Остров Мирзаева

Дорога Парахина и Мирзаева — второй день пути. В кабинете директора «Bublyandia incorporated» было темно, хотя за окнами уже давно занимался день. Шторы задёрнули с вечера, и никто не решался их открыть. Сергей Черников сидел за своим столом, уставившись в одну точку на противоположной стене. Напротив него, в кресле для посетителей, неподвижно застыл Иван Суровцев. Тишина стояла такая, что можно было услышать, как пылинки оседают на полированную поверхность стола. Никто не произносил ни слова уже, кажется, целую вечность. Черников не смотрел на Суровцева. Суровцев не смотрел на Черникова. Они смотрели на газету, которая лежала на столе между ними. Газета была свежей, утренней, ещё пахнущей типографской краской. Александра Притула — главный технолог, та самая женщина, которая при Мирзаеве хранила формулу идеального бублика в своём сейфе и которая до последнего защищала традиции компании от посягательств Суровцева — принесла её час назад. Она вошла без стука, положила газету на стол и вышла. Ни слова не сказала. Её лицо было белым, как мел, руки дрожали. Черников тогда посмотрел на газету. Прочитал заголовок. И не поверил своим глазам. Сейчас он смотрел на ту же газету в десятый раз, надеясь, что слова изменятся. Но они не менялись. Крупный, жирный шрифт, занимающий почти всю первую полосу: «Скончался основатель «Bublyandia incorporated» Михаил Мирзаев» ниже — подзаголовок: «Бубличный король умер от сердечного приступа в тюрьме Лабубинска. Ему было 48 лет». Черников перечитал статью целиком. В ней говорилось, что Мирзаев был арестован по обвинению в распространении наркотиков, что он якобы признал свою вину, что следствие шло полным ходом, но сердце не выдержало. Ни слова о том, что обвинения были сфабрикованы. Ни слова о том, что Мирзаева подставили. Только сухие факты, перечисленные бесстрастным репортёрским языком. — Этого не может быть, — прошептал Черников в который раз. — Не может быть. Суровцев молчал. Он сидел, опустив голову, и его большие медвежьи плечи были напряжены. Он не плакал — Черников не видел его слёз. Но он и не говорил. Не насмехался, не спорил, не доказывал свою правоту. Просто сидел и молчал. Так прошло ещё несколько минут. Потом Черников почувствовал, как по щеке скатилась слеза. Он не вытирал её. Пусть течёт. Ему было всё равно. Мирзаев мёртв. Человек, который дал ему всё — работу, карьеру, смысл жизни. Который поверил в него, когда никто другой не верил. Который назвал его своим преемником и ушёл на покой, оставив империю в его руках. — Я подвёл вас, Михаил Маратович, — прошептал Черников, глядя на газету. — Я не уберёг компанию. Не уберёг тебя. Суровцев поднял голову. В его глазах не было слёз, но было что-то другое — твёрдая, холодная решимость. — Не надо себя винить, Сергей, — сказал он тихо. — Ты сделал всё, что мог. — Не всё, — покачал головой Черников. — Я мог поехать в Лабубинск. Мог попытаться вытащить его. Мог... — Что ты мог? — перебил Суровцев. — Против «Белых Воротничков»? Против тюрьмы, откуда никто не возвращается? Ты бы только сам туда загремел. И компания осталась бы без головы. — А сейчас она с головой, но без сердца, — горько усмехнулся Черников. — Мирзаев был сердцем «Бубляндии». Без него мы никто. — Мы — не никто, — твёрдо сказал Суровцев. — Мы — это мы. Мирзаев нас растил не для того, чтобы мы сдавались после первого же удара. Черников вытер слезу. Посмотрел на Суровцева долгим, тяжёлым взглядом. В этом взгляде была боль, была усталость, но была и что-то новое — то, чего Суровцев не видел в нём раньше. Ярость. — Ты прав, Ваня, — сказал Черников. — Мы не сдадимся. Но мы будем играть по-другому. — В каком смысле? Черников встал из-за стола, подошёл к окну и отдёрнул штору. Яркий солнечный свет залил кабинет, заставив обоих зажмуриться. — Я готов начать пробовать жирные бублики, — сказал Черников, не оборачиваясь. Суровцев замер. Он не поверил своим ушам. — Что? — переспросил он. — Ты слышал, — Черников повернулся к нему. — Я согласен на производство бубликов с высоким содержанием жира. Твоя БЖБП получает зелёный свет. Суровцев медленно поднялся. Его лицо выражало удивление, смешанное с недоверием. — Ты шутишь? — спросил он. — Ты же был против. Ты говорил, что это предательство принципов компании. — Я был не прав, — сказал Черников. — Принципы — это хорошо. Но иногда нужно жертвовать принципами ради выживания. СССР уничтожил Мирзаева. Они подставили его, посадили в тюрьму и довели до сердечного приступа. Они убили его, Ваня. Может, не своими руками, но они. Он сжал кулаки. — Я хочу уничтожить их. Раз и навсегда. Я хочу, чтобы их бизнес рухнул. Чтобы их заводы закрылись. Чтобы их сотрудники разбежались. Чтобы само название СССР исчезло с лица земли. — И жирные бублики помогут нам в этом? — спросил Суровцев. — Да, — кивнул Черников. — Мы выйдем на их рынок. Мы предложим такой же продукт, но лучше. Дешевле. Качественнее. Мы переманим их покупателей. Мы вытесним их отовсюду. А когда они останутся ни с чем, мы добьём их окончательно. Суровцев смотрел на Черникова и не узнавал его. Этот человек, который ещё месяц назад отказывался даже обсуждать жирные бублики, который называл их «гастрономическим преступлением» и «оскорблением памяти основателя», теперь говорил о них как о главном оружии в войне. — Ты уверен? — спросил Суровцев. — Абсолютно, — ответил Черников. — Мирзаев умер. Старая «Бубляндия» умерла вместе с ним. Начинается новая. И в этой новой будет место для жира. Суровцев медленно улыбнулся. Не злорадно, не насмешливо — скорее с облегчением. — Что ж, — сказал он. — Тогда я пойду. Расскажу нашим. БЖБП будет в восторге. — Иди, — кивнул Черников. — Но сначала давай проведём общее собрание. Я хочу сам объявить об этом. Всем. В главном актовом зале. — Когда? — Через час. Собери всех. Суровцев кивнул и вышел из кабинета. Черников остался один. Он снова посмотрел на газету, на заголовок, на фотографию Мирзаева — улыбающегося, уверенного, живого. — Простите меня, Михаил Маратович, — прошептал он. — Прости, что я нарушаю твои заветы. Но я должен их уничтожить. Ради тебя. Он взял газету, аккуратно сложил её и убрал в ящик стола. Потом надел пиджак, поправил галстук и вышел в коридор. Через час главный актовый зал «Bublyandia incorporated» был заполнен до отказа. Сотрудники всех отделов — от уборщиц до топ-менеджеров — стояли в проходах, сидели на подоконниках, теснились у дверей. В воздухе висело напряжение, смешанное с горем. Новость о смерти Мирзаева уже облетела всю компанию. Люди плакали, обнимались, шептались. Никто не мог поверить, что человека, который был символом успеха и стабильности, больше нет.тНа сцене, за трибуной, стоял Сергей Черников. Рядом с ним — Иван Суровцев, Александра Притула и другие руководители отделов. Все в чёрных костюмах, с чёрными повязками на рукавах. Черников подождал, пока шум стихнет, и начал говорить. Голос его был тихим, но в зале воцарилась абсолютная тишина — каждый вслушивался в каждое слово. — Дорогие коллеги, друзья, семья, — начал он. — Сегодня самый тяжёлый день в истории нашей компании. Мы потеряли человека, который дал нам всё. Человека, который построил эту империю с нуля. Человека, который верил в нас, когда мы сами в себя не верили. Он замолчал на мгновение, собираясь с мыслями. — Михаил Мирзаев ушёл из жизни. Не по своей воле. Он был убит. Не пулей, не ножом, но убит. Его убили те, кто хотел разрушить нашу компанию. Те, кто завидовал его успеху. Те, кто не мог простить ему его величия. В зале послышались возгласы, всхлипывания. Черников поднял руку, призывая к тишине. — Я не буду называть имён. Вы и так их знаете. СССР. Конкуренты, которые не гнушаются ничем — ни воровством, ни предательством, ни убийством. Они украли нашу формулу. Они подставили нашего основателя. Они довели его до сердечного приступа в тюремной камере. Он сжал кулаки. — И я клянусь — мы отомстим. Мы уничтожим их бизнес. Мы вытесним их с рынка. Мы сделаем всё, чтобы имя СССР исчезло навсегда. В зале зашумели. Кто-то зааплодировал, кто-то закричал «Правильно!», кто-то заплакал ещё сильнее. — Но для этого, — продолжил Черников, — мы должны измениться. Мы должны стать теми, кого они боятся. Мы должны использовать их же оружие против них. Он повернулся к Суровцеву и кивнул. — Иван, выходите. Суровцев подошёл к трибуне. Его лицо было серьёзным, но в глазах горел огонь. — Коллеги, — сказал он. — Вы все знаете, что последние месяцы я боролся за одно — за производство бубликов с высоким содержанием жира. Многие из вас меня не поддерживали. Многие считали, что это предательство традиций компании. Он обвёл взглядом зал. — Сегодня я хочу сказать вам спасибо. За то, что вы сомневались. За то, что вы спорили. За то, что вы не давали мне забыть, кто мы есть. Но сегодня же я хочу сказать другое: время традиций прошло. Настало время борьбы. Он повысил голос: — Сергей Черников принял решение. С сегодняшнего дня «Bublyandia incorporated» начинает производство жирных бубликов. Мы выходим на рынок, который контролирует СССР, и мы вытесним их оттуда. Мы сделаем это ради Мирзаева. Ради его памяти. Ради нашей компании. Зал взорвался аплодисментами. Люди кричали, свистели, топали ногами. Слёзы смешивались с улыбками. Горе — с надеждой. Черников снова подошёл к трибуне и поднял руку. Аплодисменты стихли. — Сегодня мы прощаемся с Михаилом Маратовичем, — сказал он. — Но мы не прощаемся с его делом. Мы продолжим его дело. Мы сделаем «Бубляндию» ещё сильнее, ещё богаче, ещё влиятельнее. Мы сделаем это в его честь. Он сделал паузу. — Вечная память. Вечная слава. И вечная борьба. Зал снова взорвался аплодисментами. Люди встали, многие плакали, но хлопали. Хлопали так, что, казалось, стены дрожали. Черников сошёл со сцены и направился к выходу. Суровцев догнал его в коридоре. — Ты молодец, Сергей, — сказал он. — Я не ожидал, что ты так хорошо выступишь. — Это не выступление, — тихо ответил Черников. — Это клятва. Я обещал уничтожить СССР. И я сдержу обещание. — Я с тобой, — кивнул Суровцев. — До конца. Они пожали друг другу руки — впервые без споров, без вражды, просто как союзники в общей войне. Штаб СССР. То же утро. Григорий Гранкин шёл по коридору старой макаронной фабрики с газетой в руках. Утро было серым, моросящим, но на душе у него было спокойно — настолько спокойно, насколько это возможно для человека, работающего на Яковлева. Он толкнул дверь в кабинет директора и вошёл. Яковлев сидел за столом, откинувшись на спинку кресла, и пил чай из любимой кружки — с надписью «Лучший директор СССР», которую Гранкин подарил ему на прошлый Новый год. Чай был горячим, ароматным, с мятой — Яковлев любил мяту, хотя никогда не признавался в этом публично. — Доброе утро, Илья, — сказал Гранкин, кладя газету на стол. — Свежая пресса. — Доброе, — кивнул Яковлев, не отрываясь от чая. — Что там? Опять пишут про войну цыган с пряностями? — Не знаю, я не смотрел, — признался Гранкин. — Только с порога забрал. Яковлев поставил кружку, взял газету, развернул её. Посмотрел на первую полосу. И поперхнулся. Чай попал не в то горло, Яковлев закашлялся, закашлялся сильнее, лицо его покраснело, из глаз брызнули слёзы. Гранкин испуганно подскочил. — Илья! Что с тобой? — воскликнул он, хлопая Яковлева по спине. Но Яковлев не отвечал. Он смотрел на газету и кашлял, кашлял, кашлял — а потом вдруг засмеялся. Сначала тихо, потом громче, потом истошно, истерически, так, что Гранкину стало страшно. — Илья! — закричал он. — Ты чего? Прекрати! Яковлев откинулся на спинку кресла и захохотал во весь голос. Он смеялся так, что слёзы текли по щекам, так, что живот схватило, так, что он схватился за грудь, боясь, что сердце остановится. — Мы победили! — выкрикнул он между приступами смеха. — Гриша, мы победили! Мы сделали это! Гранкин ничего не понимал. Он выхватил газету из рук Яковлева и сам посмотрел на заголовок. И замер. «Скончался основатель «Bublyandia incorporated» Михаил Мирзаев». Гранкин прочитал заголовок раз, потом второй, потом третий. Слова не менялись. Мирзаев был мёртв. Тот самый Мирзаев, который всю жизнь стоял у них на пути. Тот самый, который построил империю, которую они так хотели разрушить. Мёртв. На лице Гранкина появилась невольная улыбка. Сначала робкая, потом широкая, потом почти такая же истерическая, как у Яковлева. — Он умер? — переспросил Гранкин, не веря своим глазам. — Правда умер? — Правда! — закричал Яковлев, вскакивая с кресла. — Сердечный приступ в тюрьме! Читай! Всё написано! Гранкин пробежал глазами статью. Арест, обвинения, тюрьма, сердечный приступ. Всё сходилось. Всё было правдой. — Это... это же... — начал он, но не смог подобрать слов. — Это победа! — закончил за него Яковлев. — Наша победа! Он схватил Гранкина за плечи и затряс, как грушу. — Ты понимаешь, что это значит? Мирзаев мёртв! Его нет! А без него «Бубляндия» — это просто труп, который ещё не знает, что умер! Гранкин кивнул. Он понимал. Мирзаев был не просто основателем компании. Он был её душой, её стержнем, её символом. Пока он был жив, сотрудники верили в будущее. Пока он был жив, конкуренты боялись его имени. Пока он был жив, «Бубляндия» была неприступной крепостью. Теперь крепость пала. — Теперь сплочение в «Бубляндии» совсем пропадёт, — сказал Яковлев, отпуская Гранкина и возвращаясь в кресло. — Черников не удержит власть. Суровцев начнёт грызню. Они развалятся изнутри. А мы... мы просто подождём. И добиваем. Он откинулся на спинку кресла, сложил руки на груди и смотрел в потолок с довольным видом. — Какой день, Гриша, — сказал он мечтательно. — Какой день. Даже дождь, кажется, перестал идти. Гранкин посмотрел в окно. Дождь действительно прекратился. Серые тучи рассеивались, и в просветах уже виднелось голубое небо. — Илья, — сказал он. — А что, если они узнают, что это мы? — Не узнают, — уверенно ответил Яковлев. — «Белые Воротнички» работают чисто. Доказательств нет. Есть только слухи. А слухи — это не доказательства. Он взял кружку, допил остывший чай и поставил её на стол. — Сегодня мы празднуем, Гриша. Закажи ужин в лучшем ресторане. И шампанское. Настоящее, французское. Мы это заслужили. — Заслужили, — кивнул Гранкин, всё ещё не веря до конца в происходящее. Он вышел из кабинета и медленно пошёл по коридору. В голове шумело. Мирзаев мёртв. Это казалось нереальным, как сон. Но газета лежала у него в руках, и слова на её страницах не исчезали. Он остановился у окна, посмотрел на город, который постепенно просыпался после ночного дождя. — Прости, Мирзаев, — тихо сказал он. — Ты был достойным противником. Но бизнес есть бизнес. Он развернулся и пошёл дальше — заказывать ужин и шампанское. Настоящее время. Мирзаев на свободе. Ночь опустилась на город плотным, бархатным покрывалом. Улицы опустели, фонари мерцали тусклым жёлтым светом, отражаясь в лужах, оставшихся после вечернего дождя. Город спал — или делал вид, что спит. Михаил Мирзаев шёл по тротуару, чувствуя под ногами твёрдый асфальт, вдыхая привычный воздух с примесью бензина и кофе, и не мог поверить, что он снова здесь. Свободный. Живой. Не в кандалах, не за решёткой, а просто идёт по ночному городу, как обычный прохожий. Тёмные очки Парахина сидели на нём как влитые. В них он выглядел совсем другим человеком — старше, суровее, опаснее. Вряд ли кто-то мог узнать в этом мрачном незнакомце знаменитого бубличного короля, чьё лицо украшало обложки журналов и рекламные плакаты. Мирзаев шёл и думал. Остров. Он должен вернуться на остров. Там его стройка, там его будущее, там его храм в виде гигантского бублика. Но сначала нужно найти людей. Горничных, поваров, садовников, водителей — тех, кто будет работать на него, пока он будет наслаждаться заслуженным отдыхом. Он уже почти дошёл до башни «Bublyandia incorporated». Здание возвышалось впереди, подсвеченное снизу прожекторами, похожее на огромный светящийся бублик. Мирзаев остановился, посмотрел на него долгим, тоскливым взглядом. — Нет, — сказал он сам себе. — Не сейчас. Если он зайдёт туда, поднимется шум. Его узнают — даже в очках. Начнутся расспросы, истерики, радость, слёзы. Кто-то обрадуется, кто-то испугается. Информация просочится в прессу, и тогда всё — его воскрешение из мёртвых станет главной новостью. «Белые Воротнички» узнают, что он жив. СССР узнает. И тогда его снова посадят. Или убьют. — Не сейчас, — повторил он и пошёл дальше. Он вспомнил, зачем приехал в город. Не для того, чтобы спасать компанию. Не для того, чтобы мстить врагам. А для того, чтобы найти людей. Горничных. Обычных горничных, которые будут убирать его особняк, заправлять постели, подавать завтрак. — Куда идти за горничными? — пробормотал он. Ответ пришёл сам собой. Порт. В порту всегда много людей, ищущих работу. Матросы, грузчики, уборщицы. Кто-то из них наверняка согласится поехать на остров за хорошие деньги. Мирзаев свернул на улицу, ведущую к порту, и зашагал быстрее. Ноги болели после недели в кандалах, но он не обращал внимания. Он шёл, чувствуя, как с каждым шагом возвращается к жизни. Порт встретил его запахом рыбы, соли и мазута. Вдоль берега тянулись причалы, у которых покачивались на волнах корабли — от маленьких рыбацких баркасов до огромных контейнеровозов. Где-то вдалеке гудел буксир, где-то кричали чайки. Ночная жизнь порта не затихала ни на минуту. Мирзаев прошёл вдоль причалов, оглядываясь по сторонам. И вдруг замер. У одного из пирсов, покачиваясь на волнах, стоял его гидроплан. Тот самый, на котором он прилетел с острова. Тот самый, который он оставил в частном аэропорту. Как он здесь оказался? Кто его пригнал? Мирзаев подошёл ближе. Гидроплан был цел, невредим. На боку всё та же надпись: «Михаил Мирзаев. Владелец». Значит, его не тронули. Значит, он всё ещё может улететь. — Хорошо, — прошептал он. — Это хороший знак. Он постоял ещё немного, глядя на гидроплан, потом повернулся и пошёл дальше. Гидроплан никуда не денется. Сначала нужно найти людей. Он вспомнил, что в порту есть бар. Не самый лучший, не самый дорогой, но единственный, куда он ходил в молодости, когда ещё только начинал свой бизнес. Бар назывался «Elisa» — в честь дочери первого владельца, который умер много лет назад. Мирзаев не был там уже лет двадцать, но помнил дорогу. Он шёл по тёмным улицам, сворачивал в переулки, проходил мимо спящих домов и редких прохожих, которые косились на него, но не останавливали. В тёмных очках он выглядел подозрительно, но кого сейчас удивишь странным видом в портовом районе? Примерно через полчаса он увидел вывеску. Старая, потрёпанная временем, но всё ещё горящая неоновыми буквами: «Elisa». Мирзаев толкнул дверь и вошёл. Внутри было шумно, накурено, людно. Бар жил своей обычной ночной жизнью — кто-то пил, кто-то танцевал, кто-то играл в бильярд. В воздухе пахло дешёвым табаком, перегаром и жареным луком. Мирзаев огляделся. Много мужчин, много женщин. Женщины — в основном молодые, ярко накрашенные, одетые так, будто собрались на конкурс красоты, а не в захудалый портовый бар. Горничные? Вряд ли. Но, может быть, среди них есть те, кто ищет работу. Он прошёл к барной стойке, сел на высокий табурет. Бармен — молодой парень с веснушками и довольно длинными волосами — подошёл к нему с улыбкой. — Добрый вечер, — сказал он. — Что будете пить? Мирзаев посмотрел на бейджик, приколотый к его футболке. «Елизаров Артём». — Артём, — сказал Мирзаев. — Стакан воды. Просто воды. Бармен удивился — обычно в такое время здесь заказывали что-то покрепче, — но не стал спорить. Он налил стакан из-под крана и поставил перед Мирзаевым. — Бесплатно, — сказал он. — Вода у нас всегда бесплатно. — Спасибо, — Мирзаев взял стакан. Вода была холодной, чистой, без вкуса. Он выпил её залпом, почувствовав, как прохлада растекается по горлу, по груди, по всему телу. Он поставил стакан на стойку, положил голову на сложенные руки и закрыл глаза. Усталость навалилась на него — физическая и моральная. Неделя в тюрьме, трое суток в машине, ночной переход через весь город. Он вымотался до предела. — Вы в порядке? — спросил бармен, видя, что посетитель не двигается. — В порядке, — пробормотал Мирзаев, не открывая глаз. — Просто... отдохну немного. Бармен хотел что-то сказать, но передумал. Он отошёл к другим клиентам, оставив Мирзаева одного. Мирзаев лежал на стойке, чувствуя, как дремота окутывает его своим мягким, тёплым одеялом. Где-то далеко играла музыка, кто-то смеялся, кто-то спорил. Он не различал слов, только звуки — живые, настоящие, не тюремные. «Горничные, — подумал он сквозь сон. — Завтра найду горничных. А сегодня... сегодня я просто посплю». И он провалился в темноту — без снов, без страхов, без боли. Впервые за много дней он спал спокойно. А где-то в другом конце города, в башне «Bublyandia incorporated», горел свет в кабинете Черникова. Он не спал. Он смотрел на газету с заголовком о смерти Мирзаева и думал о мести. А где-то в штабе СССР, Яковлев и Гранкин праздновали победу, не подозревая, что их главный враг всё ещё жив и находится всего в нескольких километрах от них. А где-то в Лабубинске, в тюремном морге, лежало тело Всеволода Парахина — человека, который рискнул всем ради мечты и проиграл. Война продолжалась. И никто не знал, чем она закончится.