Остров Мирзаева

Остров Мирзаева. Неделя спустя после возвращения. Это был день, которого Мирзаев ждал с того самого момента, как заложил первый камень в основание островной резиденции. Солнце стояло в зените, заливая остров потоками золотистого света, такого плотного и тёплого, что, казалось, его можно было потрогать руками. Океан искрился тысячами бликов, слепящих глаз, чайки кружили в вышине, и в воздухе пахло солью, раскалённым песком, цветущими олеандрами и свежей краской — последние штрихи на храме только что закончили, и запах ещё не выветрился. Особняк, утопающий в зелени, сверкал чистыми окнами. Дорожки, выложенные разноцветной плиткой, вились по всему острову, соединяя все постройки в единый ансамбль. Фонтаны работали, рассыпая миллиарды брызг, бассейны искрились бирюзовой водой, а в беседках уже стояла мягкая мебель, готовая принять первых гостей. Мирзаев стоял у подножия холма, задрав голову, и смотрел вверх. Храм в виде гигантского бублика возвышался над островом, и это было не просто здание — это был символ. Символ всего, что он построил. Символ всего, что он пережил. Символ того, что даже после падения можно подняться. Храм был великолепен. Золотистые стены, сложенные из специального камня, добытого в горах за тысячи километров отсюда, отражали солнечный свет так, что создавалось впечатление, будто бублик светится изнутри. Огромная дыра посередине открывала вид на небо — чистое, бесконечное, такое же огромное, как амбиции Мирзаева. По окружности шли ряды окон, за которыми угадывались роскошные номера для гостей: шелковые шторы, дубовая мебель, мраморные полы. Внутренний двор, видимый через центральное отверстие, был вымощен белым камнем, привезённым с полярного круга, в центре его бил фонтан, вода в котором была такой прозрачной, что казалась стеклянной, а по краям росли пальмы, выписанные из далёких тропических стран. — Красота, — прошептал Мирзаев, чувствуя, как к горлу подступает комок. Слёзы — скупые мужские слёзы — навернулись на глаза, но он сдержал их. Не время. Не место. Рядом с ним стояли Соня и Аня. Девушки за неделю освоились на острове, привыкли к размеренному ритму жизни, к шуму прибоя и крикам чаек. Они уже не шарахались от каждого шороха и не вздрагивали, когда Мирзаев появлялся из-за угла. Их страхи постепенно рассеивались, уступая место удивлению и восхищению. Сегодня они смотрели на храм с таким же восторгом, как и он, и их глаза сияли. — Это самое невероятное здание, которое я когда-либо видела, — сказала Соня, и голос её дрожал от волнения. — Вы правда всё это построили? За несколько месяцев? — Не я, — поправил её Мирзаев, не отрывая взгляда от храма. — Мы. Я только придумал, а строили другие. Рабочие, архитекторы, дизайнеры. И, конечно, Магдеев. Он оглянулся. Магдеев стоял чуть поодаль, в своей неизменной каске и строительной жилетке, покрытой пятнами краски и цемента. На лице его застыло выражение усталости и... чего-то ещё. То ли гордости, то ли тревоги. Мирзаев не мог разобрать, но что-то в глазах прораба было не так — какая-то тень, которую он замечал уже не в первый раз. — Магдеев, иди сюда, — позвал он. Прораб подошёл, шаркая ногами по выложенной плиткой дорожке. Он шёл нехотя, будто каждый давался ему с трудом. — Слушаю, Михаил Маратович. — Ты сделал великую работу, — сказал Мирзаев, глядя ему прямо в глаза. — Я не забыл. И не забуду. Без тебя этот храм не стоял бы здесь. Без тебя этот остров не стал бы тем, чем он стал. Магдеев опустил глаза. Он смотрел на свои руки — грубые, мозолистые, в цементе, который уже не отмывался, — и молчал. — Спасибо, Михаил Маратович, — тихо сказал он наконец. — Для меня это много значит. — Много значит? — Мирзаев усмехнулся, и в его усмешке было что-то отеческое, тёплое. — Это значит больше, чем ты думаешь. Ты не просто прораб, Магдеев. Ты — соратник. Ты — часть этой мечты. Без тебя я бы не справился. Он положил руку на плечо прораба и почувствовал, как тот напрягся. Всего на секунду, едва заметно, но Мирзаев, привыкший за годы работы с людьми читать их эмоции, заметил. — Что-то не так? — спросил он, и голос его стал чуть более жёстким. — Всё так, — быстро ответил Магдеев, натягивая на лицо подобие улыбки. — Просто устал. Долгие месяцы, знаете ли. Ни выходных, ни отпуска. Строили день и ночь, в дождь и в солнце. Организм не железный. — Скоро отдохнёшь, — кивнул Мирзаев, убирая руку. — Сегодня твой последний день. Храм достроен. Работа закончена. Завтра ты уезжаешь. Можешь отдыхать хоть год — за свой счёт, конечно, но я добавлю премию. Щедрую. — Знаю, — Магдеев вздохнул. — И грустно, и радостно одновременно. Грустно — уезжать от такой красоты. Радостно — наконец-то выспаться и увидеть семью. Мирзаев рассмеялся, и смех его эхом разнёсся по острову, отразившись от стен храма. — Понимаю. Иди, отдыхай. Сегодня вечером — прощальный ужин. Ты заслужил. Приготовим что-то особенное. Магдеев кивнул и отошёл, растворившись в тени пальм. Мирзаев проводил его взглядом — долгим, внимательным, изучающим. Потом повернулся к девушкам. — А вы, красавицы, идите в особняк. Приведите всё в порядок. Проверьте каждый угол, каждую комнату. Скоро у нас будут гости. Много гостей. Очень важных. — Какие гости? — спросила Аня, хотя уже догадывалась. — Самые важные люди на планете, — ответил Мирзаев, и глаза его загорелись. — Президенты, короли, олигархи, министры. Люди, от которых зависят судьбы миллионов. И вы должны сделать так, чтобы им здесь понравилось. Чистота, уют, порядок — всё должно быть безупречно. Соня и Аня переглянулись. В их глазах читался страх пополам с любопытством — страх перед грозными гостями и любопытство от того, что они увидят мировых лидеров вживую, а не по телевизору. — Мы постараемся, — сказала Соня, и голос её дрожал. — Я знаю, — улыбнулся Мирзаев. — Я в вас верю. Идите. Девушки ушли, и Мирзаев остался один у подножия храма. Он долго стоял, задрав голову, и смотрел на золотистые стены, на белый камень внутреннего двора, на фонтан, который уже включили и который рассыпал тысячи брызг в лучах солнца, создавая маленькую радугу. — Всё, — сказал он сам себе. — Теперь — приглашения. Самое важное. Он направился к беседке — восточной, с резными решётками и фонариками, которая стояла в тени раскидистого баньяна, привезённого с другого острова. Внутри беседки стоял стол, на столе — стопка чистой бумаги высокого качества, с водяными знаками, серебряные ручки с золотыми перьями и список адресов, которые Мирзаев составлял последние три дня. Список был внушительным. Более пятидесяти имён. Главы государств, лидеры транснациональных корпораций, самые богатые люди планеты, знаменитости, влиятельные политики. Люди, от которых зависело если не всё, то очень многое. Мирзаев хотел, чтобы они приехали. Хотел, чтобы они увидели его триумф. Чтобы они поняли, что он — не просто бывший бубличный король, а человек, который смог всё. Он сел, взял ручку и начал писать. Каллиграфическим почерком, которым не писал уже много лет, но который не забыл: «Уважаемый господин Президент! Имею честь пригласить вас на вечеринку, посвящённую моему окончательному уходу из бизнеса. Мероприятие состоится 13 июня на моём частном острове в Белом океане. Координаты прилагаются. Трансфер и проживание обеспечиваются за мой счёт. Форма одежды — свободная, но уважительная. Жду вас с нетерпением и надеждой на плодотворное общение. С искренним уважением, Михаил Мирзаев, основатель «Bublyandia incorporated»». Он писал, и каждое слово ложилось на бумагу с особым смыслом. Коротко, но ёмко. С достоинством, но без высокомерия. Личные, тёплые, без казёнщины. Он представлял лица тех, кому эти письма предназначались. Президенты, короли, премьер-министры. Люди, от которых зависели судьбы миллионов. Некоторые из них были его друзьями, некоторые — конкурентами, некоторые — недоброжелателями. Но всех их объединяло одно — они уважали тех, кто добился успеха. А Мирзаев добился. Он писал час. Потом два. Потом три. Ручка скользила по бумаге, оставляя изящные линии. Иногда он останавливался, перечитывал написанное, что-то исправлял, добавлял. Иногда смотрел в окно, на океан, на чаек, на облака, собираясь с мыслями. К вечеру стопка писем выросла до внушительных размеров — пятьдесят семь конвертов из плотной, дорогой бумаги, аккуратно подписанных, сложенных и запечатанных красным сургучом с личным гербом Мирзаева — бубликом в обрамлении лавровых ветвей. Мирзаев откинулся на спинку стула, разминая затекшую руку. Ладонь болела, пальцы свело судорогой, но он был доволен. — Готово, — сказал он, и голос его звучал гордо. Он взял конверты и пошёл к особняку, где его уже ждали. Соня и Аня накрывали стол к ужину — белая скатерть, хрусталь, серебро, свечи. Магдеев сидел в кресле на веранде, укутавшись в плед, и смотрел на закат, который разгорался всё ярче, окрашивая небо и океан в багровые тона. Увидев Мирзаева с пачкой писем, он встал, отбросив плед. Его лицо на мгновение стало белым, как мел, но он быстро взял себя в руки. — Михаил Маратович, это что? — спросил он, хотя прекрасно догадывался. — Приглашения, — ответил Мирзаев, сияя. — Самое важное, что я написал в своей жизни. Я хочу, чтобы ты отвёз их в город завтра утром. В главное почтовое отделение. Чтобы они разлетелись по всему миру. Чтобы каждый из этих людей получил приглашение лично в руки, без задержек. Магдеев побледнел сильнее. Он взял конверты, и его руки дрожали. — Ты чего? — спросил Мирзаев, заметив его состояние. — Ничего, — Магдеев взял себя в руки, глубоко вздохнул. — Просто... много писем. Тяжело будет. Пятьдесят семь штук — это серьёзный вес. — Ты сильный, справишься, — улыбнулся Мирзаев, хлопнув его по плечу. — Я тебе верю. Как никому другому. Конверты перекочевали в руки Магдеева. Он сжал их так, что побелели костяшки пальцев. — Завтра утром, — повторил Мирзаев настойчиво. — Яхта в порту. Билеты на почтовый катер заказаны. Не раньше, не позже. Время не терпит. — Хорошо, — кивнул Магдеев. — Всё сделаю. Как скажете. На следующее утро Мирзаев стоял на пирсе, провожая Магдеева. Туман уже рассеялся, солнце поднялось над горизонтом, окрашивая небо в золотистые тона. Океан был спокоен, как зеркало. Прораб погрузил свои вещи — два старых чемодана и рюкзак с письмами — в лодку, маленький катер, на котором он привозил продукты и материалы, и теперь сидел за рулём, готовый отчалить. — Спасибо тебе за всё, — сказал Мирзаев. — Ты сделал невозможное. Я не забуду этого никогда. — Спасибо вам, Михаил Маратович, — ответил Магдеев, и голос его дрожал. — За доверие. За работу. За шанс. Это были лучшие полгода в моей жизни. — Ты ещё вернёшься? — спросил Мирзаев. — На вечеринку, например? Я пришлю отдельное приглашение. Магдеев помолчал, глядя на горизонт. Долго. Очень долго. — Не знаю, — сказал он наконец. — Посмотрим. Если дела позволят. Если семья отпустит. — Приезжай, — Мирзаев протянул руку, и Магдеев пожал её — крепко, по-мужски. — Буду рад. Буду очень рад. Он отошёл на шаг, махнул рукой. Магдеев завёл двигатель. Катер отчалил, развернулся, подняв небольшие волны, и взял курс на материк. Мирзаев стоял на пирсе, пока катер не превратился в маленькую точку на горизонте, а потом и точка исчезла. — Прощай, Магдеев, — тихо сказал он, чувствуя, как внутри что-то оборвалось. — Спасибо за всё. Ты был лучшим. Магдеев вёл катер к порту, и мысли его были тяжелыми, мрачными, как свинцовые тучи. Ветер трепал волосы, соленые брызги летели в лицо, но он не замечал ничего. Рюкзак с письмами лежал на соседнем сиденье, давя на него не физическим весом — он был лёгким, — а моральным. Тяжесть предательства. Он знал, что должен сделать. Знал, что если он этого не сделает, его убьют. Не сразу, не сегодня, но убьют — тихо, без лишнего шума, как убили Парахина. А если сделает — что тогда? Что сделают с Мирзаевым? Арестуют? Убьют? Исчезнут навсегда? — Чёрт, — выругался он, сжимая штурвал так, что побелели костяшки. — Чёрт, чёрт, чёрт! Он причалил в порту ближе к вечеру. Солнце уже садилось, окрашивая небо в багровые тона — такое же багровое небо, какое было в день его отъезда на остров полгода назад. Порт жил своей привычной жизнью — корабли грузились и разгружались, матросы бегали по сходням с ящиками и мешками, где-то играла музыка, кто-то пел пьяным голосом. Магдеев взял рюкзак, вышел на берег и направился к почтовому отделению. Оно находилось на другой стороне порта, у выхода на главную улицу, в старом двухэтажном здании с облупившейся краской и покосившейся вывеской. Шёл он медленно, словно надеялся, что дорога никогда не кончится, что он будет идти вечно, и никогда не придётся делать выбор. — Отправить или не отправить? — шептал он себе под нос, глядя себе под ноги. — Отправить? Не отправить? Остановился у почтового ящика — старого, ржавого, с облупившейся зелёной краской, покосившегося набок. Из ящика пахло пылью и дождём. Достал из рюкзака первое письмо. Посмотрел на него. Имя адресата — президент Дровосеков. Аккуратно выведенное каллиграфическим почерком Мирзаева. — Если я это сделаю, всё начнётся, — сказал он сам себе, поворачивая письмо в руках. — Если не сделаю, меня убьют. А если сделаю, убьют его. Или не убьют? Я не знаю. Он стоял так несколько минут, сжимая письмо в дрожащей руке. Прохожие обходили его стороной, думая, что он пьян или сумасшедший. Какая-то старуха перекрестилась, глядя на него, и ускорила шаг. — Решайся, — велел он себе. — Время не ждёт. Либо ты, либо тебя. Он закрыл глаза и опустил письмо в ящик. Оно упало с глухим стуком. Потом второе. Третье. Десятое. Двадцатое. Пятидесятое. Пятьдесят седьмое. Когда последний конверт — на имя президента Королевства Пряностей, без обратного адреса, без пояснений — скрылся в тёмной глубине почтового ящика, Магдеев выдохнул. Сделано. Обратной дороги нет. Только вперёд — в неизвестность. Он развернулся и пошёл прочь, чувствуя, как камень свалился с души. И тут же на его место пришёл другой — страх. Холодный, липкий, заполняющий все клетки тела. — Что я наделал? — прошептал он, ускоряя шаг. — Господи, что я наделал? Он не знал ответа. И знал, что теперь этот ответ ему, возможно, никогда не узнать. Тюрьма Лабубинска. Три дня спустя после отправки писем. В тюрьме имени Аркадия Рамовича ничего не изменилось. Те же серые бетонные стены, покрытые трещинами и плесенью, те же мертвенные лампы дневного света, которые гудели и мигали, создавая ощущение, что время остановилось. Тот же запах дезинфекции, старой краски, пота и отчаяния — запах, который въедался в одежду, в волосы, в кожу, который невозможно было вывести ничем. Но кое-что всё-таки изменилось. В кабинете начальника тюрьмы — просторном, с дубовым столом и кожаным креслом — теперь сидел не Парахин, а Михаил Редько. Капитан отряда ассасинов «Белых Воротничков» временно исполнял обязанности начальника — до тех пор, пока из центра не пришлют замену. Он не жаловался. В тюрьме было спокойно, заключённые сидели тихо, охрана не бунтовала. Идеальное место, чтобы отдохнуть от дел, привести мысли в порядок. Сегодня, как обычно, он пил кофе — чёрный, горький, без сахара, — листал утреннюю почту, просматривал рапорты и сводки. Счета, запросы, докладные — всё, как всегда, скучно и однообразно. И вдруг — конверт. Необычный. Из плотной, дорогой бумаги, кремового цвета, запечатанный красным сургучом. На конверте не было обратного адреса, только имя, выведенное изящным каллиграфическим почерком: «Всеволоду Парахину». Редько усмехнулся, отпил кофе. — Покойникам письма приходят, — пробормотал он, разламывая сургуч. — Или это родственники не знают, или... или кто-то не знает, что он покойник. Он вскрыл конверт, достал лист бумаги, сложенный втрое. Развернул. И замер. «Уважаемый Всеволод Парахин! Имею честь пригласить вас на вечеринку, посвящённую моему окончательному уходу из бизнеса. Мероприятие состоится 13 июня на моём частном острове. Координаты прилагаются. Трансфер и проживание обеспечиваются. Жду вас с нетерпением. Михаил Мирзаев». Редько перечитал письмо раз. Второй. Третий. Четвёртый. На его лице медленно расплылась ухмылка — холодная, опасная, похожая на оскал хищника, который наконец-то напал на след добычи. — Мирзаев, — тихо сказал он, и в его голосе прозвучало что-то похожее на восхищение. — Жив, здоров, устраивает вечеринки. А мы тут сидим, думаем, где тебя искать, гадаем, жив ты или мёртв. А он — вон где. И гостей зовёт. Он отложил письмо, взял со стола спутниковый телефон — зашифрованный, защищённый от прослушки, единственный, которому он доверял, — и набрал номер. Гудок. Второй. Третий. — Лялякин, — раздался голос на том конце — спокойный, деловой, без лишних эмоций. — Это Редько. У меня для вас хорошие новости. — Какие? — Лялякин не любил пустых разговоров. Только суть. — Я знаю, когда и где мы сможем встретиться с Мирзаевым. В трубке повисла пауза. Долгая, тяжёлая. Редько слышал, как на том конце кто-то дышит — ровно, спокойно, но на долю секунды дыхание сбилось. — Говори, — сказал Лялякин. — Подробно. — Тринадцатое июня. Частный остров Мирзаева. Он устраивает вечеринку. Рассылает приглашения мировым лидерам. Видимо, считает себя неуязвимым, раз решился на такую авантюру. — Откуда информация? — Письмо пришло в тюрьму. На имя Парахина. Видимо, Мирзаев не знает, что он мёртв. Или знает, но не верит. В любом случае — это наш шанс. Лялякин усмехнулся — сухо, без тени веселья. — Значит, тринадцатое июня, — повторил он. — Хорошо. Подготовимся. Я возьму на себя координацию. Ты остаёшься на месте. — Я поеду с вами, — сказал Редько, и голос его стал жёстким. — Не надо. Ты нужен здесь. Тюрьма без начальника — это проблемы. — Я поеду, — повторил Редько, и в его голосе зазвучали металлические нотки, не терпящие возражений. — Мирзаев — моя добыча. Я его нашёл. Я его и возьму. Или убью. Это моё право. Лялякин помолчал. Долго. Очень долго. — Хорошо, — сказал он наконец. — Поедешь. Но не один. С группой. С лучшими бойцами. Я тоже поеду, Мартьянов тоже, да и Саженова тоже надо пощвать. Без импровизации. Без самодеятельности. — Согласен. Они обсудили детали — время, место, маршруты, запасные варианты, пути отхода. Редько слушал, кивал, иногда задавал уточняющие вопросы. Когда разговор закончился, он убрал телефон и снова посмотрел на письмо. Ухмылка исчезла, сменившись холодной, расчётливой решимостью. — Тринадцатое июня, — прошептал он, проводя пальцем по подписи Мирзаева. — Я буду там. И мы закончим то, что начали. Ты не уйдёшь, Мирзаев. Ни в этот раз, ни в следующий. Он спрятал письмо в нагрудный карман, рядом с сердцем, и продолжил пить кофе. Вкус его изменился. Стал горше. Резиденция президента Дровосеков. Три дня спустя после отправки писем. Резиденция президента Дровосеков находилась в глубине густого хвойного леса, вдали от городов, вдали от шумных трасс, вдали от любопытных глаз. Добраться сюда можно было только по специальному разрешению, только после многочисленных проверок. Дворец был построен из массивных брёвен, привезённых из сибирской тайги, но внутри отделан мрамором и золотом — такова была традиция: суровая внешность, роскошная душа. Иван Лихачев, суровый мужчина с окладистой бородой, густыми бровями и топором за поясом — символом власти, который он никогда не снимал, даже на официальных встречах, — не любил роскошь, но традиции требовали, чтобы глава государства жил в достатке, принимал послов и министров, проводил приёмы и банкеты. Сегодня он сидел в своём кабинете — просторном, с высокими потолками и огромным окном, выходящим на лес, — просматривал сводки с фронта. Война ССИХР и Королевства Пряностей в которую они в последствии подключились затягивалась, армии несли потери, мирные жители страдали. Лихачев хмурился, писал резолюции, отдавал приказы. Работа не ждала. Дверь открылась, и вошёл секретарь — молодой человек в строгом костюме, с блокнотом в руках. — Господин президент, — сказал он. — Вам письмо. — От кого? — спросил Лихачев, не поднимая головы от бумаг. — Неизвестно. Конверт без обратного адреса. Запечатан сургучом. Лихачев поднял голову, отложил бумаги. Сургуч — это старомодно, архаично. Так сейчас никто не пользуется, только очень старые люди или очень важные персоны. Значит, письмо от кого-то важного. Или от сумасшедшего, который хочет привлечь внимание. — Давай сюда, — сказал он, протягивая руку. Секретарь положил конверт на стол, поклонился и вышел, притворив дверь. Лихачев взял конверт, повертел в руках, взвесил на ладони. Лёгкий. Внутри, скорее всего, один лист бумаги. Он разломил сургуч, достал письмо, развернул. Лицо его медленно менялось. Сначала удивление — брови поползли вверх. Потом недоверие — глаза сузились. Потом интерес — губы сжались в тонкую линию. — Мирзаев, — сказал он вслух, и голос его звучал глухо. — Тот самый? Бубличный король? Но он же умер... Газеты писали... Сердечный приступ в тюрьме... Похороны... Он перечитал письмо ещё раз. Второй. Третий. Почерк был живой, уверенный, без дрожи и помарок. Никаких следов болезни или агонии. И подпись — размашистая, фирменная, с завитушками, которую президент видел на многих документах, когда-то подписанных лично Мирзаевым. — Не так прост, как кажется, — пробормотал президент, почёсывая бороду. — Совсем не так прост, как кажется. Он задумался. Вечеринка на частном острове в Белом океане. Среди гостей — наверняка и другие мировые лидеры. Цыгане, если они ещё не перебили друг друга. Может быть, даже представители СССР, если Мирзаев совсем с ума сошёл. Хорошее место, чтобы поговорить. Чтобы договориться. Чтобы заключить союз или, наоборот, объявить войну. — Интересно, — сказал он, вставая и подходя к окну. — Очень интересно. Он долго смотрел на лес — бескрайний, зелёный, шумящий под ветром. Думал о предложении Мирзаева. Взвешивал все «за» и «против». Риск? Безусловно. На острове он будет вдали от своей армии, от своей охраны, от своих советников. Лёгкая мишень. Но и возможность — тоже. Он вернулся к столу, взял чистый лист бумаги — обычный, без водяных знаков, — ручку и написал: «Согласен. Прибуду. Обеспечьте надлежащий уровень безопасности. Президент Дровосеков, Лихачев Иван Олегович». Свернул лист, сунул в конверт, запечатал. — Эй! — крикнул он громко, чтобы было слышно за дверью. — Кто там? В дверь заглянул секретарь. — Слушаю, господин президент. — Это письмо — отправить туда, откуда пришло. Срочно. Лично в руки адресату. И чтобы никто не читал по дороге. — Будет сделано, — кивнул секретарь, взял конверт и вышел. Лихачев остался один. Он снова подошёл к окну, посмотрел на небо, которое уже начинало темнеть, на первые звёзды, которые зажигались на востоке. — Мирзаев, — тихо сказал он. — Надеюсь, ты знаешь, что делаешь. Он не знал, что на другом конце мира, в то же самое время, другие лидеры получали такие же письма. И что судьба мира зависела от их ответов. Резиденция президента ССИХР. То же время. Резиденция президента ССИХР (Союза Свободных Ихтиандров и Хлеборобных Республик) находилась в старом цыганском таборе, который за долгие десятилетия разросся до размеров небольшого города. Пестрые кибитки, расписанные яркими узорами, соседствовали с каменными особняками в византийском стиле, а посреди площади горел вечный костёр — символ единства и несгибаемости, вокруг которого собирались старейшины для решения важных вопросов. Президент Иван Борисов был человеком вспыльчивым, страстным, непредсказуемым и до безумия гордым. Он мог рассмеяться в лицо послу, который принёс плохие новости, а мог собственноручно зарубить саблей повара за недостаточно солёный суп. Его боялись, его ненавидели, его уважали. Сегодня он был в хорошем настроении — война с Дровосеками и Королевством Пряностей шла успешно, его армия продвигалась вглубь территории противника, захватывая один город за другим. — Господин президент! — в кабинет вбежал гонец, запыхавшийся и взволнованный после долгого бега по коридорам. — Вам письмо! — Какое письмо? — рявкнул Борисов, вырывая конверт из рук гонца. Он не любил, когда его отвлекали от важных дел пустяками. — От кого? — Не знаю, господин президент. Конверт без обратного адреса. Запечатан сургучом. Но выглядит очень дорого. Борисов разорвал конверт — не стал возиться с сургучом, просто разодрал его пополам, — нетерпеливо вытащил письмо и пробежал его глазами. — Мирзаев? — переспросил он, и брови его поползли вверх. — Тот самый, который бубликами торговал? Он же умер. В газетах писали. Сердечный приступ. Похороны. Он перечитал письмо ещё раз. Потом ещё. Потом задумался, почёсывая подбородок. — Зачем он меня приглашает? — спросил он сам себя, ни к кому не обращаясь. — У меня война. Мне не до вечеринок. С другой стороны... — он потёр подбородок, — если там будут другие лидеры — дровосеки, например, — можно поговорить. Можно договориться. Можно даже заключить союз. Или, наоборот, объявить войну прямо на месте. Он взял обрывок бумаги — нарочно держал на столе мелкие клочки, рвал их заранее, чтобы никто не мог прочитать то, что он написал, — и быстро вывел своим корявым, размашистым почерком: «Приеду. Ждите. Борисов Иван Ильич». — Отправь это туда, откуда пришло, — сказал он гонцу, протягивая бумажку. — И чтобы никто не видел. Понял? Головой отвечаешь. — Понял, господин президент, — гонец поклонился, низко, почти до земли, и выбежал из кабинета, даже не закрыв за собой дверь. Борисов откинулся на спинку кресла — массивного, резного, украшенного золотом и драгоценными камнями, — и довольно улыбнулся. Он любил тайны. Любил интриги. Любил, когда его приглашают туда, куда других не зовут. Любил чувствовать себя особенным. — Тринадцатое июня, — сказал он, смакуя каждое слово. — Запомню. И подготовлюсь. В этот момент раздался взрыв. Оглушительный, сокрушительный, разрывающий тишину на тысячи осколков. Крыша резиденции рухнула внутрь, похоронив под обломками всё, что было в кабинете. Борисов не успел даже вскрикнуть — его тело, сидевшее в кресле, исчезло в огненном шаре, разметавшемся на десятки метров вокруг. Бомба, заложенная неизвестными — возможно, дровосеками, возможно, своими же, возможно, кем-то третьим, — сработала точно в цель, в тот самый момент, когда президент был в кабинете один, без охраны, без телохранителей. Когда дым рассеялся, и осела пыль, и пожарные начали тушить огонь, на месте роскошного кабинета осталась только глубокая воронка, обгоревшие останки и чудом уцелевшее кресло, которое отбросило взрывной волной к противоположной стене. Гонец, который только что вышел из дверей, был отброшен взрывной волной на десяток метров и лежал без сознания в кустах жасмина, которые чудом не загорелись. Президент ССИХР лежал при смерти, ему оторвало руку. Война с Дровосеками только что обрела новый, страшный смысл. Тлеющие обломки письма Мирзаева — те самые клочки, на которых Борисов написал свой ответ, — разлетелись по всему кабинету, и никто не смог их собрать. Неизвестное место. То же время. Тёмная комната. Ни окон, ни дверей. Только стены из матового стекла, за которыми угадывается движение — чьи-то тени, чьи-то силуэты, — но нельзя разобрать деталей. В центре комнаты стоит стол, а на столе — огромный экран, разделённый на множество секторов. Каждый сектор показывает карту какой-то части света. На экране горят маячки. Красные, синие, зелёные. Десятки, сотни маячков, пульсирующих в разных уголках планеты. Транспорт, связь, финансы, военные объекты — всё это отображается на карте, всё это можно отследить. В кресле перед экраном сидит человек в чёрном плаще с капюшоном. Его лица не видно — только тень, только очертания. Руки в чёрных перчатках лежат на подлокотниках, пальцы медленно постукивают по коже — раз, два, три, раз, два, три. Он смотрит на карту, изучает маячки, иногда щёлкает пальцами, и маячки меняют цвет — с красного на зелёный, с зелёного на синий, с синего на жёлтый. — Всё идёт по плану, — тихо говорит он сам себе. — Мирзаев на месте. Письма разосланы. Гости скоро прибудут. И в этот момент сверху, из податчика писем — странного устройства, похожего на почтовый ящик, привинченный к потолку, — вываливается конверт. Он падает прямо на колени человеку в плаще, мягко, почти невесомо. Человек вздрагивает — настолько неожиданным было это событие. Он смотрит на конверт, на сургучную печать, на аккуратный каллиграфический почерк. Он не ждал писем. Никто не знает, где он находится. Никто не знает его настоящего имени. Никто не знает, как к нему обратиться. — Что это? — шепчет он, беря конверт в руки. Бумага тёплая, почти горячая, будто её только что принесли из соседней комнаты. Конверт плотный, дорогой, из той же бумаги, что и все остальные. На лицевой стороне — ни имени, ни адреса. Только маленький оттиск — бублик. Тот самый, который он видел на документах Мирзаева много лет назад. — Мирзаев, — догадывается человек. Он вскрывает конверт — аккуратно, не повреждая сургуч, — достаёт письмо, разворачивает. «Уважаемый Президент Королевства Пряностей! Имею честь пригласить вас на вечеринку, посвящённую моему окончательному уходу из бизнеса. Мероприятие состоится 13 июня на моём частном острове. Координаты прилагаются. Трансфер и проживание обеспечиваются. Жду вас с нетерпением. Михаил Мирзаев». — Президент Королевства Пряностей, — усмехается человек. — Предполагаю что письмо было адресовано не мне а моей кукле. Он смотрит на письмо долго, очень долго. Потом переводит взгляд на карту, на красный маячок, который горит там, где находится остров Мирзаева — маленькая точка в бескрайнем океане. — Тринадцатое июня, — говорит он. — Не смогу. Мне сейчас не до вечеринок. Слишком много дел. Слишком много планов. Слишком много того, что может пойти не так. Он долго сидит, вертя письмо в руках. Потом его пальцы сжимаются, бумага хрустит, сминается в тугой, маленький комок. — Прости, Мирзаев. В другой раз. Он прицеливается и бросает комок в мусорную корзину, которая стоит в пяти метрах от кресла — плетёная, из ивовых прутьев, старая, поцарапанная. Комок летит по высокой дуге, вращаясь в воздухе, и точно попадает в цель, глухо стукнув о дно корзины. — Отлично, — говорит человек. — Форма не теряется даже в такие моменты. Он откидывается на спинку кресла, проводит рукой по лицу — жест усталости, который он позволяет себе только здесь, в темноте, где никто его не видит. Потом снова смотрит на карту. Маячки пульсируют, красные, синие, зелёные. Война продолжается, и он не может отвлекаться на вечеринки. Слишком много поставлено на карту. Слишком много жизней зависят от его решений. Но внутри, где-то глубоко, в самом тёмном уголке сознания, шевелится мысль. А что, если приехать? Что, если посмотреть на Мирзаева вживую — на человека, который смог то, что не смогли другие? Что, если поговорить с ним, узнать его секреты, понять, как ему удалось выжить? — Нет, — говорит он сам себе, и голос его звучит твёрдо. — Не время. Слишком много работы. Слишком много рисков. Он щёлкает пальцами, и маячок острова Мирзаева гаснет. На несколько секунд. Потом загорается снова, но уже другим цветом — золотым, ярким, почти ослепительным. — Посмотрим, — шепчет человек. — Посмотрим, что будет дальше. Он не ответил на письмо. Ни да, ни нет. Он просто оставил его в мусорной корзине и продолжил наблюдать за картой, за маячками, за пульсирующими точками, которые обозначали движение армий, финансовых потоков, политических интриг. Но где-то в глубине его сознания — ещё тёмнее, ещё глубже — зародилась идея. Идея, которая могла изменить всё. Идея, которая, возможно, приведёт его на остров Мирзаева, вопреки всем планам и расчётам. Просто чтобы посмотреть. Просто чтобы понять. А на острове Мирзаева тем временем солнце садилось за горизонт, окрашивая небо и океан в багровые тона — такие же багровые, как в день, когда Мирзаев вернулся из города. Мирзаев сидел в своей восточной беседке, укутавшись в плед, и смотрел на храм, который подсвечивался снизу прожекторами, создавая иллюзию парящего в воздухе гигантского бублика. Соня и Аня уже ушли в особняк, готовить ужин. Слышно было, как они перекликаются, смеются, звенят посудой. Мирзаев улыбнулся — он радовался их присутствию, их голосам, их шуму. Тишина на острове угнетала, даже такая красивая. — Тринадцатое июня, — тихо сказал он, глядя на звёзды, которые уже начали зажигаться на небе. — Скоро. Очень скоро. Он не знал, что письма уже разлетелись по всему миру. Что в Лабубинске Редько готовит операцию по его поимке. Что в Дровосеках президент планирует свой визит, уже выбирает костюм и отрабатывает речь. Что в ССИХР президент на гране жизни и смерти, и его страна погружается в хаос, и вряд ли он теперь приедет на его вечеринку. Что таинственный кукловод смял его приглашение и бросил в мусорку, даже не ответив. Он ничего не знал. Но чувствовал — что-то грядёт. Что-то большое, страшное, неизбежное. Какое-то предчувствие, от которого холодело внутри и сжималось сердце. Он достал из кармана медальон — тот самый, древний, с глазом на лицевой стороне, который нашёл в сундуке много месяцев назад. Медальон был тёплым. Гораздо теплее, чем обычно. Он грел ладонь, отдавая тепло куда-то внутрь, в самую глубину тела. — Что ты хочешь мне сказать? — спросил Мирзаев, глядя в каменный зрачок, в этот холодный, равнодушный глаз. — О чём ты молчишь? Ты же смотришь на меня. Я вижу. Ты видишь. Медальон не ответил. Молчал, как молчал всегда. Но глаз, казалось, смотрел на него с лёгкой, едва уловимой насмешкой. Или с сочувствием. Или с предупреждением. Мирзаев убрал медальон в карман и встал. — Завтра, — сказал он. — Завтра начнётся новая жизнь. Он пошёл в особняк, где его ждали Соня и Аня с ужином. Магдеева уже не было. Он уехал навсегда, оставив на острове только память о своей работе и тяжёлое чувство чего-то недосказанного. А где-то в тёмной комнате, на главной базе «Белых Воротничков», Александр Задорожный сидел на скамейке в тени раскидистого дуба и смотрел на багровое небо. На коленях у него лежал блокнот, а в блокноте — последняя страница рассказа о бублике, который потерял дырочку и отправился на её поиски в подземное королевство кротов. Он не знал, что совсем скоро его жизнь изменится. Что ему придётся сделать выбор, который перечеркнёт всё, что было раньше. Что от этого выбора будут зависеть судьбы миллионов людей. Может быть, всего мира. Он просто сидел, смотрел на небо и ждал. Так же, как Мирзаев. Так же, как Редько. Так же, как все они. Ждали. Надеялись. Боялись. Неизвестность была страшна. Но она же и обещала надежду.