Хищник и его добыча

Месяц, последовавший за вечеринкой у Йоко, стал для Уэнсдей Аддамс упражнением в самообладании, которое она, к своему глубокому разочарованию, проваливала с каждым днем.

Энид исчезла. Не физически — она по-прежнему приходила на тренировки, занимала свое место в классе, забивала голы на двусторонках. Но та трещина, которая наметилась, когда она уснула, сжимая руку Уэнсдей, была замазана свежей штукатуркой. Энид снова стала стеной. Высокой, глухой, неприступной. Она не смотрела на Уэнсдей. Не заговаривала первой. Если Уэнсдей оказывалась рядом, Энид находила предлог уйти — в туалет, к тренеру, за водой. На поле их связка работала, но в ней исчезла та искра, которая делала их игру смертоносной. Энид открывалась под пасы, но делала это механически, без огня в глазах. Уэнсдей ждала три дня. Потом неделю. На десятый день она поймала Энид после тренировки, когда та выходила из раздевалки. — Нам нужно поговорить, — сказала Уэнсдей, преграждая ей путь. Энид остановилась. Её лицо было спокойным, но под глазами залегли темные круги — она явно не высыпалась. — О чем? — спросила она ровным, ничего не выражающим голосом. — О том вечере. О том, что ты сказала. — Я была пьяна, — Энид пожала плечами, и этот жест был таким легким, таким небрежным, что Уэнсдей захотелось ударить её. — Несла всякую чушь. Забудь. — Ты сказала, что помнишь всё. Что бы я не верила, если ты скажешь обратное. На секунду в глазах Энид мелькнуло что-то — боль, страх, сожаление. Но маска тут же вернулась на место. — Я не помню, — сказала Энид. — Я была пьяна. Извини, если сказала что-то… странное. Она обошла Уэнсдей, даже не взглянув на неё, и скрылась за дверью. Уэнсдей осталась стоять в коридоре, сжимая кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Она привыкла к лжи. Она сама была искусной лгуньей. Но эта ложь была другой. Энид врала не ей — она врала себе. И это было невыносимо. --- Следующие три недели стали испытанием для всей команды. Энид, которая раньше была опорой в защите и тараном в атаке, начала ошибаться. Она опаздывала на тренировки, пропускала простые мячи, теряла концентрацию. Тренер Нортон ругался, но Энид только молча кивала и продолжала играть так, будто её мысли были где-то далеко. Уэнсдей видела это и не могла ничего сделать. Каждый раз, когда она пыталась подойти к Энид после тренировки, та исчезала. Каждый раз, когда она ловила её взгляд, Энид отводила глаза. Она не просто избегала её. Она выжигала между ними мост, который начал выстраиваться в ту ночь. Матч против «Академии Святого Креста» должен был стать проверкой. «Изгои» шли без поражений, и победа практически гарантировала им выход в финал. Вместо этого они проиграли со счетом 5:3. Это был разгром. Энид пропустила двух игроков в первом тайме, потеряла мяч в центре поля, что привело к третьему голу. На второй тайм она вышла злая, сжатая, как пружина, но злость не помогала — она мешала. Энид лезла в стыки, которые не нужно было лезть, била по воротам с неудобных позиций, игнорировала открывания. Уэнсдей пыталась достучаться до неё. На перерыве она подошла и сказала: — Синклер, соберись. Ты нужна мне в штрафной. Энид даже не посмотрела на неё. — Делай свою работу, я сделаю свою. — Ты не делаешь свою работу. Ты делаешь что-то непонятное. — Отвали, Аддамс. Это было сказано тихо, но с такой ненавистью, что Уэнсдей отступила. На последней минуте, когда счёт был уже 5:2, Энид получила мяч на линии штрафной. Она могла отдать пас — Уэнсдей вышла на ударную позицию. Вместо этого Энид пробила сама. Мяч ушел выше ворот. Прозвучал финальный свисток. Энид стояла на поле, глядя на сетку ворот, и в её глазах было что-то страшное. А потом она развернулась и побежала. Не к скамейке. Не к тренеру. Она выбежала с поля через боковой выход, даже не взглянув на команду. Уэнсдей не думала. Её ноги понесли её следом. --- Раздевалка встретила её тишиной и запахом пота, мокрой травы и чего-то ещё — острого, металлического, почти животного. Энид стояла у шкафчиков, опираясь на них руками. Её плечи вздымались, дыхание было тяжелым, рваным, как будто она только что пробежала марафон. Или как будто её душили. — Энид, — тихо сказала Уэнсдей, закрывая за собой дверь. Энид не обернулась. Её пальцы впивались в железо шкафчика с такой силой, что костяшки побелели. Всё её тело дрожало. — Уходи, — выдохнула она. — Нет. — Уэнсдей, пожалуйста. Уходи. Я не… я не контролирую… Её голос сорвался. Энид согнулась пополам, и Уэнсдей увидела, как её спина напряглась, как мышцы перекатываются под футболкой. Она тяжело дышала — слишком тяжело, слишком часто. Это была не просто усталость после игры. Это было что-то другое. Паническая атака. Уэнсдей видела их у Ксавье, когда у того случались приступы. Симптомы были теми же: сбитое дыхание, тремор, невозможность сфокусироваться. — Энид, — Уэнсдей сделала шаг вперед. — Послушай меня. Ты должна дышать. Медленно. Вдох на четыре, задержка на четыре, выдох на четыре. — Я… не могу… — Энид вцепилась в шкафчик так, что металл жалобно скрипнул. — Можешь. Я здесь. Уэнсдей подошла ближе и осторожно положила руку на плечо Энид. Это была ошибка. В следующее мгновение мир перевернулся. Уэнсдей даже не успела вскрикнуть — её развернуло, прижало спиной к холодному железу шкафчиков, и она услышала глухой удар собственного тела о металл. Её правая рука была поднята над головой и прижата к шкафчику чужой ладонью — сильной, горячей, неумолимой. Уэнсдей не поняла, как это произошло. Одно мгновение она стояла за спиной Энид, следующее — её держали в плену. Реакция Энид была нечеловеческой: быстрее, чем Уэнсдей могла осознать. Энид нависала над ней. Их лица разделяли несколько сантиметров. Уэнсдей чувствовала её дыхание — горячее, прерывистое — на своих губах. Глаза Энид были дикими: зрачки расширены, в глубине мелькает золото, которое Уэнсдей уже видела тогда, на вечеринке. Её грудь вздымалась, мышцы были напряжены до предела, и она смотрела на Уэнсдей так, будто не узнавала. — Энид, — тихо сказала Уэнсдей. Она не пыталась вырваться. Её пульс бешено колотился, но голос оставался ровным. — Это я. Уэнсдей. Энид моргнула. В её взгляде что-то изменилось — туман рассеялся, уступив место осознанию. Она посмотрела на свою руку, прижимающую запястье Уэнсдей к шкафу, на их лица, разделенные ничтожным расстоянием. — Уэнс… — выдохнула она. Голос сел, превратился в хрип. Она не отпустила. Но её пальцы дрожали. Уэнсдей смотрела на неё. Чувствовала тяжесть её дыхания на своих губах. И, сама не понимая зачем, опустила взгляд. На губы Энид. На то, как они приоткрыты, как дрожат, как близко — так близко, что можно дотянуться. Энид заметила. Уэнсдей видела, как её глаза расширились, как зрачки расширились еще больше, поглощая золото. Как что-то — желание, боль, отчаяние — мелькнуло в их глубине. Энид отступила. Всего на шаг. Но этого хватило, чтобы между ними появился воздух. Она отпустила руку Уэнсдей, и та опустилась, но Энид не убрала свою руку — она уперлась в шкафчик рядом с головой Уэнсдей, всё ещё окружая её, всё ещё слишком близко. — Уэнс, — повторила она, и в её голосе было столько боли, что Уэнсдей почувствовала её физически. — Не надо... Нам нельзя. Уэнсдей вздохнула. Она хотела сказать что-то — о том, что «нельзя» — это смешно, что с ней никто не смеет указывать, что можно, а что нельзя. Но дыхание Энид всё ещё касалось её губ, и мысли путались. Она вздохнула. И в следующую секунду губы Энид врезались в её. Это не было нежным. Не было осторожным. Это было как удар — яростный, отчаянный, голодный. Энид целовала её так, будто тонула и хваталась за последний глоток воздуха. Её рука, всё ещё упиравшаяся в шкафчик, вдавилась в металл, её тело прижалось к Уэнсдей, вжимая её в холодное железо. Уэнсдей не сопротивлялась. Она не умела терять контроль, но сейчас контроль ускользал, таял, как лед на огне. Она чувствовала губы Энид — горячие, настойчивые, требовательные — и отвечала, сама не понимая как. Её рука поднялась, пальцы вцепились в футболку Энид на плече, притягивая ближе. Энид издала звук — что-то между стоном и рычанием — и её губы приоткрылись, язык скользнул по нижней губе Уэнсдей, и это было… Дверь раздевалки распахнулась с грохотом. — Боже, какой позор! — голос Йоко ворвался в пространство, разрушая магию. — Мы проиграли, команда! 5:3! Это катастрофа! Энид отлетела от Уэнсдей так быстро, что та ударилась затылком о шкафчик. В глазах потемнело на секунду. Когда зрение прояснилось, Энид стояла у своего шкафчика, вцепившись в его край, тяжело дыша, с бешеными глазами. Её губы были припухшими, щеки горели. Уэнсдей, вероятно, выглядела не лучше. Она быстро оттолкнулась от шкафчика, поправила рукав, пытаясь восстановить дыхание. Никто из вошедших, кажется, не заметил ничего необычного — все были слишком поглощены поражением. — Это был полный провал, — Бьянка отшвырнула бутсы в угол. — Синклер, ты сегодня была не в форме. — Знаю, — голос Энид был хриплым, но она справилась, выровняла его. — Моя вина. — Ладно, — Йоко плюхнулась на скамейку, пытаясь поднять настроение. — Всем нужно расслабиться. Сегодня вечеринка у меня. Явка обязательна. Дивина, которая разматывала гетры, подняла голову. — Йоко, это плохая идея. Нам нечего праздновать. Мы проиграли. — Мы не будем праздновать, — Йоко пожала плечами. — Мы будем… забывать. Пить, танцевать, делать вид, что этого матча не было. Иногда это тоже полезно. Команда загудела. Кто-то соглашался, кто-то сомневался. Уэнсдей и Энид стояли по разные стороны раздевалки, и между ними было расстояние в несколько метров, которое казалось пропастью. Они не смотрели друг на друга. Уэнсдей чувствовала вкус Энид на своих губах. Горький, табачный, с примесью чего-то сладкого. Она чувствовала, как её собственные губы горят, как тело помнит тяжесть Энид, прижатую к ней. Она не знала, что чувствовала Энид. Но та стояла, сжавшись, вцепившись в шкафчик так, что, казалось, вот-вот сломает его. — Так что, — Йоко хлопнула в ладоши, — сбор в восемь. Приходить с хорошим настроением, даже если его нет. Явка обязательна для всех. Она посмотрела на Уэнсдей. — Капитан, ты придешь? Уэнсдей хотела отказаться. Она хотела пойти в свою комнату, запереться, проанализировать всё, что случилось, разобрать этот поцелуй на составляющие, понять, что это было — импульс, слабость, что-то ещё. Но она посмотрела на Энид. Та по-прежнему смотрела в пол. — Приду, — сказала Уэнсдей. --- Вечеринка у Йоко была в самом разгаре, когда Уэнсдей переступила порог. Она опоздала на час — ей нужно было время, чтобы привести себя в порядок, сменить форму на что-то более подходящее. Она выбрала черную шелковую блузку и узкие брюки. Волосы, как всегда, заплела в косу. В зеркале на неё смотрелось её собственное лицо — бледное, спокойное, бесстрастное. Только губы были чуть ярче обычного. Она стерла помаду и нанесла заново. Два раза. В доме Йоко было шумно. Музыка гремела, свет был приглушен, по комнатам бродили люди. Уэнсдей сразу направилась к стойке с напитками, как делала всегда. Ей нужен был ритуал, нужна была привычная траектория, чтобы убедить себя, что она контролирует ситуацию. Она взяла гранатовый сок. Безалкогольный. Как всегда. И развернулась. И увидела Энид. Она сидела на том же угловом диване, что и в прошлый раз. И рядом с ней была та же брюнетка. Лейла. Зеленые глаза, вьющиеся волосы, слишком близкая поза. Лейла что-то шептала на ухо Энид, а потом её рука легла на затылок Энид, и она потянула её к себе. И Энид позволила. Уэнсдей смотрела, как губы Лейлы касаются губ Энид. Как Энид не отстраняется. Как её рука ложится на талию брюнетки, и они целуются — медленно, глубоко, так, как будто делают это не в первый раз. Уэнсдей смотрела на это ровно три секунды. Потом она развернулась, поставила гранатовый сок на стойку и взяла бутылку виски. Налила в стакан. Выпила залпом. Горькая жидкость обожгла горло. Уэнсдей не поморщилась. Она налила ещё. Через час она была пьяна. Это было новое состояние для неё. Обычно она контролировала каждый миллиграмм алкоголя, попадавший в её кровь. Но сегодня контроль был отброшен. Она пила, чтобы не думать. Не думать о губах Энид на своих губах. О том, как Энид сказала «Уэнс». О том, как её рука вцепилась в её футболку. О том, как через несколько часов после этого Энид целовалась с другой. Музыка гремела, и Уэнсдей, сама не понимая как, оказалась в центре комнаты. Кто-то — кажется, парень с художественного отделения — привлек её к танцу. Она не сопротивлялась. Он был высоким, темноволосым, с глупой улыбкой и навязчивыми руками. Тайлер, кажется. Она видела его в школе, но никогда не обращала внимания. Сейчас она позволила ему обхватить её за талию. Позволила прижать к себе. Позволила танцевать так, как танцевали все вокруг — близко, без стеснения. Она чувствовала его дыхание на своей шее. Чувствовала, как его руки скользят ниже, туда, где уже начиналась неприличная зона. Ей было всё равно. Пока она не увидела глаза Энид. Та стояла у дивана, сжимая в руке стакан, и смотрела на них. В её глазах горело что-то страшное. Не ревность. Ревность была бы слишком простым словом. Это было что-то первобытное, животное — ярость собственника, который видит, как на его территорию посягают. Тайлер опустил руки ещё ниже, почти на ягодицы Уэнсдей. Уэнсдей не успела отреагировать. Энид влетела в Тайлера с такой силой, что он отлетел к стене, сбив по пути столик с напитками. Грохот был оглушительным. Музыка стихла. Все обернулись. — Какого чёрта?! — заорал Тайлер, потирая ушибленное плечо. Энид стояла между ним и Уэнсдей, её плечи вздымались, кулаки сжаты, глаза горят золотом в полумраке. — Не трогай её, — прорычала она. В её голосе было что-то нечеловеческое — низкое, вибрирующее, опасное. — Энид! — Уэнсдей вышла из оцепенения. В голове шумело от виски, но гнев прорвался сквозь туман. — Что ты творишь?! Энид повернулась к ней, и в её глазах Уэнсдей увидела боль. — Он трогал тебя, — сказала Энид, и в её голосе не было оправдания. Только факт. — Это танец, Энид! Люди так делают! — Уэнсдей чувствовала, как в ней закипает злость — вся та боль, все те недели игнорирования, всё это безумие выплескивалось наружу. — Тебе какое дело? — Ему не стоит тебя так трогать. — О, правда? — Уэнсдей сделала шаг вперёд, вставая прямо перед Энид. Она была ниже, пьянее, слабее, но ярость делала её огромной. — А тебе, значит, можно? Можно целовать меня в раздевалке, а потом делать вид, что ничего не было? Можно сосаться с какой-то девкой на диване, а мне нельзя просто танцевать с парнем? По комнате пронесся коллективный вздох. Кто-то охнул. Йоко прикрыла рот рукой. Энид побледнела. Её лицо стало серым, шрамы выделились резче. — Это был не просто танец, — сказала она тихо. — А что это было? — голос Уэнсдей дрогнул, и она ненавидела себя за эту дрожь. — Объясни мне. Потому что я, кажется, ничего не понимаю. Ты избегаешь меня месяц. Ты говоришь, что мы не друзья. Ты целуешь меня, а потом целуешь другую. Ты не хочешь меня рядом, но не даёшь мне быть с кем-то ещё. Что это, Энид? Что это за игра? Энид молчала. Её губы дрожали, в глазах стояло что-то, похожее на слёзы, но она не плакала. Вокруг них сгустилась тишина. Все смотрели. Уэнсдей чувствовала эти взгляды — любопытные, осуждающие, сочувствующие. Она не выносила, когда на неё смотрели. Не так. Она развернулась и пошла прочь. Не к выходу из дома — она не могла сейчас выйти на улицу, не могла идти через гостиную, где все пялились. Она свернула в коридор, нашла первую попавшуюся дверь и вошла внутрь. Это была гостевая спальня. Та же, где Энид спала в прошлый раз. Уэнсдей закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и закрыла глаза. В голове гудело. Виски смешивался с адреналином, создавая коктейль, от которого руки дрожали. Она ненавидела себя за эту сцену. За то, что показала слабость. За то, что позволила эмоциям взять верх. Дверь за её спиной открылась. Уэнсдей едва успела отступить, и в комнату вошла Энид. Она закрыла за собой дверь, и они остались вдвоём в полумраке, освещённые только уличным фонарём за окном. — Что это, чёрт возьми, было? — Уэнсдей не сдержалась. Голос сорвался на крик, и она не пыталась его сдержать. — Что это было, Энид? Ты целуешь меня в раздевалке, потом целуешься с какой-то тёлкой у всех на виду! Ты избегаешь меня, ты говоришь, что мы не друзья, ты не смотришь на меня, а потом влетаешь в парня, с которым я танцую! Ты сама-то понимаешь, что делаешь? Сначала избегаешь, потом всегда оказываешься рядом! Что тебе от меня нужно?! Она замолчала, тяжело дыша. Голос сорвался, в горле стоял ком, и Уэнсдей поняла, что никогда в жизни не была так зла. И никогда в жизни не была так близка к тому, чтобы разрыдаться. Энид стояла у двери, опустив голову. Её плечи были напряжены, руки сжаты в кулаки. Она молчала так долго, что Уэнсдей уже решила, что она снова уйдёт, ничего не сказав. Но Энид подняла голову. В её глазах были слёзы. Не блеск, не влага — настоящие слёзы, которые она не сдерживала. Они текли по её щекам, попадали в шрамы, скатывались на подбородок. — Прости, — сказала она. Голос дрожал, срывался. — Ты права. Ты во всём права. Уэнсдей замерла. Энид сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Она остановилась в шаге от Уэнсдей, и теперь её лицо было освещено — бледное, мокрое от слёз, с горящими золотом глазами. — Я не знаю, что со мной, — прошептала Энид. — Я не знаю, как это остановить. Я не знаю, как быть рядом с тобой, потому что когда я рядом… — её голос сорвался, и она провела рукой по лицу, вытирая слёзы, но они всё текли. — Когда я рядом, я теряю контроль. Я забываю, кем я стала. Я забываю, что я… что я не могу. — Не можешь что? — голос Уэнсдей был тихим. Злость ушла, оставив после себя пустоту и что-то ещё — что-то, что она боялась назвать. — Не могу быть с тобой, — Энид посмотрела ей прямо в глаза. В её взгляде не было ничего, кроме правды. — Не могу. Даже если хочу. Особенно если хочу. — Почему? Энид покачала головой. — Я не могу тебе сказать. Не сейчас. — Тогда скажи мне одно, — Уэнсдей сделала шаг вперёд, сокращая расстояние между ними до минимума. Она чувствовала тепло Энид, слышала её дыхание, видела каждую слезинку на её щеках. — То, что случилось в раздевалке… это было из-за панической атаки? Или… Энид закрыла глаза. Когда она открыла их снова, в них не было ничего, кроме отчаяния. — Я хотела тебя поцеловать с того момента, как увидела на трибуне два месяца назад, — сказала она. — И каждую секунду с тех пор. Это ответ на твой вопрос? Уэнсдей молчала. Внутри неё что-то сломалось — или, наоборот, встало на место. — Тогда, — сказала она медленно, — может быть, нам стоит перестать делать вид, что этого не было? Энид посмотрела на неё. В её глазах мелькнула надежда — такая яркая, такая хрупкая, что Уэнсдей испугалась, что она рассыплется от одного неосторожного слова. — Ты не понимаешь, — прошептала Энид. — Если я начну, я не смогу остановиться. Я не умею… быть осторожной. Не с тобой. — Я и не прошу тебя быть осторожной, — ответила Уэнсдей. — Я прошу тебя перестать убегать. Они стояли так близко, что Уэнсдей могла коснуться её, если бы протянула руку. Она не протягивала. Она ждала. Энид смотрела на неё. Её дыхание было неровным, слёзы всё ещё блестели на щеках, но в её глазах что-то менялось. Страх уступал место чему-то другому. — Уэнс, — прошептала она. — Если я сейчас тебя поцелую, я не отвечаю за последствия. — Я никогда ни за что не отвечаю, — так же тихо ответила Уэнсдей. — Это не мешало мне делать то, что я хочу. Энид сделала последний шаг. Их губы встретились снова — но это было не как в раздевалке. Не яростно, не отчаянно. Это было медленно, осторожно, как прикосновение к чему-то, что боишься сломать. Руки Энид скользнули по талии Уэнсдей, притягивая её ближе. Уэнсдей ощутила тепло её ладоней через тонкую ткань блузки, почувствовала, как дрожат её пальцы. Она ответила на поцелуй, приоткрывая губы, позволяя Энид углубить его. Вкус слёз смешивался с вкусом виски и табака, и это было странно, неправильно, идеально. Энид целовала её так, будто боялась, что это последний раз. Её губы скользили по губам Уэнсдей, по щеке, по линии челюсти, спускаясь к шее. Уэнсдей запрокинула голову, чувствуя, как горячее дыхание касается кожи, как Энид замирает у яремной впадины, прижимаясь губами к пульсирующей точке. — Уэнс, — прошептала Энид ей в шею, и её голос вибрировал, заставляя Уэнсдей вздрагивать. — Ты даже не представляешь, как я… Она не договорила. Уэнсдей взяла её лицо в ладони, заставляя поднять голову. Посмотрела в эти золотые, влажные глаза и сказала: — Тогда перестань думать. Просто будь здесь. Со мной. Энид смотрела на неё секунду, две. А потом её лицо изменилось — напряжение ушло, уступив место чему-то, что Уэнсдей никогда не видела на нём раньше. Облегчению. И надежде. — Я никуда не уйду, — сказала Энид. — Обещаю. Она снова поцеловала Уэнсдей, и на этот раз в её губах не было страха. Только желание. Только жар, который копился два года — или, может быть, всю жизнь. За окном шумела вечеринка, гремела музыка, кто-то смеялся. Но здесь, в этой комнате, существовал только их собственный мир — тихий, тёмный, где не было слов, не было объяснений, не было правил. Только они. Только сейчас. Только этот поцелуй, который обещал начало чего-то, что ни одна из них не могла предсказать.