Хищник и его добыча

Сознание возвращалось медленно, болезненно, словно сквозь толщу ледяной воды. Первый удар — свет. Слишком яркий, слишком белый, проникающий сквозь закрытые веки, чтобы вонзиться в мозг раскаленными иглами. Уэнсдей застонала и натянула одеяло на голову. Второй удар — звук. Кто-то где-то ходил, гремел посудой, и каждый звон отдавался в висках пушечным выстрелом. Третий удар — воспоминания. Их не было. Пустота. Темнота. Ничего. Уэнсдей открыла глаза и уставилась в потолок своей спальни. Знакомые трещины на штукатурке, которые она любила рассматривать перед сном, представляя в них лица казненных королей. Родные черные стены, тяжелые портьеры, которые она никогда не открывала. Её комната. Как она здесь оказалась? Последнее, что она помнила, — это… что? Вечеринка? Виски? Да. Она пила виски. Потом… Танцы? Или нет. Сначала был поцелуй. Поцелуй с Энид в раздевалке. А потом… Потом темнота. Уэнсдей села на кровати, и мир вокруг неё качнулся. Голова гудела, во рту было сухо, как в пустыне Сахара, и каждая клетка тела протестовала против попытки существовать. Она никогда не пила так много. Никогда не теряла контроль. Никогда. И сейчас она ничего не помнила. Это было хуже похмелья. Это было оскорбление. Уэнсдей заставила себя встать. В зеркале на неё смотрелась бледная, взъерошенная девушка с синяками под глазами. Она была в той же блузке, что и вчера, только мятой. Брюки — те же. Даже обувь — кто-то снял с неё ботинки и аккуратно поставил у кровати. Она поморщилась своему отражению и поплелась в душ. Горячая вода помогла немного. Она стояла под струями, прислонившись лбом к прохладной плитке, и пыталась собрать осколки вчерашнего дня в единую картину. Раздевалка. Поцелуй. Боль. Потом вечеринка. Виски. Энид целуется с той девушкой. Она танцует с парнем. Потом… гнев. Крик. Комната. Энид плачет. А после этого — ничего. Она выключила воду и замерла. Энид плакала. Это она помнила. Энид стояла перед ней, по её щекам текли слезы, и она говорила что-то важное. Что-то, что Уэнсдей должна была запомнить. Но память отказывалась служить. — Чёрт, — прошептала Уэнсдей, глядя на своё отражение в запотевшем зеркале. — Чёрт, чёрт, чёрт. Она оделась быстро, механически. Черные леггинсы, свободная футболка, толстовка. Волосы, как всегда, заплела в косу, хотя пальцы дрожали. Запах кофе потянул её на кухню, как нить Ариадны в лабиринте собственного провала. Мортиша сидела за столом. В одной руке она держала чашку с чем-то темным и густым, напоминающим кровь (на самом деле это был вишневый сок, но Уэнсдей всегда ценила эстетику), а другой — аккуратно обрезала шипы у длинных черных роз. Садовые ножницы щелкали ритмично, успокаивающе. — Доброе утро, дорогая, — Мортиша подняла глаза, и на её бледном лице появилась тень улыбки. — Как ты себя чувствуешь? — Как будто меня переехала карета, а потом лошади решили вернуться и добить, — честно ответила Уэнсдей, падая на стул напротив матери. — Что вчера было? Мортиша отложила ножницы и пододвинула к дочери чашку с соком. — Это тебе. Для восстановления сил. Уэнсдей сделала глоток. Терпкий, кисловатый вкус прочистил горло. — Я ничего не помню, — призналась она. Это было унизительно, но перед матерью можно было позволить себе слабость. Мортиша никогда не осуждала. Она слишком хорошо понимала природу человеческих провалов. — Это неудивительно, — Мортиша взяла новую розу, покрутила её в пальцах. — Ты выпила больше, чем когда-либо. И, судя по запаху, это был довольно крепкий виски. — Откуда ты знаешь, какой был виски? — От твоей подруги. Уэнсдей замерла с чашкой у губ. — У меня нет подруг. — Девушка, которая привезла тебя домой, возможно, не согласилась бы с этим утверждением. — Мортиша аккуратно срезала шип, и тот упал на стол с тихим стуком. — Высокая, светлые волосы, шрамы на лице. Очень вежливая. И очень сильная — она несла тебя на руках от машины до двери. Уэнсдей опустила чашку. Внутри неё что-то ёкнуло. — Энид? — переспросила она, хотя знала ответ. — Кажется, её зовут именно так. — Мортиша подняла глаза на дочь, и в их темной глубине промелькнуло что-то, похожее на интерес. — Она сказала, что вы в одной команде. И что ты немного перебрала. Выглядела она очень… заботливой. — Энид Синклер не бывает заботливой, — автоматически ответила Уэнсдей. — Она избегает меня два месяца. — Дорогая, — Мортиша отложила розу и сложила руки перед собой. — Когда человек несет тебя на руках, укутывает в плед, сидит с тобой, пока ты не уснешь, и шепчет что-то успокаивающее, это сложно назвать избеганием. Уэнсдей почувствовала, как её щеки начали нагреваться. Она ненавидела это чувство. Ненавидела, когда тело предавало её, выдавая эмоции, которые она не хотела показывать. — Что она шептала? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. Мортиша улыбнулась. Это была одна из её загадочных улыбок, которые Уэнсдей никогда не умела читать. — Я не подслушиваю, — сказала она. — Но если бы я случайно оказалась рядом, я бы, возможно, услышала что-то вроде «всё будет хорошо» и «я здесь». Твоя подруга очень беспокоилась. — Она не моя подруга, — повторила Уэнсдей, но это прозвучало неубедительно даже для неё самой. Мортиша промолчала, возвращаясь к своим розам. Но на её губах осталась та улыбка — мягкая, понимающая, немного насмешливая. — Тебе стоит её поблагодарить, — сказала она, когда Уэнсдей поднялась из-за стола. — Такая преданность встречается редко. Уэнсдей ничего не ответила. Она вышла из кухни, чувствуя на спине взгляд матери, и направилась к себе, чтобы собрать сумку на тренировку. В голове крутился один и тот же вопрос: что, чёрт возьми, она сказала Энид вчера? --- Бьянка ждала у ворот на своей старой, но ухоженной машине. Уэнсдей забралась на переднее сиденье и уставилась в окно, давая понять, что разговаривать не настроена. Бьянка, к счастью, тоже не спешила начинать разговор. Она включила музыку — что-то мрачное и инструментальное — и выехала на дорогу. Они ехали в тишине минут десять, пока Бьянка не свернула на знакомую дорогу к полю, а потом неожиданно выключила радио. — Уэнсдей, — сказала она, не глядя на подругу. — Я не лезу в чужие дела, обычно. Но вчера было… много всего. — Я ничего не помню, — отрезала Уэнсдей. Бьянка бросила на неё быстрый взгляд. — Вообще ничего? — Ничего после того, как мы вошли в комнату с Энид. Бьянка присвистнула. — Ого. Ну, тогда я расскажу. Потому что ты устроила представление, достойное «Оскара». Уэнсдей повернулась к ней. Бьянка держала руль одной рукой, другой жестикулировала, и её лицо было одновременно встревоженным и немного веселым. — Ты вышла в центр гостиной, — начала она. — Танцевала с каким-то парнем с художественного. Тайлер, кажется. Он начал лезть руками куда не надо, и тут Энид влетела в него, как ракета. — Это я помню, — пробормотала Уэнсдей. — Дальше. — Дальше ты начала на неё орать. При всех. Что-то про то, что она целовала тебя в раздевалке, а потом сосалась с какой-то девкой, и что она не имеет права тебе запрещать танцевать с кем попало. Уэнсдей закрыла глаза. — Продолжай. — Все смотрели, — Бьянка говорила тихо, но в её голосе слышалось сочувствие. — Я такого лица у тебя никогда не видела. Ты была… живая. По-настоящему живая. А потом ты ушла в комнату, и Энид за тобой. — И? — И я не знаю, что было в комнате. Но через минут пятнадцать Энид вышла оттуда, взяла такси — она попросила у Йоко телефон, потому что свой разбила, — и вынесла тебя на руках. Ты уже была без сознания. Или спала. Сложно сказать. Она укутала тебя в какой-то плед и села в такси с тобой. Выглядела она… — Бьянка запнулась, подбирая слово. — Сломленной. И одновременно спокойной. Как будто приняла какое-то решение. Уэнсдей молчала. Она смотрела на мелькающие за окном деревья, но не видела их. В голове крутился один и тот же образ: Энид несёт её на руках, Энид укутывает её, Энид что-то шепчет. — Так что, — Бьянка свернула на парковку у поля, — что у вас с ней? Потому что если это просто капитан-игрок, то я Папа Римский. — Я не знаю, — честно ответила Уэнсдей. Бьянка посмотрела на неё, и в её взгляде было что-то похожее на жалость, смешанную с пониманием. — Разберись, — сказала она. — Потому что это уже не просто футбол. --- Раздевалка встретила их привычным запахом сырости и дезодоранта. Уэнсдей переодевалась механически, её мысли были далеко. Она натянула форму — черную, с алыми вышивками — и завязала шнурки на бутсах, когда почувствовала, что Бьянка замерла у двери. — Я пойду на поле, — сказала Бьянка, и в её голосе прозвучало что-то странное. — Встретимся там. Она выскользнула за дверь, и Уэнсдей не сразу поняла, почему её спина была такой напряженной. А потом дверь снова открылась, и Уэнсдей столкнулась с Энид. Буквально. Она шла к выходу, не глядя, и врезалась в кого-то на пороге. Сильные руки схватили её за плечи, удерживая от падения, и Уэнсдей подняла голову. Энид смотрела на неё сверху вниз. Она была в рубашке — форма ещё не надета, — и её руки всё ещё держали Уэнсдей за плечи. Её волосы были влажными, как будто она только что вышла из душа. Шрамы на её лице в утреннем свете казались почти серебряными. — Привет, Уэнс, — сказала Энид, и её губы изогнулись в улыбке. Не в той кривой усмешке, которую Уэнсдей привыкла видеть последние два месяца. В настоящей улыбке. Той, которая раньше принадлежала другой Энид — яркой, шумной, с разноцветными волосами. Уэнсдей моргнула. — Привет, — ответила она, отступая на шаг, чтобы Энид убрала руки. Те упали, но Энид продолжала смотреть на неё с той же странной теплотой. — Ты… ты меня больше не избегаешь? Улыбка Энид померкла. Не исчезла, но стала тоньше, осторожнее. Она посмотрела на Уэнсдей с выражением, которое та не могла прочитать. — Так ты ничего не помнишь, — сказала Энид. Это был не вопрос. Уэнсдей нахмурилась. — Что я должна помнить? Энид отвернулась. Она прошла к своему шкафчику — четвертому от входа — и начала расстегивать рубашку, в которой пришла. — Ничего, — сказала она, не оборачиваясь. — Забудь. Рубашка скользнула с её плеч, и Уэнсдей замерла. Она видела Энид в форме, видела её в обычной одежде, но сейчас, в одном спортивном топе, без всего, что могло бы скрывать, Уэнсдей впервые по-настоящему увидела её. Плечи Энид были широкими, мощными, обтянутыми мышцами, которые перекатывались под кожей при каждом движении. Её спина была идеальной — V-образный силуэт, сужающийся к талии. Белые шрамы пересекали лопатки, тянулись по позвоночнику, и на свету они казались почти красивыми — как трещины на мраморной статуе, делающие её уникальной. Уэнсдей не могла оторвать взгляд. Она смотрела на то, как двигаются мышцы под кожей, как играет свет на изгибах спины, как Энид тянется к шкафчику, чтобы достать форму. Это было… завораживающе. И это было неправильно. Уэнсдей никогда не смотрела на других так. Она находила людей интересными объектами для наблюдения, но никогда — никогда — её взгляд не задерживался на чьём-то теле дольше, чем требовалось для анализа. Сейчас она не анализировала. Она смотрела. Она сглотнула. Звук получился громким — в тишине раздевалки он прозвучал как выстрел. Энид замерла. Она стояла к Уэнсдей спиной, футболка всё ещё была на ней, но Уэнсдей чувствовала, что Энид улыбается. Она видела это по тому, как напряглись её плечи, как чуть изменилась поза. — Нравится то, что видишь? — спросила Энид, не оборачиваясь. В её голосе была улыбка. Тёплая, немного насмешливая, но не злая. Уэнсдей никогда не слышала её такой. Она не ответила. Не могла. Её язык прирос к нёбу. Энид ждала секунду, другую. Потом её плечи чуть опустились — не разочарованно, а скорее понимающе. — Я поняла, — тихо сказала она. — Не хочешь говорить — не надо. Уэнсдей заставила себя отвернуться. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, и она ненавидела себя за эту реакцию. Она вышла из раздевалки, не оглядываясь. За спиной она услышала, как закрылась дверь её шкафчика. Потом шаги. Потом тишина. Уэнсдей прислонилась к стене коридора и закрыла глаза. — Что со мной не так? — прошептала она в пустоту. Никто не ответил. --- Тренировка началась с опозданием Энид на семь минут. Энид выбежала на поле, когда все уже разминались. Её форма сидела идеально, бутсы были зашнурованы, но на щеках горел румянец, а дыхание было сбитым — она бежала от раздевалки. Уэнсдей, которая вела разминку, остановилась. Вся команда замерла, глядя то на капитана, то на опоздавшую. — Синклер, — голос Уэнсдей был ледяным, но внутри неё всё кипело. — Ты опоздала. — Знаю, — Энид не оправдывалась. Она встала в строй, и только тогда Уэнсдей заметила, что её бутсы зашнурованы неправильно — слишком туго, почти до побеления пальцев. Она торопилась. — За опоздание — штрафные, — сказала Уэнсдей. — Десять кругов вокруг поля. Начнешь после разминки. Энид подняла голову. На секунду их взгляды встретились, и в глазах Энид мелькнуло что-то, что заставило Уэнсдей сбиться с дыхания. — Десять? — переспросила Энид, и её губы изогнулись в усмешке. Не той, теплой, из раздевалки. А той, хищной, которая делала её опасной. — Хорошо, капитан. Она сказала это так, что слово «капитан» прозвучало как комплимент. Или как вызов. Уэнсдей не могла понять. Команда переглядывалась. Бьянка подняла бровь. Йоко прикрыла рот рукой, чтобы скрыть улыбку. Энид отбегала десять кругов без остановки. Она бежала легко, почти играючи, и Уэнсдей заставила себя не смотреть на то, как двигаются её мышцы под формой. Она не смотрела. Она смотрела. --- Тренировка была жесткой. Нортон решил, что после поражения нужно отрабатывать тактику, и гонял их до седьмого пота. Уэнсдей была безжалостна — к себе, к команде, к Энид. Особенно к Энид. Она давала ей самые сложные задания, ставила в самые неудобные позиции, заставляла отрабатывать удары с неудобной ноги. Энид не жаловалась. Она делала всё, что говорил капитан, и даже больше. К концу тренировки обе были вымотаны, но напряжение между ними не исчезло. Оно сгустилось, стало почти осязаемым, как воздух перед грозой. Когда Нортон отпустил команду, Уэнсдей задержалась на поле, делая вид, что проверяет разметку. Она ждала, пока все уйдут. Она ждала Энид. Но Энид не пошла в раздевалку. Вместо этого она поднялась на трибуны — на самый верхний ряд, где её никто не мог видеть с поля. Уэнсдей видела её силуэт на фоне закатного неба. Она поднялась следом. Энид сидела на холодном бетоне, вытянув длинные ноги. В её руке уже дымилась сигарета. Она не обернулась, когда Уэнсдей села рядом. — Пятнадцать кругов на следующей тренировке, — сказала Уэнсдей, глядя на поле внизу. — За курение. — Хорошо, — Энид усмехнулась, выпуская струю дыма в небо. Она не смотрела на Уэнсдей, но её поза была расслабленной, почти домашней. Уэнсдей ждала. Она чувствовала на себе взгляд Энид — боковой, изучающий, теплый. — Что ты на меня так смотришь? — спросила она, не выдержав. Энид не ответила. Она просто смотрела — на её профиль, на косу, на руки, сложенные на коленях. В её взгляде было что-то, что заставляло Уэнсдей чувствовать себя… замеченной. Не как объект наблюдения, а как что-то важное. Потом Энид потушила сигарету о подошву, спрятала окурок в карман и встала. — Пойдем, — сказала она, протягивая Уэнсдей руку. — Темнеет. Уэнсдей посмотрела на её ладонь. Большую, сильную, покрытую шрамами и мозолями. Она не взяла её. Встала сама. Энид не обиделась. Она просто убрала руку и направилась вниз по ступеням. --- В раздевалке было пусто. Команда разошлась быстро — все хотели поскорее забыть проигрыш и тяжелую тренировку. Только свет над скамейками горел тусклым оранжевым светом, создавая длинные тени. Уэнсдей вошла первой. Она прошла к своему шкафчику, открыла его и начала развязывать шнурки на бутсах. За спиной скрипнула дверь. Энид. Уэнсдей не обернулась. Она слышала, как Энид подошла к своему шкафчику — четвертому от входа. Слышала, как открылась дверца. Слышала, как Энид тяжело выдохнула — устало, но спокойно. Тишина затягивалась. Уэнсдей сняла одну бутсу, потом вторую. Поставила их в шкафчик. Достала сменную обувь. За её спиной Энид не двигалась. — Ты так и будешь стоять? — спросила Уэнсдей, не оборачиваясь. — Думаю, — ответила Энид. — О чем? — О том, что я тебе вчера сказала. Уэнсдей замерла. Она медленно повернулась. Энид стояла у своего шкафчика, прислонившись к нему плечом. Её лицо было спокойным, но в глазах горел тот самый золотой огонь, который Уэнсдей видела в раздевалке, перед первым поцелуем. — Что ты сказала? — голос Уэнсдей был тихим, но в тишине раздевалки он прозвучал как приговор. Энид посмотрела на неё. Долго. Пристально. Так, как не смотрела ни разу за последние два месяца — без защиты, без масок, без стен. — Я сказала, что хотела поцеловать тебя с того момента, как увидела на трибуне, — сказала Энид. — Я сказала, что не могу быть рядом с тобой, потому что теряю контроль. Я сказала, что ты — единственная, из-за кого я готова рискнуть всем. Уэнсдей слышала, как бешено колотится её сердце. Она чувствовала, как воздух между ними становится плотнее, тяжелее. — Я сказала, что люблю тебя, — добавила Энид, и её голос дрогнул. — И ты… ты сказала, что тоже. Перед тем как отключиться. Уэнсдей смотрела на неё. На её шрамы, на её золотые глаза, на её губы, которые она помнила на своих. Внутри неё что-то рухнуло — и на его месте выросло что-то новое, огромное, пугающее. — Я не помню, — прошептала она. — Я знаю, — Энид улыбнулась. Грустно, но без горечи. — Поэтому я и говорю сейчас. Чтобы ты знала. И чтобы ты не думала, что я тебя избегаю. Я больше не буду. Я обещала. Она оттолкнулась от шкафчика и сделала шаг к Уэнсдей. Потом ещё один. Она остановилась в шаге, и её рука поднялась, чтобы коснуться щеки Уэнсдей, но замерла в воздухе, не решаясь. — Я не буду тебя трогать, — сказала она. — Если ты не захочешь. Я не буду давить. Я просто… буду рядом. Если ты позволишь. Уэнсдей смотрела на её руку. На пальцы, которые дрожали в миллиметре от её кожи. На лицо, в котором страх смешивался с надеждой. Она протянула свою руку и накрыла ладонь Энид. — Я не помню, что сказала вчера, — произнесла Уэнсдей медленно, глядя прямо в золотые глаза. — Но я помню, что чувствовала, когда ты целовала меня в этой раздевалке. Я помню, что чувствовала, когда ты смотрела на меня. Я помню, что чувствовала, когда ты уходила. Она прижала ладонь Энид к своей щеке. — Я не знаю, что это, — сказала она. — Я не знаю, как это называется. Но я не хочу, чтобы ты уходила. Ни сейчас, ни потом. Энид выдохнула. Весь воздух, который, казалось, она держала в лёгких последние два месяца, вышел одним долгим, дрожащим звуком. — Уэнс, — прошептала она. — М-м? — Можно я тебя поцелую? — Энид смотрела на неё с такой надеждой, с таким отчаянным желанием получить разрешение, что Уэнсдей почувствовала, как что-то сжимается в груди. — Ты спрашиваешь разрешения? — удивилась Уэнсдей. — В прошлый раз ты просто врезалась в меня. — В прошлый раз я была в панике, — Энид улыбнулась, но в её улыбке было смущение. — Сейчас я хочу, чтобы ты хотела этого так же, как я. Уэнсдей посмотрела на её губы. На то, как она прикусила нижнюю губу в ожидании ответа. На то, как её глаза блестят в тусклом свете раздевалки. Она не ответила словами. Вместо этого она потянула Энид за руку, притягивая ближе, и сама сделала шаг вперёд. Их губы встретились на середине. Это было не похоже на первый поцелуй. Там была ярость, отчаяние, паника. Здесь было что-то другое — медленное, глубокое, как вода, которая заполняет пустоту. Энид целовала её так, будто у неё была вечность. Её губы были мягкими, тёплыми, настойчивыми, но не требовательными. Она держала Уэнсдей за талию, притягивая ближе, но не сжимала, не вжимала в шкафчик, как в прошлый раз. Просто держала, как что-то хрупкое и драгоценное. Уэнсдей запустила пальцы в её волосы. Светлые, выгоревшие, мягкие. Она чувствовала, как Энид вздрогнула от её прикосновения, как её дыхание участилось, как её пальцы на талии сжались сильнее. — Уэнс, — прошептала Энид ей в губы. — М-м? — Я больше не буду убегать. Обещаю. Уэнсдей открыла глаза и посмотрела на неё. В полумраке раздевалки, с припухшими губами и сияющими глазами, Энид выглядела так, как никогда раньше. Не монстром. Не стеной. Не загадкой. Просто Энид. Которая, возможно, всегда была здесь, под всеми слоями шрамов и масок. — Хорошо, — сказала Уэнсдей. — Тогда мне придется придумать новый способ наказывать тебя за опоздания. Энид рассмеялась — тихо, тепло, совсем как раньше. — Может, просто отпустишь меня в следующий раз? — предложила она, всё ещё не отпуская талию Уэнсдей. — И лишить себя удовольствия смотреть, как ты бегаешь круги? — Уэнсдей приподняла бровь. — Ни за что. Энид покраснела. Уэнсдей видела, как румянец заливает её щеки, как она отводит взгляд, пытаясь скрыть смущение. — Ты… ты смотрела? — спросила она тихо. — Я всегда смотрю, — ответила Уэнсдей. Энид подняла глаза. В них было столько чувств — смущение, радость, надежда, страх, — что Уэнсдей на секунду испугалась, что они могут переполнить её. — Ты невыносима, — прошептала Энид. — Я знаю, — ответила Уэнсдей. Она снова поцеловала её. На этот раз быстрее, легче, почти игриво. Энид ответила, и Уэнсдей почувствовала, как её губы растягиваются в улыбке прямо в поцелуе. Когда они отстранились, Уэнсдей заметила, что рука Энид всё ещё лежит на её талии, а её собственная — в волосах Энид. Они стояли так близко, что их дыхание смешивалось. — У нас проблемы, — сказала Энид. — Какие? — Команда. Они видели вчера нашу сцену. И сегодня, когда ты заставила меня бегать круги, они… — Энид замялась. — Они будут задавать вопросы. — Пусть задают, — равнодушно ответила Уэнсдей. — Ты не против, если они узнают? — Энид смотрела на неё с беспокойством. — О нас? Уэнсдей задумалась. Она никогда не афишировала свою личную жизнь — в основном потому, что её личная жизнь ограничивалась виолончелью, печатной машинкой и коллекцией скальпелей. Но сейчас… — Я не собираюсь делать из этого тайну, — сказала она. — Но я также не собираюсь делать заявление для прессы. Если они спросят — я не буду врать. Этого достаточно? Энид кивнула. Её улыбка стала шире, и Уэнсдей заметила, что уголки её глаз собрались в морщинки. Это было странно — видеть Энид счастливой. Это было… красиво. — Ты красивая, когда улыбаешься, — сказала Уэнсдей, и сама удивилась своим словам. Энид замерла. Её глаза расширились, и на секунду Уэнсдей испугалась, что сказала что-то не то. — Уэнсдей Аддамс, — медленно произнесла Энид. — Ты только что сделала мне комплимент? — Констатация факта, — поправила Уэнсдей, чувствуя, как её щеки начинают нагреваться. — Ты покраснела, — голос Энид был полон изумления. — Это освещение. — Здесь нет окон. — Тогда это аллергия. — На что? — На тебя, — выпалила Уэнсдей, и тут же пожалела об этом. Энид рассмеялась. Громко, открыто, от всей души. Уэнсдей смотрела на неё и чувствовала, как что-то тёплое разливается в груди. Она не знала, что это было. Возможно, предвестник сердечного приступа. — О, Уэнс, — Энид обхватила её лицо ладонями, всё ещё улыбаясь. — Ты даже не представляешь, как я скучала по этому. — По чему? — По тебе. По этому. По тому, чтобы быть счастливой. Уэнсдей накрыла её ладони своими. — Тогда не теряй это снова, — сказала она. — Не теряй меня. — Никогда, — прошептала Энид. Она поцеловала Уэнсдей в лоб — нежно, почти благоговейно. Потом в щеку. Потом в уголок губ. — Пойдем? — спросила она. — Уже поздно. — Пойдем, — согласилась Уэнсдей. Они собрались в тишине, но это была не та тяжёлая, напряженная тишина, которая была между ними последние два месяца. Это была тишина покоя. Тишина, в которой не нужно было ничего доказывать. У выхода из раздевалки Энид остановилась. — Уэнс? — Что? — Спасибо, что не отвернулась. Спасибо, что дала шанс. Уэнсдей посмотрела на неё. На светлые волосы, собранные в пучок. На шрамы, которые уже не казались ей пугающими. На глаза, в которых больше не было пустоты. — Ты сказала, что я не отвернусь, — ответила она. — Я просто выполняю обещание. Она взяла Энид за руку. Просто взяла. И они вышли вместе в темноту, освещенную редкими фонарями. Рука Энид была горячей. Сильной. Надёжной. И впервые за долгое время Уэнсдей Аддамс чувствовала, что ей не нужно ничего контролировать. Конец пятой главы.