Холодная бездна

Элиан первым понял, что заговор обречён. Он стоял в тени галереи, ожидая связного от северян, которые обещали поддержку в обмен на посмертные гарантии для своих торговых домов, но прибежал мальчишка-конюх и, заикаясь, рассказал, что отряд императорской гвардии вошёл в город и что кто-то из заговорщиков уже сдал, что Лазар собирался уничтожить династию. Элиан не стал расспрашивать, кто их предал. Важным в тот момент было только одно: Лазар в восточном крыле особняка и у него нет выхода, кроме как через парадную лестницу. Нельзя было допустить, чтобы его поймали здесь, загнали в угол. Ни в коем случае нельзя было позволить им судить и казнить за измену и подстрекательство к бунту. У Лазара оставалось так мало времени! Он не мог умереть так бесславно! Элиан не задумывался о собственной судьбе. Гвардейцы могли схватить его, его имя могло, а может, уже и оказалось в списке заговорщиков; ему самому грозила плаха или в лучшем случае пожизненное заключение. Но все его мысли были только о том, как найти Лазара раньше, чем это сделают другие, как увести его чёрным ходом через западное крыло к конюшне. И как умчаться с ним прочь. Коридоры особняка сделались ловушкой. Элиан бежал, и ему казалось, что с каждым мгновением расстояние не сокращается, а только увеличивается, он как будто бы слышал, как особняк окружают всадники, как с грохотом они взламывают двери. — Лазар! — закричал Элиан, влетая в его покои, но комната была пуста. Значит, Лазар уже знает? Может, почуял опасность? Элиан помчался к чёрной лестнице. Расчёт был прост — если Лазар успел, если он спустился, то они встретятся на конюшне. Они оговаривали это, рассуждали как-то в одну из бессонных ночей, когда Элиану больше хотелось исследовать его шрамы языком, чем думать о будущем. …Элиан увидел Лазара, как только завернул за угол. Свет заходящего солнца выхватил, обрисовал его фигуру — слишком худую и напряжённую, полную дикого огня, который Элиан полюбил настолько, что готов был боготворить. — Лазар! — Элиан бросился к нему. Тот обернулся на бегу. На миг их взгляды встретились — Элиан увидел не страх и не отчаяние, а всё ту же ярость. Ярость на мир, на судьбу, на само время, которого почему-то именно душе Лазара было отмеряно так много и так мало одновременно. В следующий миг Лазар споткнулся. Для Элиана увиденное неожиданно замедлилось. От ужаса, что его тогда охватил, он видел всё чётко-чётко, но не мог успеть, чтобы подхватить и спасти. Лазар взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, его тело неловко качнулось в сторону — прямо к мраморной колонне, подпиравшей свод. Он ударился виском, и белизна мрамора окрасилась алым. Когда Элиан подбежал к нему, Лазар лежал на полу, и из-за раны уже растеклась неприятная лужа, начинающая темнеть. Глаза оставались открытыми, и Элиан, упав на колени, всмотрелся в них, умоляя всех известных богов, всех покровителей алхимии, всех чудовищ и демонов, которых только упоминали чёрные маги, чтобы всё это оказалось всего лишь простой ссадиной. Чтобы в этих льдистых холодных глазах не угасло пламя сознания. Привычки лекаря взяли верх, и он потянулся, чтобы сделать хоть что-то, но каждое его движение, каждая попытка держаться с профессиональной отстранённостью привели лишь к тому, что он с ужасающей ясностью осознал — бесполезно. Лазар всё ещё смотрел на него и даже не морщился от боли, только в холодной бездне его глаз тлел огонь непокорности. Он не хотел принимать свою смерть, отказывался верить в неё, особенно в такую глупую. Он горел гневом, и это чувство обращено было не на предателей, не на южную династию, чья проклятая кровь оказалась причиной бесконечной муки, а на само мироздание, на безжалостный слепой механизм, который снова и снова не позволял пересечь границу смерти позже хотя бы на год. В последний миг ладонь Лазара дёрнулась, он вцепился в запястье Элиана с неожиданной силой, наверняка оставляя синяки. Он даже попытался что-то сказать, но вместо слов из горла тоже хлынула кровь. Необъяснимо, невозможно… Разве падение могло привести к внутреннему кровотечению? Или вот так сбегают от Лазара последние крохи отмеренного ему существования? Слишком реально, чтобы не зарыдать. Не скрывая слёз, Элиан наклонился к нему, коснулся губами окровавленного лба. — Я с тобой, — проговорил он. — Как обещал. Когда Элиан снова посмотрел Лазару в лицо, взгляд того уже стал по-мёртвому пустым. Сколько после этого Элиан просидел в луже крови, он не помнил. Кто-то потом постарался оттащить его от тела. Слышались обеспокоенные голоса, один всё повторял и повторял: — Господин лекарь, встаньте, прошу вас… Но подняться было выше его сил. Всё потеряло смысл, в груди развернул лепестки огромный, мешающий дышать цветок горя. Наверняка траурно-чёрный. *** Элиана не арестовали. Он не сомневался, что было очень легко найти прямые улики против него, но неожиданно Южная Империя постаралась замять случившееся. Позволили Элиану и прийти на тихие похороны. Лазара не отвергли, не вычеркнули из списков потомков короны, отдали ему почести, как сделали бы это для любого дальнего родственника, скончавшегося скоропостижно в результате несчастного случая. О заговоре не упоминали ни единым словом. Стоя у гроба, Элиан в последний раз рассматривал лицо Лазара, припудренную, чтоб не бросалась в глаза, рану на виске, и непрошенными закрадывались мысли, будет ли у Лазара, который, несомненно, снова родится, вот такая отметина. Шрам, напоминающий о том, как он глупо погиб в этот раз. — Какая трагедия, он был так молод, — раздался старческий голос, и Элиан вздрогнул, сознавая, что замер на слишком долгое время, не позволяя подойти и проститься другим. Рядом стоял пожилой придворный, которого он знал в лицо, но не помнил по имени. Несмотря на то, что этот старик всеми силами изображал сочувствие, глаза оставались равнодушными: чужая смерть и чужая боль ничего не значили для того, кто живёт дальше. — Вы так искренни, — добавил придворный, поймав взгляд Элиана. — Так отчаянно тоскуете. Но жизнь продолжается. Пусть мёртвые спят спокойно, не тревожьте их чрезмерным горем. В тот момент Элиан едва сдержался, чтобы не ударить его. Когда в глазах Лазара погас свет, погасло и что-то внутри него самого! Три года любви, которая казалась бесконечной и безграничной, как небеса, оборвались стремительно, не подарив ни отдыха, ни хотя бы недели сладкого забытья и блаженства. Как теперь было не задыхаться от этого? Что будет с ним? Не должен ли он лечь в такую же могилу, может, даже кинуться следом за гробом прямо сейчас?! Как можно жить дальше и какой может быть эта жизнь, если сердце его опускается в землю? Если сверху будет могильная плита? Элиан сделал глубокий вдох и неожиданно осознал, что как бы ни было больно, всё равно хочет видеть всё новые рассветы, ощущать прикосновения ветра к волосам, запрокидывать голову и смотреть на звёзды. — Буду жить во имя тебя, — прошептал он, хотя, наверное, это была трусость, это была звериная жажда сохранить себя, несмотря ни на что. В ней ничего не было от любви. Прежде чем он отвернулся от гроба, ему показалось, что холодные губы Лазара слегка тронула улыбка.