Остров Мирзаева

Свет в допросной комнате был тусклым, давящим. Одна лампа под потолком мерно гудела, отбрасывая на стены жёлтоватые круги, и единственное окно, зарешёченное и затянутое мутной плёнкой, почти не пропускало света снаружи. В комнате пахло старой бумагой, дешёвым кофе и потом — тем особенным запахом, который появляется, когда люди слишком долго находятся в замкнутом пространстве, задавая и выслушивая одни и те же вопросы. Михаил Мирзаев сидел на неудобном металлическом стуле, прикованный к нему наручниками. Кандалы на ногах были сняты перед допросом — слишком громко звенели, мешали сосредоточиться, но руки оставались скованными. Затекли плечи, ныли запястья, но он старался не подавать вида. Напротив него сидели двое. Теперь он знал их имена — Лиза Маслова и Иван Толстых. Следователи отряда подпольных дел «Белых Воротничков». Она — худая, с острым лицом и цепким взглядом, от которого становилось не по себе. Он — крупный, лысый, с тяжёлой челюстью и маленькими, глубоко посаженными глазами, похожими на две бусинки. Оба в одинаковых чёрных костюмах, одинаковые значки на лацканах, одинаковые блокноты перед ними. — Повторите ещё раз, — сказала Маслова, не поднимая глаз от своих записей. Голос у неё был тихим, но каким-то режущим, будто ножом по стеклу. — Где вы были вечером семнадцатого мая? Мирзаев вздохнул. Он уже отвечал на этот вопрос раз десять, но продолжал терпеливо повторять, как для умственно отсталых. — Я был на своём острове. Остров Мирзаева. В океане. Далеко от цивилизации. Строил особняк. — Кто может это подтвердить? — спросил Толстых. Его голос, в отличие от Масловой, был низким, тяжёлым, как булыжник. — Все рабочие. Прораб Магдеев. Человек, который доставлял мне продукты. Пилот гидроплана. Примерно сорок человек. — Мы проверим, — кивнула Маслова. — Теперь следующий вопрос. Вы знаете гражданку по имени Эмма Томпсон? — Нет, — устало ответил Мирзаев. — Понятия не имею, кто это. — Она утверждает, что вы лично продали ей три дозы наркотического вещества для её сына-подростка, — Толстых перелистнул страницу в блокноте. — Встреча состоялась в кафе «Уют» на окраине города, за два дня до вашего отъезда на остров. — Это ложь, — твёрдо сказал Мирзаев. — Я никогда не был в кафе «Уют». Я вообще редко хожу в кафе. У меня есть собственный повар. — У вас есть собственный повар, — повторила Маслова с лёгкой насмешкой. — У вас есть остров. У вас есть шестьдесят семь миллиардов бублей. У вас есть всё. Зачем вам продавать наркотики? — Вот именно! — Мирзаев дёрнулся, и наручники звякнули, приковывая его обратно к стулу. — Зачем мне это? У меня есть всё, что нужно человеку. Я ушёл в отставку, чтобы наслаждаться жизнью, а не торговать дрянью на углу! — Богатые люди иногда сходят с ума, — философски заметил Толстых. — Им становится скучно. Они начинают искать острые ощущения. — Я не сошёл с ума, — Мирзаев посмотрел на следователя в упор. — Я самый адекватный человек из всех, кого вы знаете. Кто-то меня подставил. И вы это знаете. — Мы ничего не знаем, — холодно сказала Маслова. — Мы работаем с фактами. А факты таковы: у нас есть показания свидетеля, у нас есть записи с камер наблюдения, на которых человек, похожий на вас, встречается с Эммой, у нас есть отпечатки пальцев на пакете с веществом, которые, по предварительным данным, совпадают с вашими. — Не могут они совпадать! — Мирзаев повысил голос. — Это подделка! Всё подделано! — Где доказательства? — спросил Толстых. Мирзаев замолчал. Доказательств у него не было. Только чутьё, только уверенность, только горький опыт человека, который знал, что мир не всегда справедлив. Но для следователей этого было мало. — Я требую адвоката, — сказал он наконец. — Адвокат будет, — кивнула Маслова. — После того как мы закончим первичный допрос. — Вы уже три часа меня допрашиваете, — возразил Мирзаев. — Когда это закончится? — Когда мы получим ответы на все вопросы, — ответил Толстых. Он задал следующий вопрос. Потом ещё один. Потом ещё. Мирзаев отвечал, отвечал, отвечал, повторяя одно и то же: не знаю, не был, не делал. Голос его становился хриплым, горло саднило, но он продолжал, потому что другого выхода не было. Прошло пятнадцать минут. Или двадцать. Или полчаса. Мирзаев потерял счёт времени. Он отвечал механически, почти не думая, и только одна мысль пульсировала в голове: «Кто это сделал? Кто меня подставил? Зачем?» — Достаточно, — сказала наконец Маслова, закрывая блокнот. — На сегодня всё. Мирзаев облегчённо выдохнул. — Могу я вернуться в камеру? — Да, — Толстых кивнул охранникам, которые ждали у двери. — Уведите его. Охранники вошли, отстегнули наручники от стула, но руки снова сковали за спиной. На ноги снова надели кандалы. Мирзаева подняли и поволокли к выходу. — Мы ещё встретимся, Мирзаев, — сказала Маслова ему вслед. — Завтра. Вопросов много. Он не ответил. Он шёл по длинному коридору, освещённому мертвенным светом ламп, и чувствовал, как с каждой минутой внутри него растёт глухое, тягучее отчаяние. Он не знал, сколько продлится этот кошмар. Неделю? Месяц? Год? В тюрьме Лабубинска не было понятия «срок». Здесь были только обвинения и приговоры. Охранники привели его обратно в изолятор. Та же камера, те же стены, та же железная койка. Его втолкнули внутрь, сняли наручники, но кандалы оставили. Дверь захлопнулась. Щёлкнули замки. Мирзаев остался один. Он опустился на койку и закрыл глаза. В голове шумело. Усталость навалилась на него, как бетонная плита. Он хотел спать, но знал, что сон не придёт — слишком много мыслей роилось в голове. — Что же делать? — прошептал он в пустоту. — Что же делать? Ответа не было. Он сидел так долго — может, час, может, два. Время в тюрьме текло иначе, медленно, вязко, как патока. Мирзаев смотрел на стену, на дверь, на потолок, не видя ничего. Только серый бетон и ржавые прутья решётки. И вдруг дверь снова открылась. На пороге стоял Всеволод Парахин. Начальник тюрьмы. В той же безупречной форме, с тем же каменным лицом, но в глазах его теперь читалось что-то новое — любопытство, смешанное с усталостью. — Мирзаев, — сказал он, входя в камеру. — Вы меня звали? — Я вас не звал, — удивился Мирзаев. — А я пришёл, — Парахин закрыл за собой дверь. — Разговор, который мы не закончили. Вы хотели что-то сказать, но вас увели на допрос. Теперь я здесь. У вас есть время. Мирзаев поднял голову. Внутри что-то ёкнуло — надежда, смешанная со страхом. Он не ожидал, что Парахин вернётся. Не ожидал, что у него будет второй шанс. — Вы серьёзно? — спросил он. — Вы готовы слушать? — Я готов слушать, — кивнул Парахин, садясь на единственный стул, который стоял у двери. — Но предупреждаю сразу: если вы начнёте предлагать взятки, я уйду. В Лабубинске взятки не работают. Я уже говорил. — Не взятки, — Мирзаев оживился. Он выпрямился на койке, насколько позволяли кандалы, и посмотрел на Парахина в упор. — Я предлагаю вам кое-что другое. Рискованное. Необычное. Но если всё получится — вы не пожалеете. Парахин молчал, ожидая продолжения. — Я хочу, чтобы вы инсценировали мою смерть, — сказал Мирзаев. Тишина в камере стала абсолютной. Парахин замер. Его лицо, и без того непроницаемое, превратилось в маску — ни один мускул не дрогнул. Только глаза чуть расширились, выдавая удивление. — Инсценировали... смерть? — переспросил он. — Да. Вы объявляете, что Мирзаев скончался в тюрьме. От сердечного приступа. Или от чего там умирают богатые старики в кандалах. Неважно. Важно то, что тело нужно отправить в «Bublyandia incorporated» — для похорон. Вы грузите меня в мешок, вывозите под видом трупа, а в городе... отпускаете. Парахин молчал ещё несколько секунд. Потом медленно покачал головой. — Вы в своём уме? — спросил он. — Это же... это же безумие. Если узнают — меня посадят. На всю жизнь. — Не узнают, — уверенно сказал Мирзаев. — Вы — начальник тюрьмы. Вы контролируете всё, что здесь происходит. Вы можете подделать документы, подкупить врача, договориться с охранниками. У вас есть власть. Используйте её. — И что я получу взамен? — Парахин прищурился. — Вы уже предлагали мне вечеринку. Этого мало. — Вечеринка — это лишь верхушка, — Мирзаев подался вперёд. — Я предлагаю вам не просто приглашение на светское мероприятие. Я предлагаю вам будущее. — Будущее? — усмехнулся Парахин. — Моё будущее — эта тюрьма. Я здесь начальником уже пятнадцать лет. И другого не будет. — Будет, — твёрдо сказал Мирзаев. — Если вы поможете мне выбраться, я помогу вам выбраться отсюда. Не сразу, но через год-два. Я найду вам место в своей компании. Или в любой другой. Вы станете не начальником тюрьмы, а уважаемым человеком. С деньгами, связями, возможностями. — Звучит как сказка, — Парахин покачал головой. — Но сказки не сбываются. — Сбываются, если в них верить, — Мирзаев посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. — Я построил империю на вере. Вера в себя, в свою идею, в своих людей. Если бы я не верил, я до сих пор сидел бы в подвале с одной печкой и месил тесто руками. Парахин встал со стула и прошёлся по камере. Три шага туда, три обратно. Кандалы Мирзаева звякнули, когда он повернул голову, следя за начальником тюрьмы. — Это безумие, — повторил Парахин, но в его голосе уже не было прежней уверенности. — Я должен подумать. — Думайте, — кивнул Мирзаев. — Но недолго. Каждый день, который я провожу здесь, моя компания теряет деньги и репутацию. А ваше будущее отдаляется. Парахин остановился у двери, положил руку на ручку. — Я подумаю, — сказал он. — Но ничего не обещаю. — Я знаю, — Мирзаев откинулся на койку. — Идите. Я подожду. Парахин открыл дверь и вышел в коридор. Дверь закрылась. Замки щёлкнули. Мирзаев снова остался один. Он сидел в темноте, слушал, как дождь барабанит по крыше, и ждал. Ждал решения Парахина. Ждал, когда его жизнь изменится — в ту или иную сторону. А где-то в другом конце тюрьмы, в своём кабинете, Всеволод Парахин сидел за столом и смотрел на телефон. Он думал о предложении Мирзаева. О риске. О будущем. О том, стоит ли игра свеч. Он не знал, что за ним уже наблюдают. В то же время в неизвестном месте: Комната была тёмной, почти чёрной. Ни окон, ни дверей — только стены из матового стекла, за которыми угадывалось движение, но нельзя было разобрать деталей. В центре комнаты стоял стол, а на столе — большой экран, разделённый на множество секторов. Каждый сектор показывал карту какой-то части света. На экране горел один красный маячок. Маленький, пульсирующий, похожий на каплю крови. Он находился на севере, далеко за Полярным кругом, в городе Лабубинске. Тюрьма имени Аркадия Рамовича. Перед экраном, в кожаном кресле, сидел человек. Его лица не было видно — капюшон длинного чёрного плаща скрывал черты, оставляя только тень. Руки в чёрных перчатках лежали на подлокотниках, пальцы медленно постукивали по коже — раз, два, три, раз, два, три. Человек смотрел на маячок долго, не отрываясь. Казалось, он пытается проникнуть взглядом сквозь экран, сквозь сотни километров, сквозь бетонные стены тюрьмы, туда, где в холодной камере сидел Михаил Мирзаев и ждал своей участи. — Ну что, Мирзаев, — тихо произнёс человек, и голос его был низким, вкрадчивым, с лёгкой хрипотцой. — Я же говорил. Твоя жизнь изменится. Он усмехнулся. Коротко, беззвучно, одними уголками губ, которых не было видно под капюшоном. — Я не бросаю слов на ветер, — добавил он, и в голосе его послышалась насмешка. — Ты нажал кнопку, Мирзаев. Теперь жди. Скоро всё начнётся. Он щёлкнул пальцами, и красный маячок на экране мигнул три раза — быстро-быстро — и погас. На несколько секунд. Потом загорелся снова, но уже ярче, сильнее, почти ослепительно. — Игра только начинается, — прошептал человек в плаще, откидываясь на спинку кресла. — И в этой игре не будет проигравших. Только те, кто выжил. И те, кто не очень. Он снова щёлкнул пальцами, и экран погас. Комната погрузилась в полную темноту. Только тихое, едва слышное жужжание где-то под потолком напоминало о том, что здесь ещё есть жизнь. Человек в плаще сидел в темноте, улыбался и ждал. Так же, как Мирзаев. Так же, как Парахин. Так же, как Черников, Суровцев, Яковлев и Гранкин. Все они ждали. Но каждый — своего. А где-то в океане, на острове Мирзаева, стройка продолжалась. Магдеев отдавал приказы рабочим, и храм в виде гигантского бублика рос, становясь всё выше и выше. Скоро он будет виден с моря за много миль. Скоро он станет символом того, что даже в самые тёмные времена можно строить что-то новое. Но это будет потом. А сейчас — была ночь. Был дождь. И были люди, которые верили, что утро принесёт перемены. Надеялись ли они? Возможно. Боялись ли? Обязательно. Но продолжали жить. Потому что другого выхода у них не было.