Остров Мирзаева

Ночь опустилась на город тяжёлым, свинцовым одеялом. Улицы опустели, фонари мерцали тусклым желтоватым светом, отражаясь в лужах, оставшихся после вечернего дождя. Тишину изредка нарушали редкие машины, спешившие по своим делам, но на окраине, у старого здания макаронной фабрики, было совсем пустынно. Чёрный автомобиль без опознавательных знаков бесшумно подкатил к воротам штаба СССР. Фары на мгновение выхватили из темноты кирпичную стену с едва заметной трещиной, потом погасли. Двигатель затих. Наступила тишина, нарушаемая только редкими каплями, которые всё ещё падали с карниза. Из машины вышел человек в чёрной маске. Он огляделся по сторонам, словно проверяя, не следит ли кто, потом поднял руки к затылку и стянул маску. Под ней оказалось лицо Григория Гранкина — влажное от пота, с красными полосами от резины, но родное. Его маслянистые глаза на мгновение прищурились, привыкая к темноте, а жирные губы растянулись в усталой усмешке. — Работники СССР, ко мне! — скомандовал он, и его голос эхом разнёсся по пустынному двору. Из ворот тут же выбежали несколько человек в тёмной униформе. Они знали своё дело — без лишних слов открыли багажник, достали каталку с телом, накрытым белой тканью, и повезли её к заднему двору, где уже была приготовлена свежевырытая могила. Гранкин проводил их взглядом, потом поднял голову к небу. Оттуда, из бесконечной черноты, начали падать первые крупные капли. Они шлёпались на асфальт, на его лицо, на пиджак, оставляя тёмные мокрые пятна. Дождь усиливался с каждой секундой, превращаясь из редкой мороси в настоящий ливень. — Вовремя, — пробормотал Гранкин, поправляя воротник. — Как в кино. Он быстро зашагал к входу в здание, стараясь укрыться от хлещущих струй. Дождь барабанил по жестяному козырьку над дверью, создавая монотонный, почти гипнотический ритм. Гранкин отряхнул пиджак, вытер лицо рукавом и шагнул внутрь. В коридорах штаба было тихо. Горели только дежурные лампы, отбрасывая длинные тени на стены. Гранкин прошёл мимо пустующих кабинетов, мимо комнаты охраны, где дремал дежурный, и направился к лестнице на третий этаж. Кабинет Яковлева был освещён только настольной лампой, стоявшей на краю стола. Сам Яковлев сидел в кресле, развернув его к окну, и смотрел куда-то вдаль, на тёмный город, на дождь, на горизонт, где, казалось, сама ночь сливалась с землёй. В руке он держал пустую чашку, уже давно остывшую. — Илья, — позвал Гранкин, закрывая за собой дверь. Яковлев не обернулся. Он продолжал смотреть в окно, и в его позе было что-то от каменного изваяния — неподвижное, холодное, вечное. — Всё сделали? — спросил он, не поворачивая головы. — Да, — Гранкин подошёл к столу и опустился в кресло напротив. — Тело привезли. Хоронят сейчас. На заднем дворе, как ты велел. — Хорошо. Тишина снова повисла в кабинете. Дождь барабанил по крыше, по окнам, по карнизам. Гранкин смотрел на Яковлева, на его напряжённую спину, на руки, сжимавшие пустую чашку, и не знал, что сказать. Они были партнёрами много лет, но в такие моменты слова казались лишними. — Может, чаю? — предложил наконец Гранкин, нарушая молчание. — Ты смотришься не очень. — А как я должен смотреться? — глухо спросил Яковлев. — Не знаю. Но чай тебе не помешает. Гранкин встал, подошёл к маленькому столику в углу, где стоял электрический чайник и две керамические кружки. Он налил воды, включил чайник, достал из ящика стола пачку с чайными пакетиками. Всё это он делал медленно, почти ритуально, словно пытаясь отсрочить неизбежный разговор. Чайник закипел. Гранкин заварил чай, поставил кружки на стол и снова сел в кресло. Яковлев наконец повернулся — медленно, будто каждое движение давалось ему с трудом. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени, но выражение оставалось непроницаемым. — Спасибо, — сказал он, беря кружку. Они пили чай молча. Горячий пар поднимался над кружками, смешиваясь с запахом старой мебели и дождя, проникавшего через неплотно закрытую форточку. Гранкин не смотрел на Яковлева, Яковлев не смотрел на Гранкина. Каждый думал о своём. Чай закончился быстро — оба пили большими глотками, не смакуя, не наслаждаясь, а просто утоляя жажду, которую не замечали до этого. Гранкин поставил кружку на стол и открыл было рот, чтобы что-то сказать, но в этот момент дверь кабинета открылась. На пороге стоял молодой работник в мокрой униформе — дождь намочил его с головы до ног, волосы слиплись, с подбородка капала вода. Он выглядел уставшим и расстроенным. — Григорий Гранкин, Илья Яковлев, — сказал он, обращаясь сразу к обоим. — Всё готово. Пора. Гранкин вопросительно посмотрел на Яковлева. — Выходим, — коротко сказал тот, поднимаясь. Они быстро оделись — Яковлев накинул плащ, Гранкин — свою неизменную кожаную куртку. Работник проводил их до выхода, который вёл на задний двор, и открыл дверь. За порогом бушевала стихия. Дождь лил как из ведра, заливая двор, стекая с крыш, собираясь в лужи, в которых отражался тусклый свет редких фонарей. Но над выходом был небольшой козырёк — ржавый, покосившийся, но всё ещё способный укрыть от дождя. Яковлев остался под ним, достал из кармана пачку сигарет и зажигалку, прикурил. Гранкин шагнул вперёд, под дождь. Струи хлестали по лицу, по куртке, но он не обращал внимания. Он направился к месту, где столпились работники СССР — человек пятнадцать, все в чёрной униформе, с опущенными головами. Они стояли вокруг свежевыкопанной могилы, которая уже успела наполниться водой, образуя мутную коричневую лужу. Тело Григория Маркова, завёрнутое в белую ткань, только что опустили в землю, и теперь работники закапывали её, бросая лопатами мокрую, тяжёлую землю. Гранкин встал рядом с ними. Он не брал лопату — не его это дело, не его уровень. Он просто стоял и смотрел, как закапывают человека, который был их связным, их агентом, их другом. Для кого-то — предателем. Для них — верным соратником. Работники работали молча. Слышны были только удары лопат о мокрую землю, шум дождя и чьё-то тяжёлое дыхание. Лица у всех были мрачные, некоторые кусали губы, другие смотрели в землю, боясь поднять глаза. Над местом захоронения не было ни венков, ни надписей, ни даже таблички. Только холмик свежей земли, который быстро оседал под ударами дождя. Когда могила была засыпана, работники отступили на шаг. Кто-то перекрестился, кто-то просто опустил голову. Тишина стала почти осязаемой — даже дождь, казалось, стих на мгновение, уважая момент. Потом кто-то всхлипнул. Молодой парень, совсем ещё мальчишка, не выдержал — слёзы смешались с дождевой водой, потекли по щекам. За ним заплакал другой. Потом третий. Взрослые мужчины, привыкшие к жестокости и цинизму, не могли сдержать эмоций. Гранкин видел это и не осуждал. Он сам чувствовал, как к горлу подступает ком, но держался. Он постоял ещё минуту, потом медленно развернулся и пошёл обратно к козырьку, где стоял Яковлев. Тот всё ещё курил — уже третью сигарету за это время. Его лицо было каменным, абсолютно непроницаемым. Он смотрел на могилу, но в его глазах не было ни боли, ни сожаления, ни даже простого человеческого участия. Только холод. Гранкин остановился рядом, отряхнул куртку — бесполезно, она уже промокла насквозь. Он посмотрел на Яковлева, потом снова на могилу. — Неужели тебе реально безразлично? — спросил он тихо, почти шёпотом, чтобы не слышали работники. Яковлев медленно выпустил струю дыма в дождливую темноту. — С чего ты взял? — спросил он, не глядя на Гранкина. — С того, что у тебя лицо как у статуи, — Гранкин повысил голос, и в нём прозвучала горечь. — Григорий погиб, Илья. Наш друг. Наш соратник. Тот, кто был с нами с самого начала. А ты стоишь и куришь, как будто ничего не случилось. Как будто это просто очередная потеря, которую можно списать в отчёт. Яковлев докурил сигарету, бросил окурок в лужу, где тот зашипел и погас. Потом медленно повернулся к Гранкину. — Ты хочешь знать, что я чувствую? — спросил он. — Хочешь, чтобы я разрыдался здесь, под дождём, при всех? Чтобы я упал на колени и закричал от боли? — Я хочу, чтобы ты показал, что тебе не всё равно, — твёрдо сказал Гранкин. — Потому что если тебе всё равно, то какой смысл во всём этом? В компании, в деньгах, в этой войне с «Бубляндией»? Яковлев помолчал несколько секунд. Дождь барабанил по козырьку, по их плечам, по земле. Работники на заднем дворе уже начали расходиться, оставляя могилу одну под ливнем. — На самом деле, — сказал наконец Яковлев, и голос его дрогнул — впервые за многие годы, — мне тяжелее всех. Гранкин удивлённо поднял брови. — Что? — Мне тяжелее всех, — повторил Яковлев, и в его глазах, в этих холодных, стальных глазах, вдруг промелькнуло что-то человеческое. — Я просто не показываю этого. Потому что если я покажу слабость, если я разрешу себе плакать, если я позволю эмоциям взять верх — всё рухнет. Компания рухнет. Наша мечта рухнет. Всё, ради чего мы жили, рухнет. Он отвернулся и посмотрел вдаль, туда, где сквозь пелену дождя едва угадывались огни города. — Ты знаешь, как всё начиналось? — спросил он. — Расскажи, — тихо попросил Гранкин. Яковлев глубоко вздохнул, собираясь с мыслями. Воспоминания нахлынули на него, как этот дождь — внезапно и неумолимо. — Это было давно, — начал он. — Очень давно. Мы с Григорием были молодыми, зелёными, полными амбиций. У нас не было ничего — ни денег, ни связей, ни имени. Только мечта. Мечта стать самой богатой и самой известной компанией в мире. — Я знаю эту историю, — сказал Гранкин. — Ты рассказывал. — Не всю, — поправил Яковлев. — Не всю. Он замолчал на мгновение, собираясь с мыслями. Дождь тем временем немного стих, превратившись из ливня в ровную, монотонную морось. — Мы начинали в подвале, — продолжил Яковлев. — Точно так же, как Мирзаев. Только у Мирзаева был бублик, а у нас была мечта. И Григорий верил в эту мечту больше, чем я. Он говорил: «Илья, мы сможем. Мы обойдём всех. Мы станем номером один». И я верил ему. Потому что он был единственным, кто верил в меня. Гранкин слушал, не перебивая. Он никогда не видел Яковлева таким — уязвимым, почти слабым. — Мы вместе прошли через всё, — продолжал Яковлев. — Через нищету, через предательство, через неудачи. Когда нас хотели раздавить конкуренты, Григорий нашёл выход. Когда у нас не было денег, Григорий достал их. Когда я был готов всё бросить, Григорий сказал: «Не смей. Мы не для того начинали, чтобы сдаться». Он сжал кулаки так, что побелели костяшки. — И теперь его нет. Понимаешь? Его нет. А я остался. Один. — Ты не один, — тихо сказал Гранкин. — У тебя есть я. Есть работники. Есть компания. — Вы — солдаты, — покачал головой Яковлев. — А Григорий был братом. Он был единственным, кто знал меня настоящего. Кто видел меня не директором СССР, не холодным расчётливым стратегом, а просто человеком. Человеком, который боится, сомневается, ошибается. Он повернулся к Гранкину, и в его глазах блеснуло что-то, похожее на влагу. — Я не отступлю, — сказал он твёрдо. — Теперь — тем более. Я не отступлю от нашей мечты. Не смотря ни на что. Даже если придётся пожертвовать всем. Даже если придётся пожертвовать собой. — Илья... — начал Гранкин. — Я не закончил, — перебил его Яковлев. — Мы победим. Мы уничтожим «Бубляндию». Мы захватим рынок. Мы станем теми, кем хотели стать — самыми богатыми, самыми известными, самыми влиятельными. Ради этого Григорий жил. Ради этого он умер. И я не имею права подвести его. Он замолчал. Дождь снова усилился, забарабанил по козырьку, по крышам, по лужам. Работники уже разошлись, оставив могилу одну. Только двое стояли под козырьком — директор СССР и его заместитель. И тогда Гранкин увидел это. Из глаза Яковлева, сквозь маску каменного спокойствия, пробилась одна скупая слеза. Она медленно скатилась по щеке, смешалась с дождевой водой и исчезла в воротнике плаща. Яковлев даже не попытался её вытереть. — Илья... — снова позвал Гранкин. — Всё, — сказал Яковлев, и его голос снова стал твёрдым, холодным, как сталь. — Иди. Завтра много работы. Нужно готовиться к следующему этапу. Он развернулся и, не оглядываясь, шагнул под дождь, направляясь к чёрному ходу фабрики. Гранкин остался стоять под козырьком, глядя ему вслед. — Илья, — сказал он тихо, уже не надеясь, что его услышат. — Он всё равно тебя слышит. Где бы он ни был. Яковлев не обернулся. Он скрылся за дверью, оставив Гранкина одного под дождём. Тот постоял ещё немного, глядя на могилу, на свежую землю, на лужи, в которых отражался тусклый свет фонарей. Потом вздохнул, поправил воротник куртки и тоже пошёл внутрь. Дождь лил, не переставая. Казалось, сама природа оплакивала Григория Маркова — верного соратника, преданного друга и человека, который верил в мечту до самого конца. А где-то в океане, на острове, который Мирзаев строил как свой рай, Магдеев отдавал приказы рабочим, и храм в виде гигантского бублика рос, становясь всё выше и выше. Война продолжалась. И никто не знал, чем она закончится.