Остров Мирзаева

Порт. Вечер. Магдеев складывает письма. Когда последний конверт скрылся в тёмной глубине почтового ящика, Магдеев выдохнул. Выдохнул так глубоко, будто до этого не дышал несколько минут, будто всё это время его лёгкие были сжаты невидимой рукой. Сделано. Обратной дороги нет. Ржавый почтовый ящик, покосившийся набок, с облупившейся зелёной краской, стоял перед ним как немой свидетель предательства. Он стоял у этого ящика ещё несколько секунд, глядя на щель, в которую исчезли письма — пятьдесят семь конвертов, пятьдесят семь имён, пятьдесят семь билетов в неизвестность. Внутри что-то оборвалось. Что-то важное, что-то, что держало его на плаву все эти месяцы, что давало ему иллюзию контроля над собственной жизнью. Он знал, что только что перешёл черту. Что с этого момента он не просто предатель в глазах Мирзаева — он предатель вдвойне. Потому что он отправил приглашения, которые должны были привлечь на остров не только друзей, но и врагов. Потому что он сделал то, чего не должен был делать. Но у него не было выбора. Яковлев следил за ним. Яковлев контролировал каждый его шаг — так он думал. И он делал то, что велели, потому что боялся. Магдеев развернулся и пошёл прочь. Ноги не слушались, в голове шумело, перед глазами плыло — то ли от усталости, то ли от осознания того, что он натворил. Порт жил своей привычной вечерней жизнью — корабли грузились и разгружались, матросы бегали по сходням с ящиками, грузчики перекрикивались, матерясь и смеясь. Где-то играла музыка — то ли из бара, то ли из чьей-то машины. Кто-то пел пьяным голосом, кто-то ссорился, кто-то мирился. Обычная вечерняя суета, которая вдруг стала чужой, далёкой, словно он смотрел на неё через мутное стекло. Магдеев шёл, не разбирая дороги. Ветер трепал его волосы — он давно не стригся, за месяцы на острове волосы отросли, стали длинными, неопрятными. Соленые брызги долетали до лица, смешиваясь с потом и грязью. Он не замечал ничего. Перед глазами стояло одно — письма. Пятьдесят семь конвертов. Пятьдесят семь имён — президенты, короли, олигархи, лидеры мировых держав. Пятьдесят семь билетов на вечеринку, которая могла стать ловушкой. Их доставка была его последним заданием. Он выполнил его. И теперь он был свободен — или так ему казалось. Он не знал, правильно ли поступил. Знал только, что выбора у него не было. В тот момент, когда Магдеев свернул с причала на главную улицу, небо над городом окончательно затянуло тучами. Серыми, тяжёлыми, низкими — такими низкими, что казалось, они касались крыш домов. Предгрозовая духота, которая всегда предшествует ливню, давила на плечи. Воздух стал плотным, почти осязаемым — его можно было пить, как воду. Сначала упали первые капли. Редкие, крупные, тяжёлые — они гулко стучали по асфальту, по листьям деревьев, по крышам машин, оставляя тёмные пятна, которые тут же расползались в стороны. Одна упала на лоб Магдеева, холодная, будто кусочек льда. Другая — на руку. Третья — на плечо. Потом дождь пошёл сильнее. Сначала редкий, потом чаще, потом сплошной стеной. Он быстро превратился в мелкую, противную морось — такую, которая не промочит до нитки сразу, но если идти долго, проникает под одежду, забирается за воротник, за рукава, заставляет зябко поёживаться и проклинать погоду. На улице темнело. Солнце, которого и так не было видно из-за туч, окончательно скрылось за горизонтом. Город погружался в вечерние сумерки. Фонари ещё не зажглись — экономили электричество, что ли, — но уже чувствовалось, что скоро это случится. С каждой минутой становилось всё темнее, и мрак сгущался, как студень. Магдеев шёл быстро, обгоняя редких прохожих. Люди торопились укрыться от дождя — кто под козырьки магазинов, кто в подворотни, кто в подземные переходы. Только он один шёл прямо, под дождь, не сворачивая. Он знал, куда идёт — на макаронную фабрику. В штаб СССР. Мысли его были мрачными, как это небо. Тяжёлыми, как эти тучи. Он думал о Мирзаеве — о его доверии, о его улыбке, о том, как тот хлопал его по плечу и называл «соратником». Он думал о том, как Мирзаев рассказывал ему о своих планах, мечтах, надеждах. Как показывал чертежи храма, как советовался, как благодарил. Он думал о Яковлеве — о его холодных глазах, о его тихом голосе, о том, как тот отдавал приказы, не повышая тона. Как он мог улыбаться и убивать в один и тот же момент. Как он смотрел на людей не как на людей, а как на инструменты — полезные, пока работают, и бесполезные, когда ломаются. Он думал о себе — о том, кем он стал, и о том, кем был раньше. О том, как гордился своим званием, своей работой, своей преданностью. О том, как верил, что он нужен, что он важен, что без него СССР рухнет. — Дурак, — шептал он себе под нос, не останавливаясь. — Круглый дурак. Он шёл через весь город — мимо спальных районов с серыми панельными многоэтажками, где в окнах горел тусклый свет, где люди ужинали, смотрели телевизор, жили своей обычной жизнью, не подозревая о том, что творится рядом. Мимо промзон с трубами и ангарами, где днём кипела работа, а сейчас было пустынно и жутковато. Мимо пустырей, заросших бурьяном, где ветер гонял мусор и бумажки. Дождь всё шёл и шёл, не переставая, не ослабевая. Город казался призрачным, ненастоящим, словно декорация к страшному фильму. Фасады домов расплывались в дождевой пелене, огни машин превращались в размытые жёлтые полосы. Магдеев чувствовал себя героем не то нуара, не то постапокалипсиса — одиноким, потерянным, идущим в никуда. Магдеев знал эту дорогу вдоль и поперёк. Он прошёл её сотни раз — от порта до макаронной фабрики, где располагался штаб СССР. Обычно он добирался за сорок минут быстрым шагом, но сегодня шёл медленнее — потому что ноги не слушались, потому что голова была занята другим, потому что внутри всё кипело и требовало выхода. Вечерние улицы постепенно пустели. Прохожие прятались по домам, магазины закрывались, кафе выключали свет. Город засыпал — или делал вид, что засыпает. Только редкие машины проносились мимо, поднимая фонтаны брызг, да дождь барабанил по мостовой. Наконец вдали показалось знакомое здание. Старая макаронная фабрика возвышалась над кварталом, тёмная, мрачная, с выбитыми окнами и облупившейся штукатуркой. Снаружи она походила на обычную заброшку — таких по городу десятки, — которую давно пора снести. Но внутри кипела жизнь — секретная, опасная, тщательно скрываемая от посторонних глаз. На улице уже совсем стемнело. Фонари наконец зажглись, отбрасывая жёлтые круги на мокрый асфальт. Дождь усилился, превратившись из мелкой мороси в настоящий ливень. Вода текла по тротуарам ручьями, собираясь в лужи, в которых отражались огни. Магдеев остановился перед воротами. Постоял секунду, собираясь с мыслями. Потом шагнул внутрь. Охрана — два здоровенных парня в чёрной униформе, с автоматами наперевес — узнали его, кивнули, пропустили без лишних слов. Один даже попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой и вымученной. Магдеев не ответил. Внутри фабрики было тепло и сухо. Резкий контраст с улицей — влажный холод сменился сухим, пропитанным запахами теплом. Пахло машинным маслом, старым деревом, дешёвым табаком, потом и ещё чем-то неуловимым — тем особым запахом, который появляется там, где долгое время находятся вооружённые люди. Коридоры были тускло освещены. Лампы дневного света, старые, дребезжащие, кое-где моргающие, отбрасывали на стены длинные тени. Стены были выкрашены в серый цвет — казённый, безликий, угнетающий. Местами краска облупилась, обнажая старую штукатурку. Магдеев шёл, не глядя по сторонам. Он знал этот коридор до последней трещины. Он мог бы пройти его с закрытыми глазами. Но краем глаза замечал, как сотрудники СССР — курьеры в униформе, аналитики в строгих костюмах, охранники с напряжёнными лицами — косились на него. На него почти никто не обращал внимания. Ну, подумаешь, прораб вернулся с острова. Дела. Работа. Ничего интересного. Один молодой парень — новенький, видимо, только из учебки — проводил его долгим, любопытным взглядом, но тут же отвернулся, когда Магдеев посмотрел в его сторону. Второй этаж. Дверь с табличкой «Кабинет директора». Массивная дубовая дверь с бронзовой ручкой. За ней — его судьба. Магдеев остановился. Перевёл дыхание. Почувствовал, как сердце колотится где-то у горла, как ладони вспотели, как ноги стали ватными. — Войдите, — раздался голос Яковлева. Спокойный, ровный, без эмоций. Такой же, как всегда. Магдеев открыл дверь и вошёл. В кабинете было тепло и уютно — так уютно, как это вообще возможно в месте, где принимаются решения о судьбах людей. Горел торшер в углу — старый, ещё советский, с зелёным абажуром. Он отбрасывал мягкий, рассеянный свет на дубовый стол, на кожаные кресла, на книжные шкафы с папками и отчётами. На столе стояли две дымящиеся кружки — чай, свежезаваренный, ароматный. Запах мяты — Яковлев любил мяту — смешивался с запахом старой бумаги, дорогого табака и ещё чего-то неуловимого, что Магдеев всегда ассоциировал с властью. Яковлев сидел в своём кресле — массивном, из чёрной кожи, с высокой спинкой, похожем на трон. Он откинулся на спинку, нога на ногу, и смотрел в потолок. Так он любил делать, когда думал о чём-то важном — смотреть в потолок, будто ответы были написаны там, на белой, чуть пожелтевшей от времени штукатурке. Напротив него, развалившись в кожаном кресле для посетителей, сидел Гранкин. Заместитель директора выглядел расслабленным — даже слишком для такого места. Он тоже пил чай — большими глотками, причмокивая, с хлюпаньем, и жевал какой-то жирный бублик. Крошки сыпались на рубашку, на брюки, на стол, на ковёр — но ему было всё равно. Он жил, как хотел, потому что мог себе это позволить. За окном шумел дождь. Даже сквозь стёкла было слышно, как капли барабанят по подоконнику, по крыше, по стёклам. Где-то далеко громыхнуло — то ли гром, то ли взрыв. Не разобрать. Увидев Магдеева, Яковлев не встал. Даже не шевельнулся. Только повернул голову — медленно, лениво, как сытый кот — и посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. — Магдеев, — сказал он, и в голосе его не было ни радости, ни злости — только констатация факта. — Вернулся. Как дела на острове? Вопрос был формальным. Яковлев знал всё. У него были везде уши, глаза, щупальца. Но он спрашивал, потому что хотел услышать это от самого Магдеева — хотел проверить, не врёт ли он, не утаивает ли чего. — Всё сделано, — ответил Магдеев, закрывая за собой дверь. Щёлкнул замок — тихо, но отчётливо. — Храм достроен, полностью готов к приёму гостей. Работа закончена. — Хорошо, — кивнул Яковлев, не меняя позы. — Хорошо, что закончена. Он помолчал несколько секунд, всё так же глядя на Магдеева. Тагир стоял у двери, чувствуя себя неуютно, словно провинившийся школьник перед директором. Гранкин тем временем продолжал жевать бублик, не поднимая глаз. Ему не было дела до чужих проблем. — Магдеев, — снова сказал Яковлев, и голос его стал чуть жёстче. — Ты знаешь, почему я тебя вызвал? — Меня не вызывали, — осторожно ответил Тагир. — Я сам пришёл. — Правда? — Яковлев усмехнулся — одними уголками губ, без участия глаз. — А я и не заметил. Ну что ж, раз ты сам пришёл, тем лучше. У меня есть для тебя новости. Не очень хорошие. Магдеев напрягся. Внутри зашевелился тревожный червячок — холодный, скользкий, неприятный. Яковлев не любил плохих новостей и не любил тех, кто их приносил. А сейчас он сам собирался сообщить плохую новость — значит, дело серьёзное. — Говорите, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но в горле пересохло. Яковлев медленно поднялся. Поправил пиджак — чёрный, строгий, безупречный. Поправил галстук — бордовый, шёлковый, с маленькой золотой булавкой. Посмотрел на себя в маленькое зеркало, висевшее на стене — придирчиво, критически. Удовлетворённо кивнул. Подошёл к окну. Встал спиной к Магдееву, спрятав руки за спину. Замок. Начальник. За окном лил дождь. Вода стекала по стёклам мутными ручьями, искажая очертания двора. Фонари, отражаясь в лужах, создавали причудливые жёлтые круги. Где-то в темноте мелькнула тень — то ли человек, то ли животное. — Ты допустил слишком много ошибок за время, проведённое на острове, — сказал Яковлев, не оборачиваясь. — Слишком много оплошностей. Слишком много просчётов. Слишком много раз, когда ты действовал не так, как я велел. Магдеев замер. Он не ожидал этого. Он делал всё, что мог. Он рисковал, он врал, он предавал — всё ради одного человека. Ради Яковлева. — Каких ошибок? — спросил он, и голос его дрогнул. — Я сделал всё, как вы велели. Я следил за Мирзаевым, докладывал обо всём, выполнял все ваши приказы. Я был вашими глазами и ушами на острове. — Ты упустил его, — перебил Яковлев, резко оборачиваясь. — Ты позволил ему уехать в город, когда я приказал удержать его любой ценой. Ты не смог вовремя предупредить нас о его планах. И теперь он разослал эти проклятые приглашения — пятьдесят семь писем по всему миру. Ты знаешь, что это значит? Магдеев молчал. Он знал. Это значило, что Мирзаев опередил их. Что он действует, а не реагирует. Что он контролирует ситуацию. Что он превратился из жертвы в охотника. — Это значит, что ты провалил задание, — сказал Яковлев, делая шаг к нему. — Ты провалил его, Магдеев. По всем фронтам. — Но я... — Ты не дослушал! — рявкнул Яковлев, и это было так неожиданно, что Гранкин поперхнулся чаем и закашлялся. Он закашлялся так сильно, что чуть не уронил кружку, и долго откашливался, красный и потный. — Ты не выполнил ни один из моих приказов в полной мере, — продолжал Яковлев, понижая голос до ледяного шёпота. — Ты позволил Мирзаеву уехать. Ты не смог его остановить. Ты не смог вовремя предупредить. И теперь мы имеем то, что имеем. Он подошёл к Магдееву вплотную. Теперь они стояли лицом к лицу, и Тагир видел его глаза — холодные, серые, безжалостные, как у акулы. В них не было ничего человеческого — только расчёт, только власть, только жажда контроля. — Магдеев, — тихо сказал Яковлев, и в этом шёпоте было больше угрозы, чем в любом крике. — Ты больше не работаешь в СССР. Магдееву показалось, что земля уходит из-под ног. Что стены кабинета накренились, потолок рухнул, а пол под ногами провалился в бездну. Он смотрел на Яковлева и не верил своим ушам. Не мог поверить. Не хотел верить. — Что? — переспросил он. — Что вы сказали? — Ты уволен, — повторил Яковлев, чётко выговаривая каждое слово, чеканя их, как монеты. — С сегодняшнего дня. Ты больше не имеешь никакого отношения к СССР. Сдай пропуск и убирайся. Навсегда. Магдеев стоял, не в силах пошевелиться. В голове шумело — звук, похожий на белый шум, заглушал все остальные. Перед глазами плыло — стены, потолок, лицо Яковлева расплывались в мутных пятнах. Он осознавал сказанное, но не мог принять. Вся его жизнь. Всё, что он делал последние годы. Все его жертвы. Вся его ложь. Всё это пошло прахом за несколько секунд. За одно предложение. За одно слово. — Но... — начал он. — Никаких «но», — перебил Яковлев, отступая на шаг. — Решение принято. Окончательное. Не обсуждается. Гранкин поднял глаза. Он смотрел на Магдеева с чем-то, похожим на сочувствие — но это могла быть и насмешка. Разобрать было невозможно. Магдеев медленно кивнул. Потом ещё раз. Потом глубоко вздохнул, чувствуя, как лёгкие наполняются воздухом, который вдруг стал горьким и чужим, будто он дышал не кислородом, а каким-то ядовитым газом. — Хорошо, — сказал он. — Я понял. Он достал из кармана пропуск. Пластиковая карточка с его фотографией — улыбающийся, уверенный в себе, счастливый. С подписью Яковлева, с печатью организации. Он носил её с гордостью всё это время. Она была его билетом в мир, его ключом, его доказательством того, что он нужен, что он важен, что без него не обойтись. Он бросил пропуск на стол Яковлева. Карточка упала с глухим стуком, проскользила по полированной поверхности на несколько сантиметров и остановилась у самого края — на волосок от падения. — Прощайте, — сказал Магдеев. Он развернулся и вышел из кабинета. Не оглядываясь. Не останавливаясь. Он не взглянул на Гранкина, не посмотрел на Яковлева, не попрощался. Он просто ушёл. Он шёл по коридору, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони, оставляя кровавые полумесяцы. В голове гудело, в груди клокотала злоба — не на Яковлева, нет. На себя. На свою глупость, на свою доверчивость, на свою слепую веру в то, что он нужен, что он важен, что без него СССР рухнет. — Дурак, — шептал он себе под нос, не замечая, что говорит вслух. — Круглый дурак. Наивный дурак. Как ты мог? Как ты мог верить этому человеку? Сотрудники расступались перед ним, как вода перед носом корабля. Никто не говорил ни слова, никто не пытался остановить. Только смотрели вслед — кто с любопытством, кто с сочувствием, кто со злорадством. Магдеев вышел на улицу. Дождь к тому времени усилился — это был уже не просто ливень, а настоящий потоп. Вода лилась с неба сплошным потоком, заливая двор, улицы, дома. Казалось, что кто-то наверху открыл гигантский кран и забыл его закрыть. Он стоял под козырьком у входа, глядя на дождь, и не знал, куда идти. Домой? А есть ли у него дом? Есть ли у него хоть что-то, кроме работы, которая выбросила его на помойку, как использованную тряпку? Он шагнул под дождь. Вода мгновенно намочила его с головы до ног. Волосы, и без того длинные и неопрятные, слиплись в противные сосульки. Одежда — куртка, джинсы, футболка — прилипла к телу, стала тяжёлой, неудобной, холодной. В ботинках захлюпало — вода залилась через края, наполнила их. Но ему было всё равно. Он шёл по мокрым улицам, и дождь смывал с него всё. Грязь, пот, слёзы, которые он не позволял себе плакать. Город спал. Или делал вид, что спит. Окна домов были тёмными, фонари тускло мерцали, отражаясь в лужах. Только редкие машины проносились мимо, поднимая фонтаны брызг, — таксисты везли запоздалых пассажиров, гаишники патрулировали улицы, какие-то лихачи гоняли на спортивных автомобилях. Магдеев шёл долго. Очень долго. Через весь город — мимо спальных районов с их тихими дворами, где сохло бельё под навесами. Мимо промзон с их ржавыми заборами и бездомными собаками. Мимо пустырей с их бурьяном и мусором. Он не считал время. Не смотрел на часы. Не думал ни о чём. Просто шёл, переставляя ноги как робот — механически, автоматически, бездумно. К середине ночи он добрел до своего дома. Дом стоял на окраине города — на самой окраине, за которой начинался лес. Старое двухэтажное здание с облупившейся краской и покосившейся крышей, с заколоченными окнами и осыпающимся фундаментом. Когда-то здесь было общежитие для рабочих порта, потом — частный дом, потом — пристанище сумасшедшего. Магдеев купил его дёшево — почти за бесценок. Дом помнил лучшие времена. Когда-то здесь была его крепость, его убежище, его маленький рай, где его ждали жена и дети. Когда-то он был горд этим домом — горд, как дворянин своим имением. Магдеев поднялся на крыльцо. Деревянные ступеньки прогнили, кое-где провалились. Перила шатались. Дверь была старая, с облупившейся краской. Он достал ключи из кармана. Ключи дрожали в руках — то ли от холода, то ли от нервов. Вставил ключ в замок. Повернул. Дверь со скрипом открылась, и в нос ударил запах пыли и запустения. Внутри было темно и холодно. Холоднее, чем на улице — сырой, промозглый, могильный холод. Воздух был спёртым, тяжёлым, будто никто не открывал окна несколько месяцев. Магдеев включил свет. Лампочка под потолком замигала несколько раз — зажужжала, зашипела, погасла, потом снова зажглась. Свет был тусклым, жёлтым, едва разгоняющим тьму. — Я дома! — крикнул он. — Айша! Дети! Я вернулся! Тишина. Никто не ответил. Никто не выбежал навстречу, не бросился в объятия, не заплакал от радости. Только эхо прокатилось по пустым комнатам и замерло где-то в глубине дома. Магдеев прошёл в гостиную. Всё было на своих местах — диван, кресла, телевизор, шкаф с посудой. Но чувствовалось, что в доме давно никого нет. Пыль лежала тонким серым слоем на всех поверхностях. Воздух был спёртым, застоявшимся. Паутина свисала с углов. Он позвал ещё раз — громче, тревожнее: — Айша! Рамиль! Диляра! Где вы? Это я! Тагир! Никого. Он прошёл на кухню. Пусто. В спальню. Пусто. В детскую. Пусто. Постели не смяты, игрушки не разбросаны. Всё было аккуратно, чинно, благородно — будто здесь никогда никто не жил. Сердце его колотилось где-то в горле, в голове шумело. Руки дрожали, ноги подкашивались. Он вернулся в гостиную и только тогда заметил на маленьком чайном столике листок бумаги. Белый, сложенный вчетверо, придавленный пустой чашкой. Он взял листок, развернул. Почерк был незнакомым — аккуратным, каллиграфическим, с завитушками, похожим на тот, которым писал письма Мирзаев. Но Магдеев сразу понял, что это не его почерк. И не почерк его жены — у неё был корявый, неуклюжий, с ошибками в каждом слове. Здесь же — ни одной ошибки. Слишком правильно. Слишком красиво. Слишком лживо. «Тагир. Я ухожу. Навсегда. С детьми. К другому мужчине. Он богаче, он лучше, он может обеспечить нас. А ты — нет. Ты вечно пропадал на работе, думал только о себе, о своей карьере. Ты не был мужем, не был отцом. Прости. Не ищи нас. Нам хорошо. Айша». Магдеев перечитал записку раз. Второй. Третий. Внутри что-то оборвалось, рухнуло, рассыпалось в прах, как карточный домик. Но — странное дело — он не расстроился. Не заплакал. Не закричал от боли. Не упал на колени. Потому что он знал одну простую вещь. — Это не её почерк, — сказал Магдеев вслух, и голос его звучал глухо, пусто, будто из могилы. — Это не её слова. Магдеев отложил записку и подошёл к углу комнаты — к старому платяному шкафу, который стоял здесь ещё с тех пор, как он купил этот дом. Шкаф был тяжёлым, громоздким, орехового дерева, с потускневшими зеркалами. Он отодвинул шкаф. Мебель заскрипела, проехала несколько сантиметров по полу. За ней открылась небольшая ниша — тёмная, пыльная, затянутая паутиной. В нише стояла камера — старая, потрёпанная, но работающая. Он установил её много лет назад, когда только въехал в этот дом. Для безопасности — мало ли, вдруг что-то произойдет. Тогда это казалось паранойей. Теперь — дальновидностью. Магдеев достал камеру, подключил к маленькому монитору, который хранился там же, в нише. Включил. Экран засветился, пошла рябь, потом изображение — чёрно-белое, зернистое, с постоянными помехами. Гостиная. Вид сверху. Дурацкий ракурс, но видно всё. Он начал листать записи. День. Два. Три. Неделя. Две. Месяц. Он листал и листал, всё быстрее и быстрее, и сердце его колотилось, как бешеное, а рука, нажимающая на кнопки, дрожала. Он искал тот день, когда уехал на остров Мирзаева. Ровно полгода назад. Он листал около тридцати минут — полчаса, которые показались ему вечностью, — пока не нашёл нужную дату. На записи был виден его дом — гостиная, диван, чайный столик, кресла. Всё как обычно — серое, пыльное, скучное. Тишина. Пустота. И вдруг — дверь распахнулась. В дом ворвались люди. Пятеро. В чёрных масках, закрывающих лица. С автоматами — укороченными, чёрными, с глушителями. Среди них — Яковлев. Без маски. С ледяным выражением лица. Он шёл впереди, как главарь, как вожак стаи. За ним — четверо в масках, которые двигались синхронно, как единый механизм. Магдеев смотрел на экран и не верил своим глазам. Он знал, что Яковлев жесток. Знал, что Яковлев беспощаден. Знал, что Яковлев способен на многое. Но чтобы так... чтобы войти в дом своего же агента... На записи было видно, как Яковлев даёт знак. Короткий, едва заметный жест — и люди в масках рассредоточились по комнатам. Через несколько секунд из спальни выбежала Айша — его жена, его Айша, в ночной рубашке, босиком, с перепуганными глазами. В руках она держала детей — Рамиля, пяти лет, сонного и испуганного, и Диляру, трёх лет, которая спала и не просыпалась. Рамиль плакал. Диляра молчала. Айша кричала что-то — искажённое ужасом лицо, раскрытый рот. Но камера была старой — звук не записывала. Только немое кино. Страшное немое кино. Яковлев подошёл к ней. Сказал что-то — Магдеев видел, как двигаются его губы. Потом прочитал по губам, хотя не был в этом уверен: «Ты мешаешь ему работать. Ты и дети. Вы все — обуза». Айша попыталась вырваться. Она дёрнулась, прижала детей к себе, хотела бежать. Но люди в масках были быстрее. Они схватили её за руки, прижали к стене, не давая двинуться с места. Айша плакала. По её щекам текли слёзы, смешиваясь с потом. Она что-то говорила, умоляла, просила. Лицо её было искажено ужасом. Рамиль тоже плакал — беззвучно, с открытым ртом. Он смотрел на Яковлева и не понимал, чего от него хотят эти страшные люди. Диляра наконец проснулась и начала кричать — даже без звука было видно, как она кричит. Магдеев сжимал кулаки так, что костяшки побелели, а ногти впились в кожу, оставляя кровавые следы. В груди клокотала ярость — дикая, животная, неконтролируемая. Ему хотелось разорвать что-то на части. Убить. Растоптать. Яковлев достал пистолет. Он делал это медленно, с чувством, с толком, с расстановкой. Достал, проверил магазин — неторопливо, будто был уверен, что ему никто не помешает. Надел глушитель — длинный, чёрный, похожий на сигару. Прицелился. Выстрел. Айша упала. Без звука. Просто рухнула на пол, как мешок с картошкой. Глаза её остались открытыми — на экране было видно, как они остекленели. Дети закричали громче. Рамиль попятился, споткнулся, упал. Диляра стояла, смотрела на мать и не понимала, почему она не встаёт. Выстрел. Рамиль упал. Выстрел. Диляра упала. Три выстрела. Три жизни. Магдееву показалось, что его собственная жизнь закончилась в тот же миг. Что его сердце остановилось вместе с их сердцами. Что он умер вместе с ними — там, на острове, в своём вагончике, ничего не зная. На записи было видно, как люди в масках берут тела — Айшу, Рамиля, Диляру — и выносят их из дома. Молча, без суеты, как будто делали это каждый день. Как уборщики — ещё двое, в белых халатах и резиновых перчатках, с вёдрами, щётками, швабрами — отмывают полы от крови. Кровь была везде — на полу, на стенах, на мебели. Но они отмыли всё. Даже пятен не осталось. Как Яковлев стоит в стороне, сложив руки на груди, и наблюдает. Спокойно, бесстрастно. Будто смотрит не на убийство, а на строительство. На его лице не было ни сожаления, ни радости, ни даже обычного человеческого интереса — только скука. Потом он подошёл к чайному столику. Достал из кармана листок бумаги — белый, сложенный вчетверо. Положил его на стол. Придавил чашкой — пустой, чистой, которую тоже принёс с собой. Потом Яковлев ушёл. Уборщики закончили свою работу и тоже ушли. В доме снова стало тихо — мёртвая, пустая тишина. Камера продолжала записывать — пустую комнату, пустые кресла, пустой диван. На чайном столике белела записка — фальшивая, лживая, написанная чужим почерком, чужими словами, чужими мыслями. Магдеев смотрел на экран и не мог отвести взгляд. Он не знал, сколько просидел так — час, два, три. Время потеряло смысл. Когда он наконец очнулся, понял одно: он не вернётся в этот дом. Никогда. Он вылетел на улицу, даже не закрыв дверь. Не выключил свет, не запер замок. Ему было всё равно. Дождь всё ещё шёл — сильный, холодный, пронизывающий до костей, до самого нутра. Вода заливала лицо, стекала по шее, проникала под одежду. Но Магдеев не чувствовал холода. Не чувствовал ничего, кроме ярости. Свой старый мотоцикл — «Урал», ржавый, потрёпанный, но надёжный, переживший с ним не одну поездку — он держал в сарае за домом. Деревянный сарай с прогнившей крышей, где пахло сеном, машинным маслом и старым железом. Магдеев открыл дверь, завёл мотоцикл с полпинка. Мотор взревел, разрывая тишину ночи, заглушая шум дождя. Он надел шлем — старый, потрёпанный, с треснувшим забралом, на котором уже давно не было видно дороги, — и рванул с места. Мотоцикл мчался по мокрым улицам города, поднимая фонтаны брызг. Вода заливала всё вокруг — двигатель, выхлопную трубу, колёса, но «Урал» не сдавался. Он ехал туда, куда его направлял хозяин. Магдеев не соблюдал правил. Он летел на красный свет, обгонял машины по встречной полосе, лавировал между столбами и фонарями. Дворники на шлеме не работали — они сломались ещё год назад, — и он почти ничего не видел. Только смутные очертания улиц, только жёлтые пятна фонарей, только белые полосы разметки. Он летел на макаронную фабрику. В штаб СССР. Летел, чтобы убить. Он знал, что это самоубийство. Знал, что у него нет шансов. Знал, что его убьют — быстро или медленно, одним выстрелом или сотней ударов, но убьют. Знал, что он не выйдет оттуда живым. Но ему было всё равно. Абсолютно всё равно. Всё, что держало его в этом мире — жена, дети, работа, мечты, надежды, — было уничтожено. Одним человеком. И этот человек должен умереть. Дорога заняла меньше времени, чем обычно. Он не считал минут, не смотрел на часы. Он просто летел, как пуля, и дождь хлестал по лицу, по шлему, по куртке. Когда он подъехал к фабрике, дождь уже шёл стеной — сплошной водяной стеной, за которой почти ничего не было видно. Вода ручьями текла по асфальту, собираясь в лужи, в которых отражались тусклые огни фонарей. Магдеев бросил мотоцикл у ворот — даже не поставил на подножку, просто бросил. «Урал» упал с громким лязгом, заскрежетал по асфальту, высекая искры. Ему было всё равно. Он не смотрел на охрану. Не смотрел на сотрудников, которые спешили в стороны, увидев его. Он шёл, расталкивая всех на своём пути плечом, не разбирая дороги. Его ботинки хлюпали по мокрому асфальту, оставляя мокрые следы, но он не замечал. У входа в здание его остановил охранник — здоровенный детина с бычьей шеей и татуировкой на руке, которого Магдеев никогда раньше не видел. — Пропуск, — сказал охранник, преграждая ему дорогу автоматом. Магдеев не ответил. Он огляделся, увидел случайного работника — молодого парня с испуганными глазами, который стоял рядом и курил, — схватил его за воротник, рванул на себя, выхватил пропуск из нагрудного кармана. — Пропуск, — сказал он, сунув пластиковую карточку в лицо охраннику. — Я сказал — пропуск. Охранник опешил. Он посмотрел на пластиковую карточку, потом на Магдеева, потом снова на карточку. Хотел что-то сказать, но передумал. Пропустил. Потому что в глазах его было что-то такое, что не хотелось проверять на прочность. Что-то тёмное, страшное, нечеловеческое. Магдеев вошёл в здание. Внутри было светло и сухо — резкий контраст с улицей. Свет ламп казался ослепительным после темноты и дождя. Магдеев зажмурился на секунду, привыкая, потом открыл глаза и пошёл дальше. Он шёл, и сотрудники СССР шарахались от него в стороны, как от прокажённого. Никто не говорил ни слова, никто не пытался остановить. Только перешёптывались за спиной. — Что с ним? — шептали они. — С ума сошёл? — Тише, ты. Видишь глаза? Убьёт. — Он же уволен. Что он здесь делает? — Идите к чёрту, — буркнул Магдеев, проходя мимо. Он поднялся на второй этаж. В коридоре, у лестницы, стоял Гранкин. Заместитель Яковлева, его правая рука, его верный пёс. Увидев Магдеева, он попытался изобразить улыбку — но получилось криво, натянуто, неестественно. — Тагир, — сказал он. — Ты что здесь делаешь? Илья тебя уволил. Ты не имеешь права... — Заткнись, — сказал Магдеев, отталкивая его в сторону. Гранкин отлетел к стене, ударился плечом о косяк и охнул. Его лицо исказилось от боли и обиды. — И не вставай на моём пути, — добавил Магдеев, даже не взглянув на него. — В следующий раз будет хуже. Гранкин хотел что-то сказать — открыл рот, набрал воздух в лёгкие, — но передумал. Он смотрел вслед Магдееву и чувствовал, как по спине бегут мурашки — холодные, неприятные, предвещающие беду. Магдеев подошёл к двери кабинета Яковлева. Остановился. Перевёл дыхание. В груди всё клокотало, руки дрожали, но он заставил себя успокоиться — насколько это было возможно в его состоянии. Он открыл дверь. Кабинет был залит мягким светом торшера. Яковлев стоял у окна, спиной к двери, и смотрел на дождь. Его не волновало, кто вошёл. Он был уверен в своей безопасности, в своей неприкосновенности — никто бы не посмел ему угрожать в его собственном кабинете. — Яковлев, — сказал Магдеев. Яковлев не обернулся. Он медленно повернул голову, но не тело, — так, одним только движением шеи. Взглянул на Магдеева через плечо. — А, Тагир, — сказал он. — Ты ещё здесь? Я же велел тебе уйти. Магдеев не ответил. Он не стал тратить время на слова. Он разбежался — три шага, четыре, пять. Перепрыгнул через стол, перелетел через кресла, перемахнул через всё, что стояло на пути. Яковлев увидел его приближение, но не успел среагировать — слишком быстро, слишком неожиданно. Магдеев врезался в него с такой силой, что они вместе вылетели в окно. Стекло разбилось вдребезги — осколки разлетелись в стороны, сверкнув в свете ламп и дождя. В кабинет ворвался ветер, подхватив бумаги со стола, закрутив их в воздухе. Они упали на асфальт двора — с высоты второго этажа. Это не так высоко, чтобы разбиться насмерть, но достаточно, чтобы сломать кости. Магдеев приземлился на Яковлева — тот оказался снизу, как подушка безопасности. Удар был сильным — Магдеев почувствовал, как хрустнули рёбра Яковлева под его весом. Яковлев застонал — от боли, от неожиданности, от злости. Магдеев занёс кулак для удара. Он хотел размозжить ему лицо. Хотел сделать с ним то же, что он сделал с его семьёй. Но Яковлев был быстрее — опытнее, тренированнее, сильнее. Он сбросил Магдеева с себя резким, хорошо отрепетированным движением — вывернулся, как змея, ударил ногой в грудь, оттолкнул. Тагир отлетел на несколько метров, покатился по мокрому асфальту, вскочил на ноги. Они стояли друг напротив друга под дождём. Вода заливала их лица, одежду, смешивалась с кровью — у Яковлева разбита губа, у Магдеева рассечена бровь. Никто не говорил ни слова. Только дождь шумел, только где-то далеко громыхнуло. — Ты пришёл меня убить? — спросил Яковлев, вытирая губу тыльной стороной ладони. Голос его был спокоен — удивительно спокоен для человека, которого только что выбросили из окна. — Ты убил мою семью, — сказал Магдеев, и голос его дрожал от ярости. — Айшу. Рамиля. Диляру. Я видел запись. Я видел всё. — И что ты сделаешь? — усмехнулся Яковлев. — Убьёшь меня? И что изменится? Они не воскреснут. Их не вернуть. Ты останешься один, каким и был. — Зато я буду знать, что ты не дышишь одним воздухом со мной, — сказал Магдеев. — Что ты не ходишь по этой земле, не топчешь её своими ногами, не пьёшь эту воду. — Ты глуп, Тагир, — покачал головой Яковлев. — Очень глуп. Магдеев бросился вперёд. Он не был профессиональным бойцом — он был прорабом, строителем, человеком, который умел управлять краном и читать чертежи, а не наносить удары. Но ярость делала его быстрым и сильным — быстрее и сильнее, чем он был когда-либо. Он замахнулся — и промахнулся. Яковлев легко ушёл в сторону, поймал его руку, вывернул. Кость в локте хрустнула — громко, отчётливо, будто сломали сухую ветку. Магдеев вскрикнул от боли, и в тот же миг Яковлев ударил его ногой в живот, отправив на землю. Тагир упал лицом вниз, на мокрый асфальт. Вода залила глаза, рот, нос. Он попытался встать, но Яковлев наступил ему на спину — тяжело, с хрустом, прижимая к земле. — Ты слаб, Магдеев, — сказал Яковлев, не повышая голоса. — Ты всегда был слаб. Я дал тебе шанс. Шанс быть частью чего-то великого. А ты провалил его. Ты провалил всё. Он схватил Магдеева за кофту — за воротник, сзади — и потащил. Волоком, по мокрому асфальту, по холодным лужам, по острым осколкам стекла, которые впивались в спину и оставляли кровавые порезы. До стены. Прижал к ней. Магдеев попытался ударить — здоровой рукой, левой, — но Яковлев перехватил и этот удар. — Ты хотел убить меня? — спросил Яковлев, тяжело дыша ему в лицо. — Жалкий червяк. Ты даже не представляешь, кого ты хотел тронуть. Он начал бить. Раз. Два. Три. Каждый удар был точным, выверенным — он бил в лицо, в нос, в глаза, в губы. Не торопясь. С расстановкой. Наслаждаясь. Магдеев пытался закрыться. Он поднял руки — сломанную правую и здоровую левую — но Яковлев просто отбросил их в сторону, как надоедливых мух, и продолжил бить. Кровь заливала лицо, смешиваясь с дождевой водой, стекала на одежду, на асфальт. Вкус крови — солёный, металлический — заполнил рот. Магдеев почти ничего не видел. Один глаз заплыл, второй закрыла кровь. В ушах шумело — то ли дождь, то ли собственная кровь, то ли голоса умерших. Яковлев бил и бил — спокойно, методично, как заведённый механизм. Десять ударов. Двадцать. Тридцать. Сорок. Магдеев уже не сопротивлялся — он висел на руках Яковлева, как тряпичная кукла, безвольный, бессильный, почти без сознания. Когда Яковлев понял, что Магдеев больше не представляет угрозы, он отпустил его. Тело сползло по стене и рухнуло на асфальт. Яковлев смотрел на него сверху вниз. В его глазах не было ни жалости, ни гнева, ни даже удовлетворения. Только холодное, расчётливое спокойствие. — Ты думал, что можешь победить меня, — сказал он. — Ты ошибался. Он начал топтать его голову. Своими дорогими туфлями — ручной работы, из итальянской кожи, с золотыми пряжками. Каблуком. Носком. Подошвой. Хруст. Первый хруст раздался после третьего удара. Яковлев не остановился. Он продолжал топтать, давить, крушить. Хруст. Хруст. Хруст. Кости ломались одна за другой — как сухие ветки, как хрупкие ракушки. Кровь и осколки костей смешались с дождевой водой, образовав тёмную, вязкую жижу. Лицо Магдеева превратилось в бесформенное месиво — невозможно было понять, где нос, где глаза, где рот. Оно расплылось, потеряло очертания, стало похоже на сплющенный, деформированный кожаный мешок, наполненный чем-то тёмным. Яковлев остановился только тогда, когда нога его провалилась в череп — легко, без сопротивления, как в гнилую тыкву. Он сделал шаг назад, посмотрел на туфлю. Она была испачкана в крови, мозговых ошмётках и осколках костей. — Мерзость, — спокойно сказал он. В этот момент к ним подбежал Гранкин. Он выскочил из здания, чуть не упав на мокрых ступеньках, промчался через двор, остановился в двух шагах от места действия. Увидел то, что осталось от Магдеева. Увидел кровавое месиво на асфальте. Увидел спокойное лицо Яковлева. И его лицо стало белым, как мел — белее, чем когда-либо. Он открыл рот, но не смог произнести ни слова. Только мотнул головой — то ли «да», то ли «нет», то ли просто нервный тик. — Гриша, — сказал Яковлев, не глядя на него. Он смотрел на свои туфли, на размозжённую голову, на льющуюся воду. — Позови уборщиков. Пусть утилизируют этот мусор. Он кивнул в сторону тела — точнее, того, что от него осталось. — А ты... — начал Гранкин, но запнулся. — Что — я? — Яковлев посмотрел на него в упор. Взгляд его был холодным, как лёд. Гранкин сжался, будто получил пощёчину. — Ничего, — Гранкин опустил глаза. — Я сейчас. Всё сделаю. Он побежал обратно в здание — спотыкаясь, поскальзываясь, чуть не падая. Яковлев остался один. Он посмотрел на дождь. На небо — тёмное, беззвёздное, бесконечное. На свои туфли — испорченные, заляпанные кровью, но это не страшно, их можно почистить. — Не хотел бы я, чтобы мой пиджак испачкался в мозгах или в чём похуже, — сказал он в пространство, поправляя воротник. — Так что, уважаемые уборщики, надеюсь, вы знаете, что делать. Он развернулся и ушёл — не в здание, а в сторону стоянки, где стояла его чёрная машина с тонированными стёклами. Ему нужно было помыться, переодеться, привести себя в порядок. И думать о том, что делать дальше. Дождь остался. Он лил и лил, смывая кровь с асфальта, стирая следы преступления, делая своё дело. Гранкин вернулся на улицу через несколько минут. С ним были двое уборщиков — молчаливые парни в белых комбинезонах и резиновых сапогах, с бледными, безэмоциональными лицами. Они несли в руках чёрные мешки, швабры, вёдра с водой и большую бутыль с отбеливателем. Увидев тело Магдеева — то, что от него осталось, — они не удивились. Ни капли. Они видели и не такое — за время работы на СССР чего только не насмотрешься. Только переглянулись, пожали плечами и принялись за дело. — Соберите всё, — сказал Гранкин. — Каждый кусочек. Чтобы ни следа не осталось. — Было бы что собирать, — буркнул один из уборщиков, рассматривая лужу. — От головы одни ошмётки. От тела — туша. Всё просто. — Делайте свою работу, — отрезал Гранкин и отвернулся. — И не нойте. Вам за это деньги платят. Он стоял под козырьком входа, глядел на дождь и ни о чём не думал. Не мог думать. Слишком много всего произошло за эту ночь. Слишком много смерти. Слишком много жестокости. Он думал о том, что только что произошло. О том, как Яковлев убил Магдеева — убил жестоко, методично, без единой эмоции. О том, что этот человек был их агентом, их шпионом, их верным псом, который годы работал на них, рисковал жизнью, лгал, предавал. И вот награда — череп, растоптанный итальянскими туфлями. Гранкин думал о себе. О том, что, возможно, следующий — он сам. Что когда-нибудь Яковлев придёт и к нему. И скажет свои тихие, спокойные слова. И сделает то же самое — без жалости, без сомнений, без колебаний. Уборщики работали молча. Они собрали останки Магдеева в плотные чёрные мешки — аккуратно, даже почтительно, будто это был не мусор, а тело человека. Отмыли асфальт от крови и осколков костей — сначала водой, потом отбеливателем, потом снова водой. Дождь помогал. Он смывал то, что не могли смыть они. Он делал своё дело — стирал следы, уносил кровь в городскую канализацию, в реку, в океан. Через час на месте, где лежал человек, была только чистая, мокрая плитка, блестящая под светом фонарей. И лужи, в которых отражались жёлтые круги и падающие капли. Никто бы не догадался, что здесь час назад была смерть. Гранкин постоял ещё немного. Потом развернулся и пошёл в здание. Нужно было доложить Яковлеву, что работа сделана. Что мусор утилизирован. Что можно жить дальше — если это можно назвать жизнью. Дождь всё шёл. Ему не было дела до мёртвых. Ему не было дела до живых. Магдеев Тагир умер. Умер жалкой смертью — в грязи, под холодным дождём, на пустыре у макаронной фабрики. Его череп растоптали дорогими туфлями. Его жизнь оборвалась не геройски, не красиво, не ярко — а так, как обрываются жизни тех, кто слишком много знал и слишком мало ценился. Никто не пришёл проститься с ним. Никто не сказал последних слов. Никто не закрыл ему глаза. Он лежал в чёрном мешке, и дождь барабанил по пластику, заглушая всё. Утром его увезут в неизвестном направлении. Сожгут в печи где-то на окраине. Развеют пепел по ветру — чтобы никто никогда не нашёл. Он будет забыт. Как и многие до него. Как и многие после.