид, оставляя между ними небольшое пространство. — Ты хочешь что-то сказать? — спросила она. Энид молчала долго. Так долго, что Уэнсдей уже начала думать, что она уснула. Но потом Энид подняла голову и посмотрела на неё. — Я боюсь, — сказала она. — Не тебя. Я боюсь себя. Боюсь, что если начну рассказывать, то не смогу остановиться. А если не остановлюсь… — её голос сорвался. — Я не хочу тебя терять. — Ты не можешь потерять то, чего у тебя никогда не было, — ответила Уэнсдей. — Вот именно, — Энид усмехнулась, и в этой усмешке была такая горечь, что Уэнсдей почувствовала её на языке. — У меня никогда не было тебя. Даже когда я была другой. Даже когда я пыталась. Ты всегда была недосягаема. И я смирилась. А теперь… теперь ты здесь. Ты касаешься моего лица. Ты преследуешь меня. Ты хочешь знать правду. Но я боюсь, что когда ты узнаешь, ты отвернешься. И это убьет меня. Окончательно. Уэнсдей не знала, что сказать. В её мире были слова для всего — для боли, для смерти, для ненависти. Но для этого… для этого у неё не было слов. Вместо этого она сделала то, что делала редко. Она протянула руку и взяла ладонь Энид в свою. Рука Энид была горячей. Грубой, покрытой мозолями и шрамами. Но под этой грубостью билась жизнь — сильная, дикая, неукротимая. — Я не отвернусь, — сказала Уэнсдей. — Я не обещаю, что пойму. Я не обещаю, что буду… добра. Но я не отвернусь. Энид посмотрела на их соединенные руки. Её пальцы сжались, и Уэнсдей почувствовала, как они дрожат. — Ты не знаешь, что говоришь, — прошептала Энид. — Я всегда знаю, что говорю. — Ты не знаешь, кто я. — Тогда расскажи. Энид подняла глаза. В их глубине Уэнсдей увидела что-то, что заставило её сердце биться быстрее. Не страх. Не ненависть. Что-то гораздо более опасное. Надежду. — Не сегодня, — сказала Энид. — Я слишком пьяна. И слишком боюсь. — Хорошо, — Уэнсдей не стала настаивать. — Тогда спи. Она попыталась убрать руку, но Энид не отпустила. — Останься, — попросила Энид. — Пока я не усну. Пожалуйста. Уэнсдей колебалась секунду. Потом сняла ботинки и села на кровать, прислонившись спиной к изголовью. Энид легла, не выпуская её руки. Она свернулась клубком, как зверь, ищущий тепло, и её лицо оказалось почти у бедра Уэнсдей. — Ты пахнешь, — пробормотала Энид, закрывая глаза. — Неприятно? — Нет. — Энид вздохнула, и её дыхание коснулось руки Уэнсдей. — Ты пахнешь… безопасностью. Это глупо, да? — Очень. — Я знаю. Тишина наполнила комнату. Музыка снизу стихла, гости, кажется, начали расходиться. Уэнсдей сидела неподвижно, чувствуя, как дыхание Энид становится ровнее, глубже. Пальцы Энид всё ещё сжимали её руку. — Уэнсдей, — прошептала Энид, уже на грани сна. — М-м? — Если завтра я скажу, что не помню этого разговора… не верь мне. Я всё помню. Я всегда всё помню. Уэнсдей посмотрела на её лицо. Во сне Энид выглядела моложе. Шрамы никуда не делись, но напряжение ушло, и на секунду Уэнсдей увидела ту девушку, которая когда-то пыталась ворваться в её жизнь с радужными волосами и дурацкими улыбками. — Я запомню, — тихо сказала Уэнсдей. Она не знала, сколько просидела так. Может быть, час. Может быть, два. Она смотрела, как Энид спит, слушала её дыхание, чувствовала тепло её руки. И где-то глубоко внутри, в том месте, где она хоронила всё, что считало слабостью, она признала правду, которую отрицала два месяца. Ей не было просто интересно. Ей было нужно. Нужно знать правду. Нужно быть рядом. Нужно… чтобы Энид смотрела на неё не как на пустое место. Она аккуратно высвободила руку, когда дыхание Энид стало совсем ровным. Нашла плед и накрыла её. Поправила волосы, упавшие на лицо. Потом встала, надела ботинки и вышла из комнаты. Она спустилась вниз, вышла из дома и направилась в сторону своего дома. Ночной воздух был холодным, но Уэнсдей не чувствовала холода. Она шла быстрым шагом, и в её голове крутились слова Энид. «Я умерла. Два года назад. Я умерла, и меня похоронили». Она не верила в метафоры. Если Энид сказала «умерла», значит, это была правда. В той или иной форме. Но она не могла быть мертвой. У мертвых нет пульса. У мертвых не бывает такого жара в крови. У мертвых не двигается что-то под кожей, когда они злятся. Уэнсдей остановилась посреди пустой улицы и подняла голову к небу. — Что же ты такое, Энид Синклер? — прошептала она. Небо не ответило. Только ветер прошелестел по листьям, и где-то вдалеке завыла собака. Или не собака. Уэнсдей пошла дальше, и на её губах застыло выражение, которое любой, кто знал её, назвал бы опасным. Охота продолжалась. Но теперь Уэнсдей уже не была уверена, кто в ней охотник, а кто — добыча.