Остров Мирзаева

В кабинете директора «Bublyandia incorporated» царил полумрак. Шторы были задёрнуты с самого утра, и даже яркое полуденное солнце не могло пробиться сквозь плотную ткань. На столе остыл нетронутый кофе, в воздухе пахло пылью и усталостью. Сергей Черников сидел в своём кресле, откинувшись на спинку и закрыв глаза. Он не спал уже вторые сутки — с того самого момента, как новости одна за другой начали обрушиваться на его и без того шатающуюся империю. Напротив него, в кресле для посетителей, расположился Иван Суровцев. Обычно громогласный и напористый, сегодня он выглядел так, будто его выжали, как лимон. Борода его была неухоженной, под глазами залегли тени, и даже его знаменитый медвежий напор куда-то испарился. Они молчали уже почти десять минут. Это было странное молчание — не враждебное, не напряжённое, а какое-то… опустошённое. Будто два боксёра, которые только что провели пятнадцать раундов, поняли, что бились не за титул, а за призрака. Наконец Черников открыл глаза и заговорил. Голос его был хриплым — он почти не пользовался им последние дни, только слушал и переваривал. — Вань. Ты знаешь, зачем я тебя позвал. Это был не вопрос. Суровцев кивнул, не глядя на собеседника. — Догадываюсь. — Ситуация… — Черников запнулся, подыскивая слово. — Ситуация отвратна. Я даже не знаю другого определения. Просто отвратна. Всё, что могло пойти не так, пошло не так. И ещё сверху добавилось то, чего мы не могли предсказать даже в самых страшных снах. Суровцев медленно поднял глаза. В них не было обычного вызова, той самой искры, которая зажигала толпу на «Жировнях». Была только горечь. — Согласен, — тихо сказал он. — Как бы мне ни хотелось сейчас спорить с тобой из принципа… согласен. Всё летит к чертям. Черников встал из-за стола и подошёл к окну. Он отдёрнул штору, и яркий свет ударил в глаза, заставив обоих поморщиться. За окном шумел город — обычный, равнодушный, ничего не знающий о том, что творится в башне «Бубляндии». Машины ехали по своим делам, люди спешили по своим маршрутам, и только здесь, на пятидесятом этаже, мир перестал существовать в привычном понимании. — Давай по порядку, — сказал Черников, поворачиваясь к Суровцеву. — Я перечислю, а ты скажешь, если я что-то упустил. — Давай, — кивнул Суровцев. — Во-первых. Два дня назад, сразу после того, как мы узнали об убийстве, мне позвонили из отряда подпольных дел «Белые Воротнички». Ты знаешь, кто это? — Слышал, — мрачно ответил Суровцев. — Тайная полиция. Никто не знает, кто ими управляет, но их боятся все. Даже самые крутые воротилы. — Верно, — Черников сжал кулаки, стараясь сдерживать эмоции. — Они сообщили, что Михаил Мирзаев задержан. По обвинению в организации сбыта наркотических веществ несовершеннолетним. Суровцев дёрнулся, будто его ударили. — Что? Какие наркотики? Мирзаев? Ты шутишь? — Я не шучу, Ваня. — Голос Черников дрожал от сдерживаемой ярости. — Его арестовали прямо в аэропорту, когда он прилетел с острова. Посадили в машину и увезли. Куда — я выяснил только сегодня утром. — Куда? — В Лабубинск. Суровцев побледнел. Даже он, министр иностранных продаж, объездивший полмира, слышал о Лабубинске. Город на краю земли, за Полярным кругом. Там находилась самая страшная тюрьма континента — место, откуда не возвращались даже самые отпетые преступники. Но чтобы туда отправили Мирзаева… человека, который никогда никому не причинил зла, который построил империю на честности и качестве… — Это подстава, — выдохнул Суровцев. — Это же очевидно! Мирзаев и наркотики? Да он даже кофе пьёт без сахара! — Я знаю, — Черников ударил кулаком по подоконнику. — Я знаю, Ваня! Но «Белые Воротнички» предъявили документы. Какие-то показания, какие-то свидетели. Я не успел разобраться — они отключили связь. Сказали, что все вопросы — в суде. А суд в Лабубинске… ты понимаешь, что это за суд? Суровцев молчал. Он понимал. Лабубинский суд — это даже не фарс. Это приговор, вынесенный ещё до того, как ты переступил порог здания. — Кто это сделал? — спросил он наконец. — Кому понадобилось убирать Мирзаева? — Я думал об этом, — Черников вернулся к столу и сел, чувствуя, как ноги подкашиваются. — И у меня есть одна версия. — СССР, — сказал Суровцев. Это прозвучало не как вопрос, а как констатация факта. — Да. Кто ещё? Мы нашли предателя — это был Григорий Марков, начальник службы безопасности. Задорожный его… устранил. Мы нашли у Маркова в телефоне переписку с неизвестными номерами. Там были инструкции, планы, а самое главное — подтверждение перевода крупной суммы со счетов, зарегистрированных в офшорах, которые, как мы выяснили, принадлежат структурам, связанным с СССР. — Задорожный, — Суровцев покачал головой. — Кто бы мог подумать, что этот тихий странный парень… что он способен на такое. — Он сказал, что защищал компанию, — Черников поморщился. — Сказал, что Марков был кротом, который украл формулу и передал её конкурентам. Я проверил — это правда. У Маркова нашли в сейфе дома флешку с копией формулы и переписку с человеком по имени «Клиент». Мы не знаем, кто этот клиент, но догадываемся. — И Задорожный просто взял и застрелил его? В коридоре? — Суровцев всё ещё не мог прийти в себя. — Да. И потом ушёл. Испарился. Охрана обыскала всё здание — не нашли. Как сквозь землю провалился. — Черников потёр лицо руками. — Теперь его ищут. Но я сомневаюсь, что найдут. Этот парень — не тот, за кого себя выдавал. — Ладно, с Задорожным разберёмся позже, — Суровцев взял себя в руки. — Что ещё? Черников глубоко вздохнул. Ему не хотелось продолжать, но нужно было. — Во-вторых. В тот же день, когда арестовали Мирзаева, Цыганская Империя официально переименовалась. Теперь она называется ССИХР. — ССИХР? — переспросил Суровцев. — Что это вообще значит? — Союз Свободных Ихтиандров и Хлеборобных Республик, — с отвращением произнёс Черников. — Я сам еле выговорил. Они сменили государственный строй. Теперь у них коммунизм. Суровцев присвистнул. — Коммунизм? Цыгане? Они же вечные капиталисты! Торгуют, меняют, перепродают… Какой к чёрту коммунизм? — А вот такой, — Черников развёл руками. — Их новый лидер, Иван Борисов, выступил с речью. Сказал, что «настало время, когда табор должен стать семьёй, а семья — государством, а государство — коммуной». Никто ничего не понял, но все испугались. Потому что следом они объявили войну. — Кому? — Королевству Пряностей. Суровцев закрыл глаза. Королевство Пряностей — один из ключевых импортёров бубликов «Бубляндии». Если там начнётся война, поставки встанут. А если поставки встанут, компания потеряет ещё один рынок. И без того шаткое положение станет катастрофическим. — Это конец, — тихо сказал он. — Мы не выдержим. СССХИР... ССИХР... чёрт, я даже название запомнить не могу! А они уже воюют. СССР наступает с одной стороны, цыгане — с другой. А наш основатель в тюрьме. — А Задорожный убил человека и сбежал, — добавил Черников. — А формула утекла к конкурентам. А внутри компании раскол. Твоя БЖБП, кстати, уже требует моего отстранения. Суровцев открыл было рот, чтобы возразить, но передумал. Всё, что сказал Черников, было правдой. БЖБП действительно набирала обороты. Сторонники жирного бублика требовали немедленных действий, а отсутствие Мирзаева, которого многие в компании до сих пор считали живым богом, только разжигало страсти. Люди не знали, что он в тюрьме — Черников приказал держать это в секрете, — но чувствовали, что что-то не так. И тревога перерастала в гнев. — Что будем делать? — спросил Суровцев. Черников посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. — Я не знаю, Ваня. Впервые в жизни я не знаю. Мирзаева нет. Задорожный исчез. Формула пропала. Конкуренты окружают нас со всех сторон. А мы с тобой сидим здесь и не можем даже позвонить человеку, который всё это построил, потому что его посадили в самую страшную тюрьму на планете по сфабрикованному обвинению. — Может, есть способ его вытащить? — с надеждой спросил Суровцев. — Адвокаты, связи, деньги… — Деньги у него есть, — горько усмехнулся Черников. — Шестьдесят четыре миллиарда бублей на счетах. Но деньги не работают в Лабубинске, Ваня. Там работают другие законы. Какие — я не знаю. Никто не знает. Потому что никто оттуда не возвращался. В кабинете снова повисло молчание. Оно было тяжёлым, густым, как патока. Черников смотрел в окно, Суровцев — в пол. Каждый думал о своём. О том, как всё могло бы быть, если бы Мирзаев не ушёл в отставку. Если бы не было СССР. Если бы не было предательства. Если бы не было войны. Но «если бы» не кормят бубликами и не спасают империи. Наконец Суровцев поднялся. Спина его болела от долгого сидения в неудобной позе, но он не обращал внимания. Он посмотрел на Черникова — своего врага, своего оппонента, человека, с которым они грызлись последние месяцы, — и увидел в нём не противника, а союзника. Потому что беда, как известно, сближает. — Сергей, — сказал он. — Я пойду. — Иди, — кивнул Черников, не оборачиваясь. Суровцев направился к двери, но на пороге остановился. — Сергей, — повторил он. — Что? Суровцев помолчал секунду, собираясь с мыслями. — Несмотря на всё… на всё, что происходит… несмотря на то, что мы с тобой по разные стороны баррикад… я хочу, чтобы ты знал. Черников медленно повернулся к нему. — Что? — Мы всё ещё враги, — сказал Суровцев. — Я не откажусь от БЖБП. Я не перестану бороться за жирный бублик. Я не признаю твою правоту. Но сегодня… сегодня мы говорим об одном и том же. О том, что компания в опасности. О том, что Мирзаев в беде. И пока мы не решим эти проблемы, наши внутренние разногласия могут подождать. Он открыл дверь и, не оборачиваясь, вышел в коридор. Дверь закрылась за ним с мягким щелчком. Черников остался один. Он снова повернулся к окну и долго смотрел на город, который ничего не знал о том, что его главная бубличная империя балансирует на грани краха. А где-то далеко на севере, в холодном Лабубинске, человека, который построил эту империю, заковывали в кандалы и вели в камеру, из которой нет выхода. Лабубинск встречал новоприбывших вечным сумраком. Даже в полдень солнце с трудом пробивалось сквозь плотную пелену низких облаков, окрашивая всё вокруг в серо-свинцовые тона. Тюрьма располагалась в самом старом районе города, в бывшем рыбоперерабатывающем комплексе, который при советской власти перестроили под изолятор особого режима. Сейчас это был лабиринт из бетона, колючей проволоки и видеокамер, охраняемый лучшими специалистами своего дела. Михаила Мирзаева вывели из бронированного автомобиля. Наручники всё ещё сжимали его запястья, ноги были скованы кандалами, которые при ходьбе издавали мерзкий металлический лязг. Его толкнули в спину, и он, спотыкаясь, пошёл вперёд — к массивным воротам, которые, казалось, вот-вот сожрут его. — Шевелись, богатей, — бросил конвоир — здоровенный детина с бычьей шеей и татуировкой «За решёткой не плачут» на предплечье. — Теперь твои миллиарды тебе не помогут. Мирзаев молчал. Он уже понял, что спорить бесполезно. Эти люди — не судьи, не прокуроры, не полицейские. Они — просто исполнители, винтики в огромной машине, которая захватила его и тащила в неизвестность. Внутри тюрьма оказалась ещё мрачнее. Коридоры тянулись бесконечной чередой, стены были покрыты серой краской, которая местами облупилась, обнажая голый бетон. Лампы дневного света мертвенно гудели, отбрасывая на лица конвоиров болезненные тени. За каждым поворотом — железные двери, решётки, замки. Мирзаев чувствовал себя крысой, которую загнали в лабиринт, из которого нет выхода. Наконец его привели в приёмный покой. Пожилой тюремщик с усами, свисающими до подбородка, сверил документы, посмотрел на Мирзаева с неподдельным любопытством и крякнул. — Так это тот самый? — спросил он у конвоира. — Бубличный король? — Он самый, — усмехнулся детина. — Теперь — бубличный король без короны. — Зря вы так, — наставительно сказал пожилой тюремщик. — Всякое в жизни бывает. Может, он невиновен. — Все здесь невиновны, — отрезал детина. — Ведите его дальше. Пожилой вздохнул и повёл Мирзаева в глубь тюрьмы. Коридоры становились всё уже, всё темнее. Кандалы натирали лодыжки, наручники впились в запястья. Мирзаев хромал, но не жаловался. Он уже понял, что жалобы здесь — признак слабости. А слабость здесь — приговор. — Это тюрьма, — говорил пожилой тюремщик, пока они шли. — Не просто тюрьма, а самая защищённая в мире. Никто не сбежал, никто не вышел досрочно. Только если по этапу — в другой изолятор, но это редкость. У нас содержатся особо опасные преступники. И такие, как вы, — он покосился на Мирзаева, — для которых есть причины держать их здесь. — Имя у этой тюрьмы есть? — спросил Мирзаев, чтобы хоть что-то сказать. — Есть, — кивнул тюремщик. — Тюрьма имени Аркадия Рамовича. — Кто это? — Мирзаев никогда не слышал такого имени. — А никто не знает, — пожал плечами тюремщик. — Никто. Может, был такой надзиратель в старые времена. Может, заключённый. А может, просто выдумка. Но название прижилось. Они прошли ещё один коридор, потом ещё один. Мирзаев потерял счёт поворотам. Ему казалось, что они идут уже целую вечность. Наконец пожилой тюремщик остановился перед тяжёлой железной дверью с номером «17/Б» и отпер её ключом, висящим на связке у пояса. — Ваша новая резиденция, — сказал он, распахивая дверь. — Изолятор. Самый дальний отсек. Отсюда даже звуки не доходят. Мирзаева завели внутрь. Камера была маленькой — три на четыре метра. Стены — голый бетон, пол — цементный, потолок — низкий, давящий. В углу — железная койка с тонким матрасом и серым одеялом. Рядом — унитаз без бачка и раковина с одним краном. Больше ничего. Ни окна, ни книг, ни радио. Только голые стены и тишина. Конвоиры сняли наручники, но кандалы оставили — слишком толстые и тяжёлые, чтобы их можно было снять без специального инструмента. Мирзаев сел на койку и обхватил голову руками. — Если что-то понадобится, — сказал пожилой тюремщик, — стучите в дверь. Но лучше не стучите — могут не услышать. Он вышел и закрыл дверь. Щёлкнули замки. Мирзаев остался один. Тишина была абсолютной. Ни шагов, ни голосов, ни далёких гудков. Только его собственное дыхание и стук сердца. И кандалы, которые противно звенели при каждом движении. Он сидел так долго. Час, два, три. Время потеряло смысл. Он думал о том, как всё случилось. Об острове, о стройке, о Магдееве, который так настойчиво отговаривал его от поездки. О медальоне, который до сих пор лежал в кармане куртки — её у него не забрали, только обыскали и вернули, сочтя неопасной. О письме Месьё П. — «То, что может изменить твою жизнь». — Дурак, — прошептал Мирзаев в пустоту. — Круглый дурак. Надо было оставаться на острове. Но было поздно. Через некоторое время — Мирзаев не знал, сколько прошло, может, час, а может, и все пять — дверь открылась. В камеру вошёл охранник по имени Фёдор Рогозин — молодой парень с веснушками и добрыми глазами, что было редкостью в этом месте. Он поставил на пол миску с какой-то серой жижей и кружку воды. — Ешьте, — сказал он. — Больше не принесут до завтра. Мирзаев посмотрел на еду, но не притронулся. Аппетита не было. — Послушай, — сказал он Фёдору. — Мне нужно поговорить с вашим начальником. С директором тюрьмы. Фёдор удивлённо поднял брови. — С Всеволодом Парахиным? — переспросил он. — Вы серьёзно? — Абсолютно. — Он не принимает заключённых, — покачал головой Фёдор. — Тем более таких, как вы. Он даже не знает, что вы здесь. Вы — просто номер. — Передай ему, что Мирзаев хочет с ним поговорить, — настаивал Михаил. — Тот самый Мирзаев. Основатель «Bublyandia incorporated». Скажи, что у меня есть предложение, от которого он не сможет отказаться. Фёдор усмехнулся. — Какое предложение? Вы в кандалах, в камере, на краю света. У вас ничего нет. — У меня есть имя, — твёрдо сказал Мирзаев. — И есть деньги. Шестьдесят четыре миллиарда бублей, которые лежат на счетах. Я знаю, что здесь, в Лабубинске, деньги не работают. Но я знаю и то, что у каждого человека есть цена. И у твоего начальника — тоже. Фёдор задумался. Видно было, что он колеблется. — Я могу попробовать передать, — сказал он наконец. — Но не обещаю, что он придёт. — Он придёт, — уверенно сказал Мирзаев. — Скажи ему, что разговор идёт о будущем. Его будущем. Фёдор пожал плечами, забрал нетронутую миску и вышел. Дверь снова закрылась, и Мирзаев остался в темноте. Он ждал. Минуты тянулись как часы. Кандалы давили на ноги, бетонные стены давили на психику. Но Мирзаев держался. Он вспоминал свою жизнь — подвал, где всё начиналось; первую удачную партию бубликов; первый миллион; первый скандал; первую победу. Вспоминал Мирзаев всё, что он преодолел, чтобы стать тем, кем стал. И думал о том, что тюрьма — это ещё одно препятствие. А препятствия он умел преодолевать. Наконец, спустя, наверное, полчаса, дверь снова открылась. Но на этот раз звук был другим — уверенным, громким. В камеру вошёл высокий мужчина лет тридцати, с короткой стрижкой, жёстким лицом и пронзительными серыми глазами. На нём была безупречная форма тюремного начальства — тёмно-синий китель с погонами, начищенные до блеска ботинки. За его спиной стояли два охранника, готовые в любой момент вмешаться. Мужчина остановился на пороге, окинул Мирзаева долгим изучающим взглядом и медленно произнёс: — Всеволод Парахин. Начальник этого учреждения. Он сделал шаг вперёд и закрыл за собой дверь, оставив их наедине. — Вы хотели меня видеть, господин Мирзаев. Я слушаю. Мирзаев поднялся с койки, насколько позволяли кандалы. Кандалы звякнули, но он не обратил на это внимания. Он смотрел прямо в глаза Парахину, и в его взгляде не было страха — только холодная, расчётливая решимость. — Всеволод… — начал он. — Всеволод Парахин, — поправил начальник. — Мы здесь соблюдаем субординацию. — Всеволод Парахин, — кивнул Мирзаев. — У меня к вам деловой разговор. Я знаю, что попал сюда не по закону. Я знаю, что меня подставили. И я знаю, что вы, возможно, тоже это знаете. Но меня сейчас волнует не это. — А что вас волнует? — То, как отсюда выбраться. — Мирзаев сделал шаг вперёд, и кандалы снова звякнули. — Вы можете мне помочь. А я могу помочь вам. Взаимовыгодное сотрудничество. Парахин усмехнулся, но в его усмешке не было насмешки. Скорее — любопытство. — Вы смелый человек, Мирзаев. Или глупый. В этой тюрьме никто не предлагал мне сотрудничества. Заключённые здесь обычно молятся, плачут или сходят с ума. — Я не из таких, — твёрдо сказал Мирзаев. — Я построил империю с нуля. И я не собираюсь гнить в этой дыре из-за того, что какой-то идиот... Часть обрывается.