Остров Мирзаева

Всеволод Парахин стоял на пороге камеры, сложив руки на груди, и смотрел на Мирзаева с выражением, в котором смешивались любопытство и профессиональное безразличие. Он видел много заключённых. Бандитов, убийц, воров, коррупционеров. Но бубличный король в кандалах — это было впервые. — Вы говорите о сотрудничестве, — медленно произнёс Парахин. — Но не объясняете, в чём оно должно заключаться. Я человек конкретный, Мирзаев. Мне нужны детали. Мирзаев оглянулся на дверь, за которой маячили фигуры охранников. — Для начала, Всеволод Парахин, попросите ваших людей выйти. То, что я собираюсь вам сказать, не для чужих ушей. Парахин усмехнулся. — Вы в тюрьме, Мирзаев. Здесь всё для чужих ушей. Мои люди — мои глаза и уши. Без них я никуда. — Я понимаю, — кивнул Мирзаев. — Но то, что я предложу, касается только вас. Лично вас. Не ваших подчинённых, не тюрьмы, не начальства. Вас. И если вы хотите услышать это — попросите их выйти. Парахин задумался. В его серых глазах мелькнуло что-то — то ли сомнение, то ли интерес. Он посмотрел на дверь, потом снова на Мирзаева. — Вы опасный человек, Мирзаев. Я читал ваше досье. Вы построили империю на пустом месте. Вы обвели вокруг пальца сотни конкурентов. Вы ушли в отставку с шестьюдесятью семью миллиардами и купили остров. Вы — акула. И акулы в закрытом помещении — это риск. — Я в кандалах, Всеволод Парахин, — напомнил Мирзаев, звякнув цепями. — И в камере. И под охраной. Какую опасность я могу представлять для начальника тюрьмы? Парахин помолчал ещё несколько секунд, потом резко повернулся к двери и приоткрыл её. — Выйдите все, — скомандовал он. — И дверь закройте снаружи. — Всеволод Парахин, — начал было один из охранников, — но по инструкции... — Я сказал — выйдите! — голос Парахина стал ледяным. — Я сам отвечаю за свои действия. Охранники переглянулись, но спорить не стали. Они вышли, и дверь за ними закрылась с тяжёлым металлическим лязгом. Парахин повернулся к Мирзаеву. — Вы получили то, что хотели. Теперь говорите. Мирзаев медленно опустился на койку — кандалы не позволяли стоять слишком долго. Он посмотрел на Парахина снизу вверх, и в его взгляде не было ни мольбы, ни унижения. Только спокойная уверенность человека, который привык договариваться на равных даже с теми, кто держит его в клетке. — Я хочу предложить вам сделку, Всеволод Парахин, — сказал он. — Вы меня выпускаете. А я... я приглашаю вас на вечеринку. Парахин опешил. Он ожидал чего угодно — взятки, угроз, обещаний, мольбы. Но не этого. — Вечеринку? — переспросил он, и в голосе его прозвучало искреннее недоумение. — Вы меня за человека, который сидит в камере в кандалах, приглашаете на вечеринку? — Не просто на вечеринку, — поправил Мирзаев. — На событие, которое изменит вашу жизнь. Как изменило мою. Он сделал паузу, собираясь с мыслями. Парахин молчал, ожидая продолжения. Тишина в камере стала почти осязаемой. — У меня есть остров, — начал Мирзаев. — Вы, наверное, знаете. Я купил его после отставки. И на этом острове идёт строительство. Не просто стройка — проект всей моей жизни. Особняк, бассейны, беседки, вертолётная площадка. А теперь ещё и храм в виде гигантского бублика. Но это не главное. — А что главное? — спросил Парахин, невольно втягиваясь в рассказ. — Главное — это вечеринка, которую я планирую устроить, когда всё будет готово, — Мирзаев посмотрел на начальника тюрьмы с внезапно загоревшимся огоньком в глазах. — Я приглашу всех. Всех мировых лидеров. Всех, кто что-то значит в этом мире. Президентов, королей, олигархов, знаменитостей. Они прилетят на мой остров, и я публично объявлю о своём окончательном уходе. Не просто в отставку, а из бизнеса вообще. Я передам все дела, закрою все контракты, и мы это отпразднуем. Как следует. Парахин слушал, и выражение его лица медленно менялось. Сначала недоверие, потом удивление, потом... что-то похожее на задумчивость. — И вы хотите, чтобы я, начальник тюрьмы, был среди этих гостей? — спросил он. — Среди мировых лидеров и знаменитостей? — А почему нет? — пожал плечами Мирзаев. — Вы — уважаемый человек. Вы управляете самой защищённой тюрьмой мира. Вы имеете власть, влияние. Почему вы не можете отдохнуть пару дней на райском острове в компании первых лиц этого мира? — Потому что я тюремщик, Мирзаев, — жёстко сказал Парахин. — А они — те, кто отправляет людей в такие места, как моя тюрьма. Мы по разные стороны баррикад. — Это только в вашей голове, — возразил Мирзаев. — В реальности все мы люди. И все любим хорошо провести время. Уверяю вас, Всеволод Парахин, когда вы окажетесь на моём острове, с бокалом дорогого вина, под тёплым солнцем, в компании интересных людей... вы вспомните этот разговор и поймёте, что я был прав. Парахин усмехнулся, но в его усмешке уже не было прежней насмешки. — Заманчиво, — признал он. — Очень заманчиво. Но вы забываете одну маленькую деталь, Мирзаев. — Какую? — Я не могу вас просто так выпустить. — Парахин шагнул ближе и наклонился к Мирзаеву, понижая голос. — Вы здесь по обвинению в особо тяжком преступлении. У нас есть документы, есть свидетели, есть ордер на арест. Если я вас выпущу, меня самого посадят в ту же камеру, из которой я вас выпустил. И никакая вечеринка меня не спасёт. Мирзаев открыл рот, чтобы возразить, но Парахин резко поднял руку, заставляя его замолчать. — Не надо, — сказал он. — Я знаю, что вы хотите сказать. Вы предложите деньги. Много денег. Но в Лабубинске деньги не работают, Мирзаев. Здесь работают связи, здесь работают угрозы, здесь работает власть. А у вас сейчас нет ни того, ни другого, ни третьего. Он выпрямился и отошёл к двери. — Я выслушал ваше предложение. Оно интересное, я не спорю. Но сейчас не время и не место для таких разговоров. У вас через час допрос. Придут люди из отряда подпольных дел «Белых Воротничков». Будут задавать вопросы. Много вопросов. И от того, как вы на них ответите, зависит очень многое. — Я ничего не делал, — твёрдо сказал Мирзаев. — Меня подставили. — Это вы расскажете им, — Парахин постучал в дверь. — А я пока пойду. У меня есть свои дела. Дверь открылась. Охранники заглянули внутрь, готовые в любой момент вмешаться. — Всеволод Парахин, — сказал Мирзаев ему вслед. — Вы ещё подумайте над моим предложением. Вечеринка будет через два месяца. Я пришлю приглашение. И вы придёте. Я знаю. Парахин остановился на пороге, не оборачиваясь. — Вы очень самоуверенны, Мирзаев. — Это не самоуверенность. Это опыт. — Мирзаев усмехнулся. — Я строил бизнес тридцать лет. Я знаю, как уговаривать людей. И я знаю, что вы согласитесь. — Посмотрим, — бросил Парахин и вышел в коридор. Охранники вошли в камеру, подхватили Мирзаева под руки и поволокли к выходу. Кандалы звенели, заглушая шаги. — Куда мы идём? — спросил Мирзаев. — На допрос, — ответил один из охранников. — Вас ждут. Мирзаев не сопротивлялся. Он шёл, стараясь сохранять достоинство, хотя кандалы больно впивались в ноги, а руки затекли от наручников. Коридоры тянулись бесконечной чередой, лампы дневного света мертвенно гудели, отбрасывая на стены длинные тени. Впереди, в конце одного из коридоров, виднелась дверь с табличкой «Допросная №3». Именно туда и вели Мирзаева. Когда они вошли, в комнате уже сидели двое. Мужчина и женщина. Мужчина был крупный, лысый, с тяжёлой челюстью и маленькими, глубоко посаженными глазами. Женщина — худая, с острым лицом и цепким взглядом. Оба были в одинаковых чёрных костюмах, и на лацканах поблёскивали одинаковые значки: белый воротничок на чёрном фоне. — Садитесь, — сказала женщина, указывая на стул напротив. Мирзаева усадили. Охранники вышли, закрыв за собой дверь. В комнате повисла тишина. — Меня зовут Лиза Маслова, — представилась женщина. — Это мой коллега, Толстых Иван. Мы следователи отряда подпольных дел «Белые Воротнички». У нас к вам есть несколько вопросов, Мирзаев. — У меня тоже есть к вам вопросы, — сказал Мирзаев, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Например, почему я здесь? — Вы здесь, потому что обвиняетесь в организации сбыта наркотических веществ несовершеннолетним, — сухо ответил Толстых. — Вам предъявят обвинения завтра. Сегодня мы просто хотим поговорить. — Я ничего не делал, — повторил Мирзаев. — Это ошибка. — Посмотрим, — сказала Маслова, раскрывая папку с документами. — А пока ответьте на несколько вопросов... В это же время в Bublyandia incorporated Сергей Черников сидел за столом и смотрел на телефон. Экран погас, отражение его собственного усталого лица смотрело на него из темноты. За окном уже стемнело, город зажигал огни, и только здесь, на пятьдесят четвёртом этаже, царил полумрак. Он впервые за два дня собрался домой. Всё — документы разобраны, звонки сделаны, истерики пережиты. Нужно поспать. Хотя бы несколько часов. Иначе он просто рухнет. Черников поднялся, надел пиджак, взял ключи от машины. Уже направился к выходу, когда телефон на столе завибрировал. Он остановился. Посмотрел на экран. Номер был неизвестный — длинный, с каким-то международным кодом, которого Черников не узнал. — Чёрт, — выругался он. Ему совсем не хотелось ни с кем разговаривать. Но привычка быть на связи взяла верх. Он взял трубку и нажал кнопку ответа. — Слушаю, — сказал он устало. В трубке молчали несколько секунд. Потом раздался голос — спокойный, ровный, без эмоций. — Сергей Черников? Директор «Bublyandia incorporated»? — Да, это я. Кто говорит? — Это не важно, — ответил голос. — Важно то, что я представляю организацию, с которой у вас сейчас не самые лучшие отношения. Черников напрягся. Он почувствовал, как холодок пробежал по спине. — СССР, — сказал он, не спрашивая, а утверждая. — Догадливый, — голос на том конце, кажется, усмехнулся. — Да, я из СССР. И у меня к вам просьба. — Просьба? — Черников почувствовал, как внутри закипает ярость. — Вы разрушаете мою компанию, вы крадёте нашу формулу, вы подставляете Мирзаева, и после этого у вас есть ко мне просьбы? — Я понимаю ваши эмоции, — спокойно ответил собеседник. — Но давайте без крика. Я звоню не для того, чтобы ссориться. — А для чего? — Черников уже кричал, не в силах сдерживаться. — Чтобы добить? Чтобы сказать, что вы выиграли? Так говорите! Я слушаю! Но знайте, я не сдамся! Я буду бороться до конца! Я найду способ вернуть формулу! Я вытащу Мирзаева! Я... — Вы закончили? — перебил его голос. В нём не было ни злости, ни насмешки. Только холодное, почти безразличное спокойствие. Черников замолчал, тяжело дыша. Он сжимал телефон так, что побелели костяшки пальцев. — Мы знаем, что у вас произошло, — продолжил собеседник. — Убили человека. Григория Маркова. Вашего начальника службы безопасности. — Он был предателем, — сквозь зубы процедил Черников. — Он украл нашу формулу и передал её вам. — Возможно, — согласился голос. — Но он был нашим сотрудником. И мы хотим его похоронить. По-человечески. Черников замер. — Вы... хотите забрать тело? — Да. Мы знаем, что оно находится в вашем морге. Отдайте его нам. Мы позаботимся о том, чтобы Григорий Марков получил достойные похороны. — Он продал нас, — повторил Черников, но голос его уже не был таким твёрдым. — Он работал на нас, — поправил собеседник. — Это разные вещи. Для вас он предатель. Для нас — исполнитель. И у каждого исполнителя должна быть возможность уйти с честью. Черников молчал, переваривая услышанное. Ярость постепенно уходила, уступая место странному, почти болезненному спокойствию. — Вы ненормальные, — сказал он наконец. — Вы крадёте, убиваете, обманываете, а потом приходите с просьбой о достойных похоронах? Какое лицемерие! — Это не лицемерие, — ответил голос. — Это прагматизм. Война — это грязное дело, Сергей. Но даже на войне есть место человечности. Отдайте нам тело. Мы заплатим. — Заплатите? — Черников горько рассмеялся. — Вы думаете, мне нужны ваши деньги? — Деньги всегда нужны, — философски заметил собеседник. — Особенно когда компания на грани краха. Черников хотел возразить, но слова застряли в горле. Собеседник был прав. «Бубляндия» действительно нуждалась в деньгах. И хотя он презирал СССР, он понимал, что отказ от сделки ничего не изменит — тело Григория Маркова всё равно не воскреснет, а формула не вернётся. — Ладно, — сказал он, чувствуя, как внутри что-то сломалось. — Приезжайте. Через сорок пять минут. Я отдам тело. — Благодарю, — голос стал чуть мягче. — Мы будем. Связь оборвалась. Черников убрал телефон в карман и несколько минут стоял неподвижно, глядя в одну точку. Потом вышел из кабинета и направился к лифту. Ровно через сорок пять минут Черников стоял у главного входа в здание «Bublyandia incorporated». На улице было холодно, ветер гнал по асфальту сухие листья, небо затянуло тучами. Рядом с ним, на колёсной каталке, покрытой белой тканью, лежало тело Григория Маркова. Черников не смотрел на него. Он смотрел на дорогу, ожидая чёрный автомобиль. Сзади, у дверей, стояли двое охранников. Они были напряжены, готовые к любым неожиданностям. Но Черников приказал им не вмешиваться, что бы ни случилось. Это был его разговор. Наконец из-за угла выехал чёрный автомобиль. Без опознавательных знаков, с тонированными стёклами, с мощным двигателем, который урчал, как рассерженный зверь. Машина остановилась прямо перед входом. Из неё вышел человек. Высокий, в чёрном костюме, с маской на лице — чёрной, без прорезей для глаз, закрывающей всё лицо целиком. Он был похож на персонажа из фильма ужасов, но держался уверенно и спокойно. — Господин Черников, — сказал он, кивнув. — Благодарю за понимание. — Не благодарите, — буркнул Черников. — Забирайте и уезжайте. Человек в маске подошёл к каталке, откинул край ткани, посмотрел на лицо Григория Маркова — бледное, спокойное, с закрытыми глазами. На мгновение он замер, словно прощаясь, потом снова накрыл тело. — Он был хорошим сотрудником, — тихо сказал человек в маске. — Жаль, что всё так вышло. — Он был предателем, — поправил Черников, но голос его дрогнул. — Для вас. Для нас — нет. Человек в маске взялся за ручку каталки и повёз её к машине. Открыл багажник, и двое его помощников, появившихся из ниоткуда, помогли загрузить тело внутрь. Багажник закрылся с глухим стуком. Человек в маске повернулся к Черникову, сунул руку во внутренний карман пиджака и достал небольшую стопку купюр. Перевязанную банковской лентой. Протянул её. — Что это? — спросил Черников, не беря. — Компенсация. За беспокойство. — Я не просил денег. — Это не плата за тело, — пояснил человек в маске. — Это плата за ваше время. И за то, что вы согласились на эту встречу. Черников посмотрел на деньги. Сумма была немаленькой — на глаз, тысяч пятьсот бублей. Для него, директора крупной компании, это были копейки. Но для кого-то другого — целое состояние. — Заберите, — сказал он наконец, протягивая руку. Деньги перекочевали в его карман. Человек в маске кивнул, сел в машину, и автомобиль бесшумно тронулся с места, исчезая в темноте вечерних улиц. Черников постоял ещё минуту, глядя вслед уехавшей машине. Потом сел в свою — неприметный чёрный седан — и поехал домой. Всю дорогу он думал о том, что произошло. О теле Григория Маркова, которое теперь отправится на похороны, устроенные конкурентами. О деньгах, которые он взял, хотя мог бы отказаться. О разговоре с неизвестным из СССР, который был спокоен и вежлив, хотя между ними шла война. — Что со мной происходит? — спросил он себя, сворачивая в знакомый переулок. — Что происходит с компанией? Что происходит с миром? Ответа не было. Он въехал на подземную парковку своего дома, заглушил двигатель и долго сидел в темноте, не в силах пошевелиться. Усталость навалилась на него, как бетонная плита. Он хотел спать, но знал, что сон не придёт. Слишком много мыслей роилось в голове. Наконец он вышел из машины, поднялся в квартиру, упал на диван, даже не раздеваясь, и закрыл глаза. В темноте перед его внутренним взором возникло лицо Григория Маркова — спокойное, бледное, с закрытыми глазами. И чёрная маска человека, который забрал его тело. — Война, — прошептал Черников в пустоту. — Это война. И мы проигрываем. Он не заметил, как провалился в тяжёлый, без снов, сон. За окном шумел город, не подозревавший о том, что его главная бубличная империя балансирует на грани. А на севере, в Лабубинске, Михаил Мирзаев сидел в допросной комнате и отвечал на вопросы следователей в чёрных костюмах. И где-то посреди океана, на острове, который он строил как свой рай, Магдеев отдавал приказы рабочим, а в кармане у него лежал спутниковый телефон с непрочитанным сообщением: «Мирзаев в тюрьме. Продолжай стройку. Деньги идут». Медальон, забытый всеми, остался лежать в кармане куртки Мирзаева, которая висела в камере на единственном крючке. И глаз на его поверхности светился теперь чуть ярче. Словно ждал. Словно знал, что скоро всё изменится.