Хищник и его добыча

Следующая тренировка началась так, как того требовал порядок, установленный капитаном. Уэнсдей Аддамс стояла в центре поля, скрестив руки на груди, и её голос разносился над газоном с ледяной четкостью приговора.

— Синклер. Пятнадцать кругов. Начали. Энид, которая только что вышла из раздевалки в идеально сидящей черной форме, остановилась. Вся команда замерла. Бьянка подняла бровь. Йоко приоткрыла рот, готовясь что-то сказать, но Энид её опередила. Она улыбнулась. Не той кривой усмешкой, к которой все привыкли за последние два месяца, а настоящей, открытой улыбкой, которая делала её лицо почти неузнаваемым. В этой улыбке было что-то теплое, интимное, предназначенное только для одной пары глаз. — Да, мой капитан, — сказала Энид, и в её голосе прозвучало столько покорности, что это было почти неприлично. Команда зашепталась. Дивина толкнула локтем Кента, что-то прошептала. Йоко прикрыла рот рукой. Уэнсдей сохраняла невозмутимое выражение лица, но внутри неё всё сжалось. Этот голос. Эта улыбка. «Мой капитан». Энид произнесла это так, будто эти слова принадлежали только им двоим. — Чего ждёшь? — спросила Уэнсдей, и её голос прозвучал чуть хриплее, чем обычно. — Бегом. Энид побежала. Легко, почти играючи, её длинные ноги мерили круг за кругом. Уэнсдей заставила себя отвернуться и начать разминку с командой, но краем глаза всё равно следила за фигурой на дорожке. Пятнадцать кругов. Энид пробежала их, даже не запыхавшись. Когда она вернулась в строй, на её лице всё ещё была та улыбка. — Готова работать? — спросила Уэнсдей, подходя ближе. — Всегда готова, — ответила Энид, и её взгляд скользнул по губам Уэнсдей. Уэнсдей сделала вид, что не заметила. — Тогда на позицию. Отрабатываем диагонали. Тренировка прошла в напряжении, которое не имело ничего общего с футболом. Энид выполняла все указания безупречно, но каждый раз, когда их пути пересекались на поле, она находила способ коснуться Уэнсдей. Случайно, как бы невзначай. Плечом. Рукой. Бедром. И каждый раз её пальцы задерживались на долю секунды дольше, чем требовалось. Уэнсдей сходила с ума. Она не понимала, что с ней происходит. Её тело жило своей жизнью, реагируя на каждое прикосновение Энид, на каждый её взгляд, на то, как форма облегала её плечи, на то, как двигались мышцы под тканью. К концу тренировки она была вымотана не физически, а эмоционально. Ей нужно было остаться одной. Или, наоборот, ей нужно было… — Капитан, — раздался голос Нортона. — Хорошая работа. Все свободны. Команда потянулась в раздевалку. Уэнсдей медлила, делая вид, что проверяет разметку. Она смотрела, как девушки уходят одна за другой. Бьянка остановилась у выхода. — Ты идёшь? — спросила она, глядя на Уэнсдей. — Потом. Бьянка перевела взгляд на Энид, которая тоже не торопилась уходить. Она стояла у кромки поля, крутя в пальцах мяч, и делала вид, что её интересует исключительно кожаная поверхность. — Понятно, — протянула Бьянка. — Тогда до завтра. Она ушла, и её шаги затихли в коридоре. Уэнсдей осталась одна. С Энид. На пустом поле, освещенном закатным солнцем. — Ты специально тянула, — сказала Энид, не глядя на неё. — Я не знаю, о чём ты. — Врёшь, — Энид бросила мяч в сторону и повернулась. Солнце стояло у неё за спиной, и её фигура была окутана золотым светом, превращая светлые волосы в нимб. — Ты ждала, пока все уйдут. Так же, как и я. Уэнсдей смотрела на неё, и её сердце колотилось где-то в горле. — И зачем же я, по-твоему, ждала? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Энид не ответила. Она просто смотрела — и в её взгляде было столько обещания, что Уэнсдей почувствовала, как воздух становится гуще. — Пойдём, — сказала Энид, протягивая руку. На этот раз Уэнсдей взяла её. --- Раздевалка встретила их тишиной и полумраком. Кто-то выключил верхний свет, оставив только тусклые лампы у шкафчиков. Их шаги гулко разносились в пустоте. Уэнсдей прошла к своему шкафчику и открыла его, делая вид, что ей нужно что-то достать. Она слышала, как Энид подошла сзади. Чувствовала её тепло, её запах — табак, мята, что-то дикое. — Уэнс, — голос Энид прозвучал прямо у её уха. Уэнсдей не успела ответить. Сильные руки обхватили её за талию, разворачивая. Она вскрикнула — скорее от неожиданности, чем от испуга — и в следующее мгновение её прижали спиной к холодному металлу шкафчика. Энид нависала над ней. Её глаза горели золотом, дыхание было горячим, сбитым. Она смотрела на Уэнсдей так, будто та была единственным источником света в темноте. — Я ждала весь день, — прошептала Энид, и её голос был низким, хриплым, вибрирующим. — Ты даже не представляешь, как я ждала. Она поцеловала её. Не нежно, не осторожно. Со всей страстью, которую сдерживала два месяца, со всей болью, которую копила годами. Её губы врезались в губы Уэнсдей, требовательные, голодные, не терпящие возражений. Уэнсдей не собиралась возражать. Её руки взметнулись вверх, пальцы запутались в светлых волосах, притягивая Энид ещё ближе. Она отвечала на поцелуй с той же жадностью, с тем же отчаянием, которое накопилось за дни игнорирования, за ночи вопросов без ответов. Энид застонала — низко, гортанно — в её губы, и этот звук пронзил Уэнсдей насквозь, отозвавшись где-то внизу живота. Руки Энид скользнули по её талии, сжимая, исследуя. Они опускались всё ниже, пока не уперлись в край шорт. Пальцы Энид впились в бедра, прижимая Уэнсдей к себе, и та почувствовала, как её собственные ноги становятся ватными. — Энид, — прошептала она в губы. — М-м? — Не останавливайся. Энид отстранилась на долю секунды, чтобы посмотреть на неё. В её глазах горело такое желание, что Уэнсдей почувствовала себя добычей. И ей это нравилось. — Не собиралась, — выдохнула Энид. Она наклонила голову и прижалась губами к шее Уэнсдей. Кожа горела под её губами, каждый поцелуй оставлял за собой огненный след. Энид целовала её шею, спускаясь к ключицам, покусывая, облизывая, втягивая кожу так, что Уэнсдей запрокинула голову, прижимаясь затылком к шкафчику. Она чувствовала, как её пальцы в волосах Энид сжимаются всё сильнее, как дыхание сбивается, как что-то горячее и тягучее растекается по венам. Энид рывком сняла с неё футболку. Ткань скользнула вверх, и Уэнсдей подняла руки, позволяя стянуть её через голову. На секунду мир исчез, а когда он вернулся, Уэнсдей стояла перед Энид в одном кружевном черном лифчике. Она видела, как изменилось лицо Энид. Как расширились зрачки, как приоткрылись губы, как сбилось дыхание. — Уэнс, — выдохнула Энид, и в её голосе было что-то первобытное. — Ты… Она не договорила. Она смотрела на Уэнсдей так, будто видела её впервые. Будто перед ней было нечто настолько прекрасное, что слова были бессильны. Уэнсдей, которая никогда не стеснялась своего тела, вдруг почувствовала себя обнаженной. Не физически — душевно. Под этим взглядом не было защиты. — Эни, — прошептала она, используя это имя впервые. — Вдруг нас кто-то увидит. Это был последний бастион разума, последняя попытка сохранить хоть каплю контроля. Энид улыбнулась. Эта улыбка была тёмной, опасной, полной обещания. — Уже начался урок, — сказала она, и её голос был низким, как далекий гром. — Все на занятиях. Никто не придёт. Она снова наклонилась к шее Уэнсдей, и та почувствовала, как её губы скользят по ключицам, спускаясь ниже. Энид целовала каждый миллиметр кожи, каждый изгиб, каждую впадинку. Её язык проводил дорожки от плеча к груди, и Уэнсдей извивалась под этими прикосновениями, не в силах сдержать тихие стоны. Когда губы Энид достигли края лифчика, она остановилась. Подняла глаза. В её взгляде был вопрос. И обещание. И что-то настолько интимное, что Уэнсдей почувствовала, как её сердце пропускает удар. Она кивнула. Энид расстегнула лифчик одним движением. Тонкая ткань скользнула вниз по плечам и упала куда-то в сторону, оставляя Уэнсдей совершенно обнаженной выше пояса. — Боже, — прошептала Энид, и в её голосе было столько благоговения, что Уэнсдей почувствовала, как кровь приливает к щекам. Она хотела сказать что-то язвительное, вернуть контроль, но слова застряли в горле, когда Энид наклонилась и её губы коснулись груди. Первый поцелуй был нежным — почти невесомым, как крыло бабочки. Но Уэнсдей вздрогнула так, будто её ударило током. Её пальцы вцепились в волосы Энид, прижимая её ближе. — Энид, — выдохнула она. Энид повторила. На этот раз её губы сомкнулись вокруг соска, язык скользнул по чувствительной коже, и Уэнсдей выгнулась дугой, прижимаясь грудью к её рту. Из её горла вырвался звук — низкий, протяжный, которого она никогда от себя не слышала. — Тише, — прошептала Энид, отрываясь на секунду. Её глаза горели. — Нас могут услышать. — Мне плевать, — прохрипела Уэнсдей. Энид усмехнулась — низко, гортанно — и снова припала к её груди, но на этот раз её рука скользнула вниз, к резинке шорт. Уэнсдей замерла в ожидании. Она чувствовала, как пальцы Энид проникают под ткань, как они скользят по животу, по внутренней стороне бедер, задерживаясь там, где кожа была особенно чувствительной. — Ты уже мокрая, — прошептала Энид, и в её голосе было изумление. — Боже, Уэнс, ты даже не представляешь, что ты со мной делаешь. Она говорила это так, будто сама была на грани. Будто каждое движение, каждый стон Уэнсдей отзывался в её собственном теле. Пальцы Энид скользнули ниже, и Уэнсдей почувствовала, как они касаются самого сокровенного места. Она была влажной, горячей, готовой. Её бедра непроизвольно двинулись навстречу руке Энид. — Пожалуйста, — выдохнула она. Энид посмотрела на неё. В её глазах было что-то дикое, нечеловеческое — золото, которое плескалось в зрачках, угрожая выплеснуться. — Что? — спросила она, и её пальцы медленно, мучительно медленно, скользнули по влажным складкам, не проникая внутрь. — Что ты хочешь, Уэнс? — Ты, — выдохнула Уэнсдей, теряя остатки контроля. — Твои пальцы. Внутри. Сейчас же. Энид подчинилась. Один палец вошёл в неё плавно, без сопротивления — тело Уэнсдей было готово, ждало, требовало. Она вскрикнула — громко, не сдерживаясь — и её голова откинулась назад, ударившись о шкафчик. — Ещё, — прошептала она. — Сильнее. Энид добавила второй палец. Движения её руки были ритмичными, уверенными, она знала, что делает, знала, как найти нужный угол, нужную глубину. Уэнсдей извивалась под ней, её пальцы вцепились в футболку Энид, царапая спину, притягивая её ближе. Она чувствовала, как внутри неё нарастает напряжение, как тело готовится к взрыву. — Быстрее, — потребовала она. — Сильнее. Энид, пожалуйста, быстрее. Энид ускорилась. Её пальцы двигались внутри Уэнсдей с такой силой и скоростью, что та потеряла способность говорить. Из её горла вырывались только отрывистые стоны, которые становились всё громче, всё чаще. — Смотри на меня, — скомандовала Энид. — Уэнс, смотри на меня. Уэнсдей открыла глаза, которые не помнила, когда закрыла. Она посмотрела в золотые глаза Энид и увидела в них своё отражение — растрёпанное, раскрасневшееся, с горящими глазами и приоткрытыми губами. — Я хочу видеть, когда ты кончишь, — прошептала Энид. И в этот момент, когда Уэнсдей была уже на грани, когда всё тело трясло от напряжения, Энид остановилась. Уэнсдей застонала — от разочарования, от пустоты, которая образовалась внутри. — Энид, что ты… Энид опустилась на колени. Уэнсдей смотрела на неё сверху вниз, тяжело дыша, и видела, как Энид стянула шорты вместе с трусиками одним плавным движением. Ткань скользнула по бёдрам, по коленям, упала на пол. Уэнсдей осталась совершенно обнаженной перед Энид, которая стояла на коленях, смотря на неё снизу вверх. — Ты прекрасна, — прошептала Энид. — Ты даже не представляешь, как ты прекрасна. Она поцеловала внутреннюю сторону бедра. Нежно, почти благоговейно. Потом вторую. Её губы скользили по коже, приближаясь к центру, но каждый раз, когда Уэнсдей уже думала, что вот сейчас, Энид отступала, целуя чуть выше, чуть дальше. — Энид, — голос Уэнсдей был хриплым, умоляющим. — Хватит мучить. — Я не мучаю, — прошептала Энид ей в бедро. — Я наслаждаюсь. Но она сжалилась. Её губы коснулись самого чувствительного места — сначала легонько, пробуя, знакомясь. Уэнсдей вздрогнула так сильно, что её колени подогнулись, и только руки, вцепившиеся в плечи Энид, удержали её на ногах. А потом Энид впилась в неё ртом. Язык скользнул по влажным складкам, нашёл клитор и начал двигаться — медленно, ритмично, с идеальной точностью. Уэнсдей закричала. Она не могла сдержать этот звук — он рвался из груди, полный боли и наслаждения, отчаяния и освобождения. Её пальцы запутались в волосах Энид, прижимая её ближе, настолько близко, насколько это было возможно. Она чувствовала, как язык Энид работает внутри неё, как её губы смыкаются вокруг клитора, как ритм ускоряется, становится настойчивее, требовательнее. — Не останавливайся, — прохрипела Уэнсдей. — Пожалуйста, не останавливайся. Энид ускорилась. Её язык двигался быстрее, глубже, её пальцы впились в бедра Уэнсдей, удерживая её на месте. Уэнсдей чувствовала, как напряжение внутри достигает предела, как тело начинает дрожать, как мир сужается до одной точки — до языка Энид, до её губ, до её рук. Она кончила с криком. Волна наслаждения накрыла её с головой, заставляя тело выгибаться, пальцы впиваться в плечи Энид, ноги — подкашиваться. Она чувствовала, как спазмы сотрясают её изнутри, как Энид продолжает двигать языком, продлевая удовольствие, как её губы ловят каждую дрожь. Когда всё закончилось, Уэнсдей обмякла. Её ноги не держали, и она сползла по шкафчику вниз, прямо в руки Энид, которая поймала её и прижала к себе. Они сидели на холодном полу раздевалки, обнаженная Уэнсдей в объятиях Энид, которая всё ещё была в футболке. Энид обнимала её крепко, её руки гладили спину, её губы целовали макушку. — Ты как? — прошептала Энид. Уэнсдей не могла говорить. Она только кивала, прижимаясь лицом к шее Энид, чувствуя её запах, её тепло, её дыхание. — Я люблю тебя, — сказала Энид. — Я знаю, что ты не помнишь, как я сказала это в первый раз. Но я скажу столько раз, сколько нужно. Я люблю тебя, Уэнсдей Аддамс. Уэнсдей подняла голову. Она посмотрела в золотые глаза, в которых больше не было пустоты, не было стен, не было масок. Только она. Только любовь. Только правда. — Я тоже, — прошептала она. — Я думаю… я тоже. Энид улыбнулась. Такая улыбка, от которой у Уэнсдей замерло сердце. — Ты думаешь? — переспросила Энид, и в её голосе слышалась нежность. — Я уверена, — поправилась Уэнсдей. — Я просто не привыкла… говорить это. — Тогда не говори, — Энид поцеловала её в лоб. — Покажи. Уэнсдей посмотрела на неё. На её припухшие губы, на её растрёпанные волосы, на её шрамы, которые больше не казались ей чужими. Она потянулась и поцеловала каждый из них — три поцелуя на три шрама. — Ты моя, — сказала она, и это было не вопросом. — Всегда была, — ответила Энид. — С самого начала. Они сидели на полу раздевалки, переплетенные, пока за окнами темнело небо. Уэнсдей чувствовала, как дрожит Энид под её пальцами, как её сердце бьется где-то рядом. — Нам нужно одеваться, — сказала она наконец. — Кто-нибудь может прийти. — Пусть приходят, — Энид прижалась губами к её плечу. — Я больше не боюсь. — Я тоже, — удивилась Уэнсдей собственной правде. Она не боялась. Не боялась того, что кто-то узнает. Не боялась того, что чувства к Энид делали её уязвимой. Не боялась того, что эта девушка, которая была для неё загадкой, стала самым важным человеком в её жизни. Она не боялась. Впервые в жизни. — Пойдем, — Энид помогла ей подняться. — Я провожу тебя домой. — Ты и вчера проводила, — заметила Уэнсдей, натягивая футболку. — И буду провожать каждый день, — Энид подала ей лифчик, и их пальцы встретились. — Если ты позволишь. Уэнсдей взяла лифчик, но не надела. Вместо этого она положила руки на плечи Энид и посмотрела ей в глаза. — Я позволю, — сказала она. — Но только при одном условии. — Каком? — Ты перестанешь убегать. От меня. От этого. От нас. Энид накрыла её ладони своими. — Никогда, — пообещала она. — Никогда больше. Они оделись в тишине, помогая друг другу. Энид застегнула лифчик Уэнсдей, Уэнсдей поправила воротник её футболки. Простые, интимные жесты, которые говорили больше, чем слова. У выхода Энид остановилась и взяла Уэнсдей за руку. — Готова? — спросила она. — К чему? — К тому, чтобы выйти отсюда уже не прячась. Уэнсдей посмотрела на их переплетенные пальцы. Рука Энид была горячей, сильной, надежной. Её рука. — Всегда, — сказала она. Они вышли в коридор, и свет вечернего солнца упал на их лица. Вдалеке слышались голоса — кто-то шёл со стороны главного корпуса. Уэнсдей не отпустила руку Энид. И когда пара учеников показалась в конце коридора, она только крепче сжала пальцы. Пусть видят. Пусть знают. Пусть говорят что хотят. Уэнсдей Аддамс, которая никогда никого не подпускала близко, шла за руку с девушкой, которую боялась потерять, даже не успев найти. И впервые в жизни она чувствовала, что всё правильно.