Остров Мирзаева

Время в камере тянулось медленно, как застывшая смола. Мирзаев сидел на железной койке, прислушиваясь к каждому шороху, каждому шагу за дверью. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, но лицо оставалось спокойным — он научился не показывать страх ещё в те времена, когда бандиты приходили выбивать долги из его первой пекарни. Парахин ушёл больше часа назад. Сказал, что ему нужно подумать. Мирзаев понимал — начальник тюрьмы не из тех, кто принимает решения под влиянием эмоций. Этот человек привык взвешивать, просчитывать, оценивать риски. И сейчас, в тишине своего кабинета, он наверняка делал именно это — раскладывал по полочкам все «за» и «против», представлял возможные последствия, прикидывал, стоит ли овчинка выделки. — Он согласится, — прошептал Мирзаев в темноту. — Должен согласиться. Он не был до конца уверен. Но другого выхода у него не было. Только этот странный, безумный план. Только надежда на то, что Парахин окажется достаточно смелым — или достаточно жадным, — чтобы пойти на риск. Минуты тянулись. Мирзаев слышал, как где-то далеко хлопнула дверь, как прогрохотали шаги по металлическому полу, как залаяла собака. Потом снова тишина. И в этой тишине он вдруг отчётливо понял, что боится. Не смерти — к ней он был готов, наверное, ещё с того момента, как сел в гидроплан, чтобы лететь на остров. Боялся не успеть. Боялся, что его компания, его детище, его бублики, которым он посвятил всю жизнь, исчезнут, растворятся в чужой жадности и предательстве. — Не бывать этому, — сказал он громко, чтобы заглушить внутренний голос. — Не бывать. И в этот момент дверь открылась. Парахин стоял на пороге. В той же форме, с тем же каменным лицом, но в глазах его теперь читалась решимость. Он вошёл в камеру, закрыл за собой дверь и молча смотрел на Мирзаева несколько секунд. — Я согласен, — сказал он наконец. Мирзаев выдохнул. Внутри всё оборвалось и снова встало на место. — Вы не пожалеете, Всеволод Парахин, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я уже жалею, — усмехнулся Парахин. — Но вы правы — другого шанса у меня не будет. Да и у вас тоже. Он подошёл ближе, сел на стул напротив и заговорил тихо, почти шёпотом: — У нас есть час и тридцать семь минут. Через час и сорок минут меняется смена охраны. В это время на постах будет минимум людей. Доктор, которого я подкупил, уже в курсе. Он придёт, когда я вызову. — Как мы это сделаем? — спросил Мирзаев. — Очень просто, — Парахин понизил голос ещё больше. — Вы будете изображать мёртвого. Как можно правдоподобнее. Я вызову доктора, он подтвердит смерть. Я оформлю бумаги и лично отвезу «тело» в город. Я довезу вас до окраины города, где вы выйдете. Дальше — сами. — А доктор? — спросил Мирзаев. — Он не проболтается? — Доктору заплачено столько, что он сможет уехать в любую страну и жить там до конца своих дней, — усмехнулся Парахин. — Он не проболтается. Ему дороже. Мирзаев кивнул. План был безумным, но в нём чувствовалась логика. Парахин действительно всё продумал. — Ещё один вопрос, — сказал Мирзаев. — Что будет с вами, когда меня хватятся? — А никто не хватится, — пожал плечами Парахин. — Вы для всех — труп. Бумаги подделаны, свидетели подкуплены. Через неделю вас похоронят в закрытом гробу. Никто не узнает, что внутри пусто. — А если узнают? — Не узнают, — твёрдо сказал Парахин. — Я слишком долго работаю в этой системе, чтобы допустить ошибку. Он встал. — Через час и тридцать семь минут я вернусь. Будьте готовы. Он вышел. Дверь закрылась. Мирзаев остался один. Час и тридцать семь минут. Он посмотрел на свои руки — они дрожали. Он сжал их в кулаки, заставил успокоиться. Не время для слабости. Он лёг на койку, закрыл глаза и начал готовиться. Нужно было расслабить мышцы, замедлить дыхание, заставить сердце биться реже. Не до полной остановки, конечно — это невозможно, — но настолько, чтобы доктор, даже подкупленный, не заподозрил подвоха. Хотя, если честно, подкупленному доктору было всё равно. Он подтвердит смерть при любом пульсе. Но для правдоподобности нужно было сыграть хорошо. Мирзаев вспомнил, как в молодости, когда они с друзьями играли в карты на раздевание, он однажды изобразил обморок, чтобы выиграть партию. Тогда это было смешно. Сейчас — смертельно серьёзно. Он ждал. С каждой минутой напряжение росло. Он чувствовал, как пот стекает по спине, как сердце, которое он пытался успокоить, наоборот, начинает биться быстрее. Он заставлял себя дышать ровно, глубоко, размеренно. Наконец дверь открылась. Парахин вошёл, за ним — двое охранников. Начальник тюрьмы сделал знак, и они остались у входа. — Время пришло, — сказал Парахин, глядя на Мирзаева. — Вы готовы? — Готов, — кивнул Мирзаев. Он лёг на спину, закрыл глаза, расслабил лицо. Постарался представить, что он действительно мёртв. Что кровь перестала течь по венам. Что сердце остановилось. Что мир исчез. Парахин подождал несколько секунд, потом повернулся к охранникам. — Позовите доктора, — сказал он. — Срочно. Охранники вышли. Через минуту в камеру вошёл доктор — невысокий лысый мужчина в белом халате, с дрожащими руками и испуганными глазами. Он посмотрел на Парахина, потом на лежащего Мирзаева. — Ну? — поторопил Парахин. — Осматривайте. Доктор подошёл к койке, наклонился, приложил пальцы к шее Мирзаева, проверяя пульс. Мирзаев затаил дыхание, заставил себя не дышать несколько секунд. Потом ещё несколько. Лёгкие горели огнём, но он терпел. Доктор поднял веко Мирзаева, посветил маленьким фонариком в зрачок. Потом выпрямился и тяжело вздохнул. — Мёртв, — сказал он. — Сердечный приступ. Судя по всему, мгновенный. Ничего нельзя было сделать. Парахин сделал вид, что потрясён. — Как же так? — спросил он, и в его голосе прозвучала наигранная печаль. — Такой человек... такой богатый... и вдруг... — Сердце не спрашивает, сколько у вас денег, — философски заметил доктор. — Оно просто останавливается. У всех. И у бедных, и у богатых. — Что теперь делать? — спросил Парахин. — Оформляйте документы, — сказал доктор. — Тело нужно отправить родственникам. Или в компанию, как указано в бумагах. — Я сам отвезу, — твёрдо сказал Парахин. — Лично. В знак уважения к покойному. Доктор кивнул и вышел из камеры. Парахин повернулся к охранникам. — Грузите тело в машину, — скомандовал он. — Мою. Я сам поведу. Охранники переглянулись, но спорить не стали. Они подошли к койке, подхватили Мирзаева — он висел в их руках безвольной куклой — и потащили к выходу. Мирзаев продолжал играть. Не открывал глаза, не дышал, не шевелился. Даже когда его несли по лестнице и его голова стукалась о перила, он не издал ни звука. Его погрузили в багажник чёрного автомобиля — просторный, чистый, выстеленный каким-то мягким материалом. Парахин сел за руль, завёл двигатель. — Выезжаем, — сказал он охранникам, которые стояли у ворот. — Открывайте. Ворота открылись. Машина выехала со двора тюрьмы и покатила по ночным улицам Лабубинска. Мирзаев лежал в багажнике, слушал, как шумят колёса, и боялся пошевелиться. Только когда город остался далеко позади, когда машина выехала на загородное шоссе и вокруг не осталось ни души, Парахин остановился и открыл багажник. — Выходите, — сказал он. — Всё. Мы уехали достаточно далеко. Мирзаев открыл глаза. Вдохнул полной грудью. Встал, шатаясь — ноги затекли, голова кружилась. — Спасибо, Всеволод Парахин, — сказал он. — Вы не представляете, что вы для меня сделали. — Представляю, — усмехнулся Парахин. — Я вытащил из тюрьмы самого богатого человека в мире. Теперь моя очередь ждать ответной услуги. — Вы её получите, — твёрдо сказал Мирзаев. — Клянусь. Он перелез через борт и сел на переднее сиденье. Парахин закрыл багажник, вернулся за руль, и они поехали дальше — в темноту, в неизвестность, в новую жизнь, которую Мирзаев только начинал строить. Дорога до города заняла почти трое суток. Парахин вёл аккуратно, не превышая скорость, избегая постов ГАИ, останавливаясь только на заправках, где они с Мирзаевым перекусывали и спали по очереди. Разговаривали мало — оба понимали, что слова сейчас лишние. Их связывал не разговор, а общая тайна, общий риск, общая надежда. И вот, наконец, они въехали в город. Окраинные кварталы сменяли друг друга — сначала убогие домишки с покосившимися заборами, потом спальные районы из серых панельных многоэтажек, потом первые признаки цивилизации — рекламные щиты, магазины, кафе. Город жил своей обычной жизнью, не подозревая, что по его улицам едет человек, которого весь мир считает мёртвым. Парахин свернул в тихий переулок, заросший тополями, и остановился. Вокруг ни души — только старые гаражи, ржавые контейнеры и редкие фонари, кое-как разгонявшие темноту. — Выходите, — сказал Парахин. — Дальше я не повезу. Мирзаев открыл дверцу и вышел на улицу. Ноги дрожали — после трёх дней в машине, после недели в кандалах, после всего, что с ним произошло, он чувствовал себя столетним стариком. Но он держался. Он выпрямился, расправил плечи и глубоко вдохнул воздух — не тюремный, спёртый, а свежий, весенний, с запахом цветущих лип. — Хорошо-то как, — сказал он, закрывая глаза. Парахин опустил стекло и высунулся из окна. — Вы как, дойдёте? — спросил он. — Может, подбросить поближе? — Не надо, — покачал головой Мирзаев. — Я и так вам слишком обязан. Дальше сам. — Тогда прощайте, Михаил Маратович, — сказал Парахин, и в его голосе впервые за всё время прозвучало что-то человеческое — то ли уважение, то ли грусть. — Удачи вам. И не забывайте про обещание. — Не забуду, — Мирзаев наклонился к окну. — Вечеринка состоится тринадцатого июня. На моём острове. Вы получите приглашение. Приезжайте. Отдохнёте от этой... — он кивнул в сторону севера, где остался Лабубинск, — от этой жизни. — Приеду, — усмехнулся Парахин. — Если, конечно, меня к тому времени не посадят. — Не посадят, — уверенно сказал Мирзаев. — Мы своё дело сделали чисто. Никто не узнает. Парахин помолчал секунду, потом снял с лица тёмные очки — большие, почти закрывающие пол-лица — и протянул их Мирзаеву. — Возьмите, — сказал он. — В городе вас могут узнать. А в этих очках вы будете похожи на кого угодно, только не на себя. Мирзаев взял очки, надел. В них мир стал темнее, спокойнее, будто покрылся лёгкой дымкой. — Спасибо, — сказал он. — Вы настоящий друг, Всеволод Парахин. Я этого не забуду. — Не друг, — поправил Парахин. — Партнёр. Помните разницу. — Помню, — кивнул Мирзаев. Он выпрямился, отступил на шаг от машины. Парахин включил двигатель. — До встречи на острове, — сказал он. — До встречи, — ответил Мирзаев. Машина тронулась, развернулась и скрылась за поворотом. Мирзаев остался один на пустынной улице, в тёмных очках, в помятой одежде, с бородой, отросшей за время заключения, и с чувством, что жизнь только начинается. Дорога обратно в Лабубинск показалась Парахину вдвое длиннее, чем дорога туда. Он вёл машину один — доктор остался в городе, ждал обещанных денег, — и мысли его были тяжёлыми, мрачными. Он прокручивал в голове каждую деталь плана, проверял, не допустил ли ошибки. Всё, кажется, было чисто. Доктор подкуплен, документы подделаны, свидетели молчат. Мирзаев для всех — труп. Его похоронят в закрытом гробу, и никто никогда не узнает правду. Но внутри, где-то глубоко, Парахина грыз червячок сомнения. Слишком легко всё получилось. Слишком гладко. В этой системе, где каждый шаг контролируется, где каждая бумага проходит десятки проверок, такие вещи не должны проходить незамеченными. — Не накручивай себя, — сказал он вслух, чтобы разогнать мысли. — Всё будет хорошо. Он въехал в Лабубинск поздним вечером. Город встретил его привычной серостью, низкими облаками, мелким противным дождём, который начался ещё утром и, казалось, не прекратится никогда. Парахин проехал по главной улице, свернул на знакомую дорогу к тюрьме. У ворот его уже ждали. Охранники — те же, что и три дня назад, — вытянулись в струнку, когда он вышел из машины. — С возвращением, Всеволод Парахин, — сказал старший, отдавая честь. — Как прошла поездка? — Нормально, — буркнул Парахин, не глядя на него. — Тело доставил, документы оформил. Всё в порядке. — У нас тут без вас тоже всё нормально, — доложил охранник. — Никаких происшествий. — Хорошо, — Парахин направился к входу, но на полпути остановился и обернулся. — Кто-нибудь спрашивал обо мне? Звонили? Приезжали? — Нет, Всеволод Парахин, — ответил охранник. — Тишина. Парахин кивнул и вошёл внутрь. Коридоры тюрьмы встретили его привычным запахом дезинфекции и старой краски. Лампы дневного света гудели, отбрасывая на стены мертвенный свет. Парахин шёл, не глядя по сторонам, — каждый поворот, каждый угол, каждая дверь были ему знакомы до мельчайших деталей. Он знал эту тюрьму лучше, чем свой дом. Знал, где скрипит половица, где заедает замок, где лучше не задерживаться. И всё равно что-то было не так. Он не мог понять, что именно. Какая-то мелочь, неуловимая деталь, которая выбивалась из привычной картины. Охранники на постах стояли, как обычно. Заключённые сидели по камерам. Доктор, которого он подкупил, делал вид, что занимается своими делами, но Парахин заметил, как тот вздрогнул, когда они встретились взглядами. — Странно, — пробормотал Парахин, поднимаясь по лестнице на третий этаж. — Очень странно. Он прошёл по длинному коридору, где висели портреты бывших начальников тюрьмы — люди с жёсткими лицами, в старомодной форме, с орденами на груди. Никто из них, глядя с портретов, не предупредил его об опасности. Никто не сказал: «Всеволод, беги». Парахин усмехнулся своим мыслям — сентиментальность, которой в нём никогда не было, вдруг проснулась в самый неподходящий момент. Он подошёл к двери своего кабинета. Остановился. Вздохнул. Открыл. И замер. В его кресле, в его любимом кожаном кресле, которое он привёз из Москвы десять лет назад и которое никому не разрешал занимать, сидел человек. Мужчина лет сорока, в строгом тёмно-синем пиджаке, белой рубашке и чёрных брюках. Его лицо было гладко выбрито, волосы зачёсаны назад, а глаза — холодные, серые, смотрели на Парахина с выражением спокойной, почти скучающей уверенности. — Добрый вечер, Всеволод, — сказал человек, медленно поднимаясь из кресла. — Долго же вас не было. Парахин опешил. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли в горле. Кто это? Как он попал в кабинет? Почему охрана его пропустила? — Вы кто? — наконец выдавил он. Человек сделал шаг вперёд, протянул руку для рукопожатия. Парахин машинально пожал её — ладонь была сухой, твёрдой, сильной. — Михаил Редько, — представился незнакомец. — Капитан отряда ассасинов «Белых Воротничков». Вы, наверное, слышали о нас. У Парахина похолодело внутри. «Белые Воротнички». Те самые, которые арестовали Мирзаева. Те самые, которых боялись все — от мелких воришек до крупных олигархов. — Что вам нужно? — спросил Парахин, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Зачем вы здесь? — А вы не догадываетесь? — Редько усмехнулся, и в его усмешке было что-то зловещее. — Мы знаем про вашу авантюру, Всеволод. Про инсценированную смерть Мирзаева. Парахин побледнел. Он попытался изобразить непонимание, но получилось неубедительно. — О чём вы говорите? — спросил он. — Мирзаев мёртв. Сердечный приступ. Я сам видел. Доктор подтвердил. — Доктор? — Редько повернулся к двери и громко сказал: — Заводите! Дверь открылась. В кабинет втолкнули человека. Он был в белом халате, залитом кровью, с разбитым лицом и вывернутой рукой. Доктор. Тот самый, которого Парахин подкупил. Он стоял на коленях, шатаясь, и смотрел на Парахина глазами, полными боли и страха. — Скажи ему, — приказал Редько. — Всё, как есть. Доктор заговорил. Голос его был хриплым, прерывистым, каждое слово давалось с трудом. — Мирзаев... не умер... Я симулировал смерть... Парахин заплатил... Я должен был подтвердить... сердечный приступ... А потом... потом они уехали... — Достаточно, — Редько махнул рукой, и доктора выволокли из кабинета. Парахин стоял, не в силах пошевелиться. Всё рухнуло. Все его планы, вся его хитроумная схема, вся его надежда на лучшее будущее — всё рассыпалось в прах за несколько секунд. — Вы не понимаете, — начал он. — Я... — Я всё понимаю, — перебил его Редько. — Вы нарушили закон. Вы помогли преступнику сбежать из тюрьмы. Вы подкупили должностное лицо. За это полагается расстрел. Или, на худой конец, пожизненное заключение. В этой же тюрьме. В камере, где вы сами держали Мирзаева. Парахин почувствовал, как страх, холодный, липкий, наполняет его изнутри. Но вместе со страхом пришла и ярость — глухая, животная, неконтролируемая. — Вы не имеете права! — закричал он. — Я начальник этой тюрьмы! Я здесь главный! — Вы были главным, — спокойно поправил Редько. — До того, как нарушили закон. Парахин рванулся к столу, к ящику, где лежал пистолет. Он успел открыть его, успел схватить оружие, но выстрелить не успел. Редько двигался быстрее — его пистолет, выхваченный из кобуры под пиджаком, выстрелил первым. Пуля ударила Парахина по руке, выбив пистолет. Оружие с грохотом упало на пол, отскочило к стене. Парахин закричал от боли — пуля раздробила кость, рука повисла плетью, кровь хлынула на пол, на пиджак, на белоснежную рубашку. — Не надо было, — сказал Редько, убирая пистолет. — Это только усугубило ваше положение. Но Парахин не слушал. Он бросился вперёд — не к пистолету, а к Редько, с диким криком, с одним желанием — убить, уничтожить, растерзать. Он успел сделать два шага. Редько перескочил через стол — легко, почти грациозно, как хищник, преследующий добычу. В его руке блеснул нож — длинный, тонкий, с чёрной рукояткой. Парахин не успел даже понять, что произошло, как лезвие вошло ему в грудь — точно между рёбер, прямо в сердце. — Прощайте, Всеволод, — прошептал Редько, глядя в расширенные от боли глаза Парахина. Начальник тюрьмы рухнул на пол, заливая ковёр кровью. Его глаза застыли, руки задёргались в последний раз и замерли. Редько выпрямился, вытер нож о пиджак Парахина и спрятал его в кобуру. Посмотрел на тело — без эмоций, без жалости, как смотрят на сломанный механизм. — Уберите это, — сказал он охранникам, которые уже стояли в дверях. — И доктора тоже. Он нам больше не нужен. Он вышел из кабинета, не оглядываясь. Коридоры тюрьмы встретили его тем же мертвенным светом, тем же запахом дезинфекции. Но теперь здесь было по-другому. Теперь здесь не было хозяина. Редько прошёл мимо охранников, которые опускали глаза, боясь встретиться с ним взглядом. Мимо камер, где заключённые прижимались к стенам, услышав странные звуки. Мимо постов, где никто не посмел его остановить. Он вышел на улицу, где всё ещё моросил дождь. Достал телефон, набрал номер. — Докладываю, — сказал он в трубку. — Задание выполнено. Парахин ликвидирован. Доктор тоже. Документы изъяты. Следы заметены. Голос на том конце провода что-то ответил, но Редько уже не слушал. Он смотрел на серое лабубинское небо, на дождь, на тюремные стены, и думал о том, что где-то там, на юге, в городе, который никогда не спит, ходит человек, которого считают мёртвым. Человек, который должен был остаться в этой тюрьме навсегда, но ушёл. — Мирзаев, — тихо сказал Редько, и в его голосе прозвучало что-то, похожее на уважение. — Вы везучий, как чёрт. Но удача не вечна. Он сел в чёрный автомобиль, который ждал его у ворот, и уехал. Дождь усилился, смывая с асфальта следы крови, которые никто не видел. А в тюрьме имени Аркадия Рамовича, в кабинете начальника, на полу лежало тело Всеволода Парахина. Человека, который поверил в мечту. Человека, который рискнул всем. И человека, который проиграл. Охранники, которые должны были его защищать, стояли в коридоре и молчали. Они знали, что теперь их очередь отвечать на вопросы. И что ответы эти будут стоить им жизни. А где-то в городе, в башне «Bublyandia incorporated», Сергей Черников сидел в своём кабинете и смотрел на телефон, который молчал уже четвёртый день. Он не знал, что Мирзаев жив. Не знал, что Парахин мёртв. Не знал, что «Белые Воротнички» уже идут по следу. Он просто ждал. Так же, как Мирзаев ждал в своей камере. Так же, как Парахин ждал утра. Так же, как все они ждали — перемен, надежды, чуда. Чуда, которое могло не случиться.