Твои крылья под кожей - мои

Арсений не планировал идти в клуб в тот вечер. Он вообще редко ходил по таким местам — шумно, людно, навязчиво. Но друг тащил на день рождения, и пришлось надеть костюм, приехать в этот пафосный «L'Opera» и делать вид, что ему весело. Он увидел Антона сразу. Тот сидел в VIP-ложе, развалившись на диване, и методично уничтожал бутылку виски. Красивый. Даже в стельку пьяный — красивый. Светлые волосы падали на глаза, губы приоткрыты, рубашка расстёгнута на две пуговицы. Арсений смотрел на него и чувствовал, как внутри что-то щёлкает. Он подошёл сам. Не думал, просто сел рядом. ••• Арсений всегда был тем, кто контролирует. В жизни, в работе, в отношениях — он всегда держал руку на пульсе. Партнёры сменяли друг друга, но никто не задерживался надолго. Потому что никто не мог дать ему того, чего он на самом деле хотел. А хотел он — отпустить контроль. Хотел, чтобы кто-то сильный, уверенный, взял и сломал эту стену, которую он выстроил годами. Чтобы не спрашивал, не нежничал, не пытался угадать желания — просто брал. Грубо. Жёстко. Как будто имеет право. Но такие не встречались. Вокруг были только те, кто боялся его холодного взгляда, кто лебезил, кто пытался угадать. Арсений презирал их. И с каждым разом стена становилась толще. Антон оказался другим. Когда они ввалились в квартиру, Арсений сразу понял — этот не будет спрашивать. И когда Антон толкнул его на кровать, когда развернул и заставил встать на четвереньки — Арсений чуть не застонал от одного только предвкушения. Язык Антона на его татуировке — это было первое прикосновение, от которого у него реально подогнулись пальцы ног. Горячий, влажный, настойчивый. Он вылизывал узоры, покусывал кожу, спускался всё ниже. Арсений вцепился в подушку и молился, чтобы это не прекращалось. А потом Антон раздвинул его ягодицы и лизнул там. Арсений закричал. Не от боли — от неожиданности и чистого, животного удовольствия. Никто никогда не делал с ним такого. Никто не осмеливался. А Антон просто взял и сделал, будто имел на это полное право. И когда пальцы вошли внутрь — сначала один, потом два, потом три, — Арсений понял, что готов на всё. Растяжка была быстрой, почти грубой, но ему это нравилось. Нравилось чувствовать, как его тело подчиняется, как раскрывается, как просит большего. — Хватит, — выдохнул он. — Войди уже. Антон вошёл. Сухо, резко, одним движением до упора. Боль была острой, разрывающей. Арсений закричал, но это был крик не протеста, а благодарности. Потому что именно этого он и хотел — чтобы его взяли, не спрашивая. Чтобы использовали. Чтобы на мгновение он перестал быть тем холодным, контролирующим всё Арсением, а стал просто телом, просто объектом, просто чьим-то. Антон двигался грубо, глубоко, почти не выходя. Каждый толчок отдавался во всём теле, заставляя сжиматься вокруг члена и просить ещё. Арсений стонал, не стесняясь, раздвигал колени шире, подставлялся под удары. — Быстрее, — просил он. — Сильнее. И Антон давал. Он шлёпал по ягодицам, оставляя красные следы. Кусал спину, плечи, шею. Дёргал за волосы, заставляя запрокидывать голову. Арсений таял от этой боли, от этой грубости, от этого полного, абсолютного подчинения. Он кончил первым — от одних только толчков, даже не касаясь члена. Сперма залила простыни, а он всё продолжал стонать, чувствуя, как внутри двигается член Антона. — Я сейчас, — выдохнул тот. — Кончи в меня, — разрешил Арсений. — Хочу чувствовать. И когда горячая струя залила презерватив, Арсений понял, что пропал окончательно. Этот человек, этот незнакомец, которого он видел первый раз в жизни, дал ему то, чего он ждал годами. Утром он ушёл. Не потому, что стыдился или передумал. А потому что испугался. Испугался, что если останется — привяжется навсегда. А Антон был пьян, мог ничего не помнить, мог утром посмотреть на него и сказать «уходи». Лучше уйти самому, чем ждать, когда выгонят. Он оставил записку. Глупую, банальную. И ушёл в серый утренний город, надеясь забыть. Но забыть не получилось. Антон снился каждую ночь. Эти руки, этот голос, эта грубость, от которой подгибались пальцы ног. Арсений просыпался с мокрыми простынями и злостью на себя. Он пытался встречаться с другими — всё было пресно, скучно, не то. А потом он увидел Антона в кофейне. Тот сидел у окна, пил кофе и смотрел на дождь. Обычный парень, ничего особенного. Но сердце Арсения пропустило удар. Он быстро взял заказ и выскочил на улицу, надеясь, что Антон не заметил. Тот заметил. И начал следить. Сначала Арсений злился. Это было жутковато — знать, что за тобой наблюдают, что кто-то знает твой распорядок, твои привычки. Он хотел вызвать полицию, хотел наорать. Но что-то останавливало. А потом он понял: Антон его ищет. Тот самый парень из клуба — ищет его. И это было... завораживающе. Арсений начал замечать детали. Антон сидел в кофейне каждое утро, пил кофе, делал вид, что читает. Вечерами торчал под аркой, смотрел на окна. Он даже на пробежки приходил — прятался за кустами, но Арсений видел его краем глаза. Вместо страха пришло что-то другое. Щекочущее, сладкое, опасное. Он нравится ему настолько, что он готов следить? Готов тратить время, силы, ночи? Арсений начал подыгрывать. Специально выходил на пробежку в одной тонкой футболке, которая облегала тело. Специально останавливался у фонтана, пил воду, позволяя солнцу освещать силуэт. Он знал, что Антон смотрит, и от этого взгляда кровь приливала к паху так, что приходилось задерживаться, чтобы успокоиться. Но он не был до конца уверен. Вдруг Антон просто маньяк? Вдруг ему нужно что-то другое? Проверка в кофейне — когда он грубо отшил Антона — была последним тестом. Если после этого он отстанет — значит, не судьба. Если продолжит — значит, действительно ищет его, а не просто следит из болезненного интереса. Антон продолжил. И когда в тоннеле под мостом он схватил Арсения, прижал к стене, рванул одежду — Арсений мог вырваться. Он был сильнее, тренированнее. Но не хотел. Внутри всё пело: «Наконец-то». Грубые руки, сдирающие футболку. Холод стены, в которую он уткнулся лицом. Рваное дыхание Антона над ухом. И член, который вошёл без подготовки — сухо, больно, идеально. Арсений закричал. Но это был крик не протеста, а благодарности. Потому что именно этого он и ждал все недели слежки, два месяца тоски, всю свою жизнь. Боль была острой, почти невыносимой. Но внутри неё прорастало то самое сладкое, тёплое, от чего подгибались пальцы ног и темнело в глазах. Он сжимался вокруг чужого члена, принимал каждый толчок, каждую грубость, и молился, чтобы это не кончалось. Антон трахал его жёстко, сильно, почти зло. И Арсений отвечал — стонами, движением бёдер навстречу, полным, абсолютным подчинением. Они кончили вместе, и несколько секунд стояли, прижавшись друг к другу, тяжело дыша. Потом Антон вышел, сунул в карман его штанов бумажку с номером и ушёл, не оглядываясь. Арсений остался у стены, сполз по ней, чувствуя, как сперма течёт по ноге. И улыбался. Потом набрал сообщение. Коротко, честно. Без игр. И поехал к нему. С вином. На всякий случай. Потому что знал: эту ночь они проведут вместе. И, возможно, все следующие тоже. Потому что Антон дал ему то, чего он ждал всю жизнь. Право не контролировать. Право подчиняться. Право чувствовать боль, от которой подгибаются пальцы ног. И это стоило двух месяцев ада.