It's Time To Drink Tea

Глава 43. Черные нити

1х проснулся от того, что кто-то сверлил взглядом его затылок. Такого никогда не было раньше. Обычно они просыпались от тиканья часов, от скрипа половиц, от голоса отца за дверью. Но не от ощущения, что на них смотрят. Это было новое. И неприятное. Они открыли глаза. Потолок. Люстра. Шторы задернуты, кто-то — прислуга? отец? — не забыл, что 1х не выносит яркий свет по утрам. Никого. В комнате никого не было. Только часы на стене. Только тени в углах. Только ощущение чужого взгляда, которое уже начало рассеиваться, как туман над рекой. — Идиот, — сказал 1х. — Спросонья мерещится. Они сели на кровати. Спина болела, привычно, глухо, как зуб, который ноет, но терпеть можно. Шрамы на месте крыльев чесались. Лекари говорили, что это к заживлению. 1х думали, что это к бессоннице. Встали. Пошли в ванную. Ванная комната в доме Шедлетских была большой: мрамор, зеркала, краны в виде лебединых шей. Отец любил роскошь. Или думал, что должен ее любить, потому что глава рода. 1х было все равно. Им нужна была вода. Холодная. Чтобы умыться и проснуться окончательно. Они наклонились над раковиной. Открутили кран. Вода полилась — прозрачная, холодная, с легким привкусом железа. Старые трубы. Отец обещал поменять, но руки не доходили. Или денег жалко. Или просто забросил. 1х плеснули водой в лицо. Раз. Другой. Третий. Выпрямились. Посмотрели в зеркало. И замерли. Волосы. Белые. Всегда белые. Как снег. Как перья их крыльев. Как молоко. Но сейчас... ...Сейчас среди белых волос — на виске, у самого уха — тонкая черная прядка. Как трещина на белой стене. Как нить, которую кто-то аккуратно вплел в их волосы, пока они спали. 1х наклонились ближе к зеркалу. Прищурились. ...Не показалось... Прядка была черной. Не серой. Не темно-русой. Черной. Как смола. Как вороново крыло. Как та пустота, которая иногда появлялась в углах комнаты, когда они засыпали. Они потянулись рукой к прядке. Потрогали. Провели пальцами от корня до кончика. Волос был настоящим. Не крашеным. Не приклеенным. Рос из кожи. Черный от самого основания. — Что за... — прошептал 1х. Они провели рукой по волосам. Всей ладонью. От лба до затылка. Глаза нашли еще одну прядку. С другой стороны. Тоже черную. Тоньше первой, но тоже черную. И еще одну. На макушке. Спрятанную под белыми волосами. И еще. 1х отшатнулись от зеркала. Спина уперлась в стену. Холодная плитка. Мрамор. Лекарь говорил, что мрамор полезен для спины. 1х было плевать. Они смотрели на свое отражение и не узнавали себя. Не из-за черных прядей. Их было мало. Три. Может, четыре. Если не знать, то не заметишь. А из-за того, что черные пряди были. Они появились. Сами. Без причины. Без предупреждения. — Это не крылья, — сказал 1х вслух. Голос звучал ровно, но внутри все дрожало. — Это просто волосы. Волосы могут менять цвет. От стресса. От лекарств. От... Они замолчали. От чего? От того, что они отрезали себе крылья? От того, что чуть не умерли? От того, что отец назвал их ошибкой? Или от того, что Страна Чудес тянула их все сильнее, и чернота была просто... побочным эффектом? Как жар при простуде? 1х не знали. И это бесило. Они снова подошли к зеркалу. Взяли расческу. Начали причесываться, медленно, методично, как делали каждое утро. Но теперь каждое движение было осознанным. Каждый взмах расчески — проверкой. Черные прядки прятались под белыми. Если зачесать волосы набок, если уложить их так, чтобы белые легли сверху, черных почти не видно. Почти. Если присмотреться — видно. Но кто будет присматриваться? — Я справлюсь, — сказал 1х своему отражению. — Это ничего не значит. Они не поверили себе. Но сделали вид, что поверили. За завтраком Теламон ничего не заметил. Он сидел напротив, ковырял вилкой яичницу и смотрел в окно. Под глазами — круги. Волосы — не расчесаны. Рубашка — мятая. Глава рода Шедлетских выглядел так, будто его переехала телега. Снова. — Ты сегодня бледный, — сказал он, не глядя на 1х. — Я всегда бледный, — ответил 1х, отрезая кусок хлеба. — У меня кожа белая. Ты заметил только сегодня? Теламон поморщился. Не от слов — от тона. 1х говорили ровно, но в этой ровности было что-то колючее. Как у кота, который показывает когти, но еще не выпустил их полностью. — Завтра похороны, — сказал Теламон. — Экипаж подадут в восемь утра. Мы выезжаем. — Я помню. — Там будут люди. Дальние родственники. Они... они будут задавать вопросы. О крыльях. О свадьбе. О... — О том, почему я еще жив? — 1х поднял голову. Посмотрел на отца. Теламон отвел взгляд. — Не надо, — сказал он тихо. — Что не надо? Говорить правду? Ты же любишь правду. Ты сам мне ее сказал. В тот вечер. Помнишь? — 1х... — Я помню. — 1х отложили нож. — Каждое слово. Я их выучил. «Ты ошибка. Обуза. Наказание. Твоя мать ушла, потому что не могла на тебя смотреть. Я сказал ей, что ты умер. Ты даже не сын мне». Я ничего не забыл. Теламон побелел. Сильнее, чем был. Сильнее, чем 1х. Он открыл рот. Закрыл. Открыл снова. — Я... — начал он. — Не надо, — перебил 1х. — Я не прошу прощения. Я не жду, что ты извинишься. Я просто говорю. Чтобы ты знал. Я помню. Они встали из-за стола. Взяли тарелку — не доели, но есть не хотелось. — Завтра в восемь, — сказали они, уходя. — Я буду готов. Теламон остался сидеть. Один. С остывшей яичницей. С кругами под глазами. С мыслями, которые он не умел превращать в слова. 1х поднялись к себе. Закрыли дверь. Подошли к зеркалу. Откинули волосы со лба. Черных прядей стало больше.

Глава 44. Пальцы в трауре

Экипаж трясло. Дорога в горы была старой: камни, выбоины, корни деревьев, которые проросли сквозь гравий и теперь торчали из земли, как кости из могилы. Лошади шли медленно. Кучер ругался сквозь зубы. Теламон сидел напротив, сжимая в руках шляпу, и смотрел в окно. 1х смотрели в другое окно. Пейзаж за стеклом менялся. Сначала поля — золотые, августовские, с копнами сена и редкими деревьями. Потом лес — темный, еловый, с запахом хвои и гниющих шишек. Потом скалы — серые, острые, с прожилками кварца, которые блестели на солнце. — Она жила здесь? — спросил 1х. — Троюродная бабушка? — Да, — ответил Теламон, не поворачивая головы. — В поместье. В горах. Мы... мы не общались. — Почему? — Она была странной. — Странной? — 1х усмехнулись. — Как я? Теламон замолчал. Потом сказал: — Другой странностью. 1х не стали уточнять. Им было все равно. Они ехали на похороны человека, которого никогда не видели. Чтобы соблюсти приличия. Чтобы люди не шептались. Чтобы род Шедлетских не потерял лицо. ...Лицо... — подумал 1х. — ...У меня самого лицо белое, с красными глазами. И черные прядки в волосах, которые я спрятал... Они машинально коснулись волос. Прядки были на месте. Там, где они их оставили — под белыми, у самых корней. Если не знать, то не заметишь. Но они знали. Поместье оказалось старым. Камень, обросший мхом. Крыша с провалами. Окна маленькие, с толстыми стеклами, за которыми угадывались темные комнаты. Двор был пуст. Только несколько экипажей у ворот, значит, другие родственники уже приехали. 1х вышли из экипажа. Августовское солнце пекло, но в горах было прохладно — ветер с ледников, сухой и колючий. Они поежились. Застегнули сюртук на все пуговицы. — Держись рядом, — сказал Теламон. — И не говори ничего лишнего. — Я всегда говорю только лишнее, — ответил 1х. — Ты же знаешь. Теламон вздохнул. Пошел к дверям. 1х за ним. Внутри пахло ладаном и старыми вещами. Полы скрипели. Со стен смотрели портреты, люди в старомодной одежде, с серьезными лицами, с глазами, которые, казалось, следили за каждым шагом. В гостиной уже собрались. Человек десять. Все в черном. Все с кислыми лицами. Никто не плакал; по крайней мере, открыто. — Шедлетские, — прошептал кто-то, когда 1х вошли. — Тот самый? С крыльями? — А где крылья? — Говорят, отрезал себе сам. Сумасшедший. — Тише. Услышит. 1х слышали. Они всегда слышали. Даже когда люди думали, что говорят достаточно тихо. У 1х был хороший слух. Очень хороший. Иногда слишком хороший. Они прошли в угол. Встали у окна. Сложили руки за спиной. Сделали лицо, которое ничего не выражало. Теламон пошел здороваться. Пожимал руки. Кланялся. Говорил нужные слова: «соболезную», «разделяю вашу скорбь», «она была замечательной женщиной». Она была старой. Она умерла. Ее никто не знал. Все эти люди пришли не потому, что им жаль. А потому, что так надо. Потому что традиции. Потому что долг. ...Как я... — подумал 1х. — ...Тоже пришел, потому что надо. Потому что долг. Потому что если не приду — будут шептаться еще больше... Они сжали кулаки. И тут заметили. Пальцы. Кончики пальцев, у ногтей, черные. 1х замерли. Сначала они подумали, что это грязь. Дорога была пыльной. Может, испачкались, когда выходили из экипажа. Может, прикоснулись к чему-то. Но нет. Чернота была под ногтями и вокруг них. Кожа у ногтевой пластины стала темной, как будто кто-то окунул пальцы в чернила, но только самые кончики. 1х спрятали руки за спину. Быстро. Слишком быстро. Сердце забилось быстрее. ...Не сейчас. Не здесь. Не при всех... Они сделали глубокий вдох. Выдох. Еще один. Мысль: ...Это не крылья. Это просто пальцы. Пальцы могут чернеть. От холода. От плохого кровообращения. От... ...От чего?... Они не знали. И это пугало. Похороны начались через час. Гроб стоял в центре зала: деревянный, темный, с бронзовыми ручками. Внутри лежала старая женщина. 1х не подходили близко. Им не нужно было видеть ее лицо. Они не знали ее при жизни. Смерть не сделала их ближе. Священник говорил что-то на латыни. Люди крестились. Кто-то всхлипывал; может, искренне, может, для вида. 1х стояли в последнем ряду. Смотрели на гроб. Слушали священника. Думали о пальцах. Они не могли перестать думать о пальцах. Чернота не ушла. Она не смылась, когда 1х незаметно потерли пальцы о платок. Не исчезла, когда они сжали руки в кулаки. Она была там. Под ногтями. У самой кожи. ...Она растет... — подумал 1х. — ...Волосы почернели. Теперь пальцы. Что дальше?... Они не знали и боялись узнать. Церемония закончилась. Гроб вынесли. Люди потянулись на улицу, к кладбищу, которое находилось за поместьем, на склоне горы. 1х шли последними. Смотрели под ноги. На траву. На гравийную дорожку. На свои руки, которые они держали в карманах сюртука. Чернота была там. Под тканью. Они чувствовали ее. Как будто пальцы горели. Или замерзали. Или и то, и другое сразу. — Ты в порядке? — спросил Теламон, когда они дошли до могилы. — Да, — ответил 1х. — А ты? Теламон не ответил. Они стояли у края могилы. Смотрели, как гроб опускают в землю. Как комья земли падают на крышку: глухо, тяжело. Как люди бросают цветы: красные розы, белые лилии, что-то еще. 1х не бросили ничего. У них не было цветов. Им было все равно. Они смотрели на свои пальцы. На черноту, которая стала ярче за последний час. Которая теперь была видна не только у ногтей, но и на подушечках. — Все кончено, — сказал кто-то рядом. — Да, — ответил другой голос. — Теперь можно и поесть. Люди потянулись обратно в поместье. К столам. К разговорам. К сплетням. 1х остались у могилы. — Идем, — сказал Теламон. — Нельзя оставаться одному. — Почему? — спросил 1х, не поднимая головы. — Мертвые не обидятся. Теламон вздохнул. Взял 1х за локоть. Повел к дому. 1х не сопротивлялись. Они думали о пальцах. В экипаже, по дороге домой, 1х сняли перчатки, которые они заранее прихватили с собой на случай, если станет холодно. Теламон спал — или делал вид, что спит — на сиденье напротив. Экипаж трясло. Кучер ругался. Лошади фыркали. 1х смотрели на свои руки. Пальцы были черными. Не кончики. Не подушечки. Все пальцы. От ногтей до основания. Черные, как уголь. Как сажа. Как та пустота, которая иногда появлялась в углах комнаты. — Что со мной происходит? — прошептал 1х. Никто не ответил. Теламон спал. Кучер ругался. Лошади фыркали. А чернота на пальцах 1х становилась все ярче.

Глава 45. Ванна и зеркала

Дом встретил их тишиной. Прислуга разбежалась по своим углам. Теламон ушел в кабинет — пить, наверное. Или спать. Или делать вид, что ничего не случилось. 1х поднялись к себе. Закрыли дверь. Заперли на задвижку. Сняли сюртук. Повесили на спинку стула. Сняли рубашку. Бросили на пол. Подошли к зеркалу. Волосы. Белые. С черными прядками, которые стали шире. Теперь их было не спрятать простым зачесыванием. Они проступали сквозь белые, как трещины на льду. Руки. Черные пальцы. До самых ладоней. Кожа на ладонях была еще белой, но тонкая черная линия уже ползла от пальцев вверх, по тыльной стороне кисти. Ноги. 1х сняли брюки. И замерли. Ноги. От ступней и выше. До щиколоток черные. Как будто кто-то окунул их в смолу и вытащил. Кожа блестела. Не болела. Не чесалась. Просто была черной. — Что... — начал 1х. Голос сорвался. Они замолчали. Стояли перед зеркалом. Смотрели на свое отражение. На белое тело с черными пятнами. На волосы, в которых черного становилось все больше. На лицо — бледное, с красными глазами, с крыльями на голове, которые все еще были белыми. Маленькие крылья вздрогнули. Прижались к черепу. 1х провели рукой по лицу. Черными пальцами. Чернота осталась на коже — как след от сажи. — Ванна, — сказали они вслух. — Нужно принять ванну. Ванная комната была холодной. 1х включили воду. Горячую. Почти кипяток. Пар поднялся к потолку, запотели зеркала, кафель покрылся каплями. Они залезли в воду. Обожглись. Не обратили внимания. Взяли мочалку. Жесткую. Ту, которой обычно терли спину, когда крылья чесались. Намылили. Начали тереть. Пальцы. Чернота не смывалась. Мочалка скользила по черной коже, оставляя белые разводы мыла, но под ними все равно была чернота. Как будто это был не верхний слой. Как будто это была сама кожа. 1х терли сильнее. До красноты. До крови. Чернота не уходила. — Черт, — прошептали они. — Черт, черт, черт. Они отбросили мочалку. Схватили щетку, ту, которой чистили ногти. Жесткую, с металлической щетиной. Начали тереть пальцы щеткой. Больно. Кровь. Царапины. Но под царапинами чернота. 1х остановились. Сидели в горячей воде. Смотрели на свои руки. На черные пальцы, которые блестели в свете ламп. На кровь, которая смешивалась с водой и розовыми разводами уходила в слив. — Это не грязь, — сказали они. — Это... это я. Голос прозвучал ровно. Слишком ровно. Они посмотрели на ноги. Вытащили одну из воды. Ступня. Щиколотка. Выше чернота поднималась почти до колена. Нога выглядела так, будто принадлежала кому-то другому. Какому-то существу из темноты. 1х опустили ногу обратно в воду. Взяли мыло. Начали мыться, механически, бездумно. Голова. Плечи. Грудь. Живот. Спина, там, где шрамы от крыльев. Шрамы были белыми. Тонкими. Как нити. Чернота не трогала спину. Пока. — Пока, — повторил 1х вслух. Слово повисло в воздухе. Пар оседал на кафеле. Вода остывала. 1х вылезли из ванны. Завернулись в полотенце. Подошли к зеркалу, тому, что не запотело, потому что стояло дальше от воды. Посмотрели на себя. Белое тело. Черные руки до запястий. Черные ноги до колен. Белые крылья на голове — маленькие, взъерошенные, мокрые. Белые волосы с черными прядями, которые теперь занимали почти треть головы. — Я похож на зебру, — сказал 1х. Это должно было быть шуткой. Но шутка не получилась. Они отвернулись от зеркала. Начали одеваться. Длинные брюки. Длинные рукава. Перчатки; нашлись в комоде, старые, черные, кожаные. Когда-то они принадлежали отцу. Или деду. Или кому-то, кого 1х никогда не знали. Перчатки скрыли черноту. Плотно. Надежно. Если не присматриваться — не заметишь. Волосы. 1х зачесали их назад, собрали в хвост. Черные прядки перемешались с белыми. Теперь их нельзя было спрятать, только показать. Или сделать вид, что так и задумано. — Я еще человек, — сказал 1х своему отражению. Отражение молчало. Маленькие крылья на голове прижались к черепу. Ночью 1х не спали. Сидели на кровати, обхватив колени черными руками в черных перчатках. Смотрели в окно. Августовская луна светила ярко, слишком ярко для такой темной ночи. Медальон нагрелся. 1х коснулись его пальцами, перчатка была тонкой, они чувствовали тепло. — Джон, — сказали они шепотом. — Ты там? Ты чувствуешь? Медальон пульсировал. Тепло разливалось по груди, слабое, но устойчивое. Как маяк в тумане. — У меня проблемы, — сказал 1х. — Большие. Я... я не знаю, что со мной происходит. Чернеют волосы. Чернеют пальцы. Ноги. Скоро, наверное, все тело. Я не знаю, что это. Я не знаю, что делать. Медальон молчал. Но грел. — Ты не ответишь, — сказал 1х. — Ты никогда не отвечаешь, когда я зову из реального мира. Только во сне. Только там. Они замолчали. Потом легли. Закрыли глаза. — Я приду, — сказали они. — Скоро. Я обещаю. Маленькие крылья на голове расслабились. Опустились. Прикрыли лицо, как в детстве, когда было страшно. 1х заснули. Им снилась чернота.

Глава 46. Кролик и нора

1х не спали уже вторую ночь. Не то чтобы они боялись. Страх — это когда знаешь, чего боишься. А 1х не знали. Они просто лежали в кровати, смотрели в потолок и чувствовали, как чернота ползет по телу. Медленно. Неумолимо. Как вода, которая заливает тонущий корабль. Под утро они встали. Оделись. Механически. Брюки, длинные, до щиколоток. Рубашка с длинными рукавами. Перчатки черные, кожаные, отцовские. Волосы собраны в хвост, черные прядки перемешались с белыми, и теперь уже никто не сказал бы, какой цвет был настоящим. 1х вышли в сад. Августовское утро было холодным. Роса на траве. Туман над прудом. Где-то кричала птица: резко, надрывно, как будто ей было больно. Сад поместья Шедлетских был старым. Деревья помнили еще деда, а может, и прадеда. Дорожки заросли мхом. Скамейки покосились. В углу, у забора, рос куст сирени — старый, корявый, с ветками, которые тянулись к земле, как руки нищего. 1х сели на скамейку под сиренью. Смотрели на пруд. Вода была мутной. Лилии не цвели, отцвели в июле, теперь стояли коричневые головки, похожие на высохшие кулаки. — Зачем я здесь? — спросил 1х вслух. Никто не ответил. Птица кричала. Туман полз по траве. Где-то за домом хлопнула дверь — прислуга проснулась, началась возня. 1х хотели уже встать и уйти, когда заметили движение. Под кустом сирени. Что-то шевелилось. Серое. Пушистое. С длинными ушами. 1х замерли. Заяц. Не простой. Не тот, что прыгает по полям и ест капусту. Этот был другим. Он сидел на задних лапах и держал в передних карманные часы. Золотые. С цепочкой. Стрелки двигались назад — 1х видели это даже с расстояния в несколько шагов. — Ты, — сказал Зайц, поднимая голову. Глаза у него были бешеные. Бегающие. То на часы, то на 1х, то на часы, то снова на 1х. — Ты, ты, ты! — повторил он, подпрыгивая. — Наконец-то! Я тебя везде искал! Везде! Даже в супе! — В супе? — переспросил 1х. Голос прозвучал ровно, хотя внутри все сжалось. — Суп не считается! — Зайц махнул лапой. — Суп — это жидкость. Я в жидкости не ищу. Там часы тонут. А часам тонуть нельзя! Они нужны! Они показывают время! А время... время уходит! Он посмотрел на часы. Взвизгнул. — Опаздываем! Опаздываем! Я же говорил! Всегда опаздываем! Никогда не успеваем! А если не успеваем, значит, не туда идем! Или идем, но медленно! Или не идем вообще! А надо идти! Заяц подбежал к 1х. Схватил их за руку — черную руку в черной перчатке — и потянул. — Бежим! Бежим! Бежим! — Куда? — 1х не сопротивлялись. Но и не двигались с места. — В нору, конечно! — Кролик топнул ногой. — В нору! Вниз! В Страну Чудес! Туда, где время течет как надо! А не как здесь — скучно, медленно, по прямой! Там время петляет! Как кролик! Как я! Он снова посмотрел на часы. Замер. Потом медленно поднял голову. — Ты ведь придешь? — спросил он. Голос стал тише. Почти спокойным. — Ты ведь должен прийти. Королева ждет. Шляпник ждет. Все ждут. Даже Черепаха проснулась. На минуту. Сказала: «Где он?» И снова заснула. 1х смотрели на Зайца. Маленькие крылья на голове напряглись. Не расправились, просто замерли в готовности. — Я приду, — сказали они. — Но не так. — А как? — Заяц наклонил голову. — Как еще можно прийти? Только вниз! Только через нору! Только падая! — Я не хочу падать. — А хочешь? — Заяц улыбнулся. У зайцев не бывает улыбок. У этого была. Кривая. Безумная. — Хотеть — это не значит делать. Делать — это не значит хотеть. А падать — это не значит лететь. Но иногда падение — единственный способ взлететь. Он дернул 1х за руку. Сильнее, чем раньше. И 1х почувствовали, как земля под ногами уходит. Не проваливается. Не разверзается. Просто... уходит. Как будто кто-то выдернул ковер из-под ног. — Держись! — крикнул Заяц. — Держись за часы! Часы не врут! Часы показывают! Часы... Он не договорил. Потому что они упали. Нора была темной. Не как подвал. Не как комната без окон. Темнота здесь была другой: живой, плотной, как вода. Она обтекала тело, давила на уши, забиралась под одежду. 1х падали. Не вниз. Не вверх. Просто падали. Везде. Сразу. Как будто гравитация сошла с ума и решила, что теперь все направления — это вниз. Мимо пролетали вещи. Чайники. Без ручек, с трещинами, с крышками, которые открывались и закрывались на лету. Шляпы. Цилиндры, котелки, треуголки, какие-то странные колпаки с бубенцами. Часы. Карманные, настенные, песочные, солнечные. Стрелки крутились в разные стороны. Кто-то показывал полночь, кто-то полдень, кто-то время, которого не существовало. Улыбки. Просто улыбки. Без лиц. Без тел. Висели в воздухе и ухмылялись. — Кот! — крикнул 1х, пытаясь ухватиться за что-нибудь. — Это ты? Улыбки засмеялись. Тихо. Мурлыкающе. — Может быть, — сказала одна из них. — А может быть, нет. Угадай. 1х не стали угадывать. Они сжали зубы. Закрыли глаза. Позволили падению нести их туда, куда оно хотело. Заяц был где-то рядом, 1х слышали его голос. Он кричал про время, про часы, про то, что они опаздывают, но теперь это не имело значения, потому что время в норе текло не так, как наверху. — Там секунда может длиться год! — кричал Заяц. — А год может пролететь как секунда! Главное — не закрывать глаза! Если закрыть — можно пропустить! 1х открыли глаза. Внизу был свет. Белый. Яркий. Ослепительный. Они падали прямо в него.

Глава 47. Сад Королевы

Падение закончилось так же внезапно, как и началось. Один момент — 1х летели сквозь свет, ничего не видели, ничего не слышали, только ветер свистел в ушах и черные перчатки скользили по чему-то гладкому, что невозможно было ухватить. Следующий момент — они лежали на траве. Мягкой. Зеленой. Пахло розами. И чаем. И еще чем-то сладким, приторным, как мармелад, который нагрелся на солнце. 1х открыли глаза. Небо было розовым. Не закат. Не рассвет. Просто розовым. Как сахарная вата. С белыми облаками, которые двигались слишком быстро, или слишком медленно, 1х не могли понять. — Где я? — спросили они вслух. Голос прозвучал глухо. Как будто они говорили через подушку. — В саду, — ответил кто-то. Голос был женским. Низким. С хрипотцой. И в нем слышалось что-то такое, от чего 1х захотелось встать и поклониться. Или убежать. Или и то, и другое одновременно. Они сели. Трава. Розы. Красные, белые, черные. Фонтаны. В одном из них вместо воды был чай, горячий, ароматный, с паром, который поднимался к розовому небу. Живые шахматные фигуры ходили по дорожкам. Пешки — маленькие, суетливые. Слоны — важные, медленные. Кони — с настоящими лошадиными головами, которые фыркали и били копытами. И перед ними — она. Красная Королева. Высокая. Выше, чем казалось в кошмарах. Гораздо выше. 1х пришлось задрать голову, чтобы увидеть ее лицо. Красное платье, тяжелое, с юбкой, которая лежала на траве, как лужа крови. Корона с шипами как у розы, которую забыли обрезать. Глаза красные. Такие же красные, как у 1х. Только ярче. Гораздо ярче. Она смотрела на них. Долго. Пристально. Как смотрят на вещь, которую долго искали и наконец нашли. — Ты пришел, — сказала она. Не спросила. Утвердила. Потом шагнула вперед. Юбка зашелестела по траве. Шахматные фигуры замерли, даже пешки перестали суетиться. Королева наклонилась. Обняла 1х. Крепко. Почти больно. 1х чувствовали, как ее пальцы впиваются в их плечи, как корона царапает лоб, как платье пахнет розами и кровью. — Мы тебя ждали, — сказала она. Голос дрожал. — Долго. Слишком долго. Твоя мать... она говорила, что ты придешь. Она знала. 1х замерли. Мать. Слово ударило где-то под ребрами. Они не знали свою мать. Она ушла, когда им было три месяца. Теламон сказал, что она не могла смотреть на них. Сказал, что он сказал ей, будто они умерли. А теперь Красная Королева говорила о ней. Как о знакомой. Как о той, кто знал. — Моя мать, — сказали 1х. Голос прозвучал ровно. Но внутри все дрожало. — Вы знали мою мать? Королева отстранилась. Посмотрела на 1х. В красных глазах было что-то, чего 1х не могли прочитать. — Знала, — сказала она. — Элинор была моей фрейлиной. Она была... — Королева замолчала. Покачала головой. — Не здесь. Не сейчас. Потом. Она выпрямилась. Хлопнула в ладоши. — Чаю! — крикнула она. — И пирожных! И Шляпника! Шахматные фигуры засуетились. Пешки побежали к замку; огромному, красному, с башнями, которые упирались в розовое небо. Слоны задвигались медленнее, но тоже куда-то пошли. 1х обернулись. За спиной Королевы, у фонтана с чаем, стоял он. Джон. Шляпник. На нем был новый костюм. Черный. С красными розами на лацканах. Шляпа-цилиндр с красной лентой вместо белой. Волосы распущены, желтые, почти золотые в розовом свете. Он улыбался. Глаза горели. Золотые, безумные, торжествующие. «А вот и ты», — сказала его улыбка. 1х смотрели на него. Не злились. Не радовались. Просто... принимали. — Ты знал, — сказали они. — Знал, что я приду. — Знал, — ответил Джон. Подошел ближе. Остановился в шаге. — Ждал. — Сколько? — Долго. — Он пожал плечами. — Время здесь течет по-другому. Иногда мне казалось, что ты придешь через минуту. Иногда, что не придешь никогда. Я ждал. — Ты мог сказать. — Ты бы не поверил. 1х замолчали. Потому что он был прав. Они бы не поверили. Они бы сказали, что это очередная безумная выходка безумного Шляпника. Они бы отвернулись и ушли. А потом пришли бы сами. И доказали бы, что он был прав. — Ты бесишь, — сказали 1х. — Я знаю, — ответил Джон. Улыбка стала шире. — Бесить — это моя работа. Вторая после чаепитий. Красная Королева смотрела на них. На 1х. На Джона. На 1х снова. — Вы знакомы, — сказала она. Это был не вопрос. — Да, — ответил 1х. — Он приходил ко мне. В сны. В реальный мир. Он... он спас мне жизнь. Королева подняла бровь. Посмотрела на Джона. Тот не отвел взгляда. — Спас? — переспросила она. — Я отрезал себе крылья, — сказал 1х. Голос был ровным. Как будто речь шла о погоде. — Я чуть не умер. Он пришел. Остановил кровь. Королева молчала. Долго. Потом кивнула. — Хорошо, — сказала она. — Значит, ты ему обязан. В Стране Чудес долги платят. Или не платят. Но тогда долг растет. Как трава. Или как розы. — Она посмотрела на небо. — Розы растут быстро. Трава — медленно. Долги — по-разному. Она повернулась к 1х. — Идем, — сказала она. — Я покажу тебе замок. И подберу одежду. Нельзя ходить в таком виде. Она кивнула на брюки 1х, на рубашку, на перчатки. — Ты похож на воронье пугало, — сказала она. — Или на траурную процессию. Или на то и другое сразу. 1х посмотрели на себя. На черные перчатки. На длинные рукава. На брюки, которые скрывали черные ноги. — Мне нравится мой вид, — сказали они. — Тебе может нравиться, — ответила Королева. — Но мы не можем показать тебя гостям в таком виде. Они подумают, что ты слуга. Или нищий. Или и то, и другое сразу. — А я кто? Королева посмотрела на него. В красных глазах зажглось что-то; уважение? Любопытство? Предупреждение? — Ты — гость, — сказала она. — Пока. А кем ты станешь дальше зависит от тебя. Она пошла к замку. Юбка шелестела. Шахматные фигуры расступались перед ней, как вода перед кораблем. Джон посмотрел на 1х. — Идем, — сказал он. — Не зли ее. Когда она злится, она рубит головы. — Ты шутишь? — Я никогда не шучу о головах. Это плохая примета. 1х вздохнули. Пошли за Королевой. Маленькие крылья на голове подрагивали. От напряжения. От страха. От того, что они не понимали, что происходит, но понимали, что пути назад уже нет.

Глава 48. Одежда и меч

Замок Красной Королевы был огромным. Красный камень. Красные ковры. Красные розы в вазах; везде, куда ни глянь. Даже свет в окнах был красноватым, как будто снаружи был закат, хотя небо оставалось розовым. 1х шли по коридорам. Мимо шахматных фигур, которые замирали при их приближении. Мимо слуг в красных ливреях, которые кланялись так низко, что их носы почти касались пола. Мимо портретов: Королева в молодости, Королева в зрелости, Королева с мечом, Королева с чашкой чая, Королева на троне. — Ты похож на свою мать, — сказала Королева, не оборачиваясь. 1х замерли. — Что? — Твоя мать. Элинор. Ты похож на нее. Глаза. Волосы. Крылья. — Королева обернулась. Посмотрела на маленькие крылья 1х — белые, взъерошенные, напряженные. — У нее были такие же. Только больше. — Она была из Страны Чудес, — сказал 1х. Это было не вопросом. — Да. — Королева кивнула. — Она была моей фрейлиной. Потом она ушла. В ваш мир. Влюбилась в твоего отца. Глупая женщина. — Голос Королевы стал жестче. — Я говорила ей: не ходи. Там не место для таких, как мы. Она не послушала. — Она умерла? — спросил 1х. Королева посмотрела на них. Долго. Пристально. — Она ушла, — сказала она. — Не умерла. Ушла. Это разные вещи. — Куда? — В другое место. Не здесь. Не там. Где-то между. — Королева отвернулась. Пошла дальше. — Не спрашивай больше. Не сейчас. 1х не стали спрашивать. Но запомнили. Гардеробная была размером с гостиную в доме Шедлетских. Платья. Костюмы. Шляпы. Туфли. Перчатки. Шарфы. Плащи. Все — красное, черное, белое. Все — дорогое, тяжелое, с вышивкой, с камнями, с кружевами. — Выбирай, — сказала Королева, садясь в кресло. Слуга подал ей чашку чая. Она отхлебнула. — У нас много времени. Или мало. Смотря как считать. 1х начали перебирать вещи. Первое платье было алым — с юбкой, которая занимала половину комнаты. 1х посмотрели на него. Отошли. Второе — черное, с белыми кружевами, как у вдовы. 1х покачали головой. Третье — белое, с красными розами. Красивое. Но не их. — Не то, — сказали они. Королева подняла бровь. — У тебя хороший вкус, — сказала она. — Или плохой. Или никакого. Я еще не поняла. Джон стоял у окна. Смотрел на сад. Но 1х знали, что он следил за ними. Чувствовали его взгляд на затылке. — Может, ты поможешь? — спросил 1х, не оборачиваясь. — Нет, — ответил Джон. — Ты должен выбрать сам. Одежда — это лицо. А лицо нельзя навязывать. 1х фыркнули. Продолжили искать. Они перебрали еще десять нарядов. Двадцать. Тридцать. Королева пила чай. Джон смотрел в окно. Слуги приносили все новые и новые вещи. Наконец 1х остановились. Он висел в углу. Черный. С красной подкладкой. С воротником, который стоял, как у графа Дракулы. — Это, — сказали 1х. Они сняли вешалку. Развернули. Накидка. Черная. С красной подкладкой. Воротник — высокий, жесткий, с вышивкой в виде роз. Жабо. Белое. Пышное. С рюшами, которые падали на грудь, как снег. Красная лента, завязанная в бантик. Плащ. Черный. Длинный. До колен. Рубашка. Белая. С манжетами, которые застегиваются на серебряные пуговицы. Шорты. Черные. До колен. Пояс. Широкая лента с узором в виде красных и белых ромбов. На накидке и шортах — красные розы. Маленькие. Вышитые. Нашивки тоже красные. — Перчатки, — сказал 1х, осмотрев комплект. — Где перчатки? — Перчатки? — переспросила Королева. — Зачем? — Я ношу перчатки, — ответил 1х. — Всегда. Королева посмотрела на их руки. Черные перчатки — отцовские, старые, потертые. Потом перевела взгляд на лицо 1х. — Хорошо, — сказала она. — Будут тебе перчатки. Черные. Шелковые. Или кожаные? — Кожаные. — Кожаные, — кивнула Королева. Слуга поклонился и выбежал. 1х оделись. Сначала рубашка. Потом шорты. Потом пояс, завязали туго, так, чтобы лента сидела плотно. Потом накидка. Потом жабо — белое, пышное, с красным бантиком. Потом плащ. Потом перчатки. Черные. Новые. Кожаные. С вышивкой — маленькие красные розы на запястьях. 1х подошли к зеркалу. Посмотрели на себя. Белое лицо. Красные глаза. Белые крылья на голове — маленькие, взъерошенные, но аккуратные. Волосы — белые с черным, собраны в хвост. Одежда — черная, красная, белая. Как они. Как их тело — черное под тканью, белое там, где ткань не скрывает. — Это я, — сказали они. Королева кивнула. — Это ты, — согласилась она. Джон отвернулся от окна. Посмотрел на 1х. Улыбнулся. — Теперь ты похож на жителя Страны Чудес, — сказал он. — Осталось только сойти с ума. Или не сходить. Или уже сойти. Я не уверен. 1х не ответили. Они смотрели на себя в зеркало и думали о том, что чернота на их теле стала больше. Пока они выбирали одежду, пока мерили наряды, пока спорили с Королевой о перчатках, чернота поднялась выше колен. И выше запястий. Но под одеждой этого не было видно. И никто не узнает. Никто, кроме них. Дни в замке тянулись странно. Иногда 1х казалось, что прошло несколько часов. Иногда — что несколько недель. Время здесь текло как патока — то медленно, то быстро, то застывало совсем. Королева не давила. Она была занята, управляла Страной Чудес, рубила головы, — шутка? 1х не проверяли — пила чай, играла в шахматы сама с собой. А Джон... Джон был рядом, но не лез. Он приходил на завтрак. Молчал. Уходил. Возвращался на обед. Рассказывал странные истории о часах, о кроликах, о том, как однажды чайник сбежал из кухни и его пришлось ловить три дня. — Чайник был быстрым, — говорил Джон. — Очень быстрым. Я думал, он убежит в лес. Но он споткнулся о корень и разбился. Я его починил. Теперь он стоит на месте. Боится. 1х слушали. Иногда усмехались. Иногда задавали вопросы. — Ты всегда был таким? — спросили они однажды. — Каким? — Джон наклонил голову. — Безумным. — Я не безумный, — ответил он. — Я просто вижу то, что другие не видят. Это не безумие. Это... другое зрение. — А как оно называется? — Не знаю. — Джон пожал плечами. — Может, никак. Может, у него нет имени. Как у некоторых цветов. Они есть, но их никто не назвал. 1х не стали спорить. Они думали о черноте. Она росла. Каждый день. Каждый час. Каждую минуту. Уже черные колени. Черные локти. Чернота поднималась по бедрам, по предплечьям, подбиралась к груди. 1х прятали ее под одеждой. Под перчатками. Под высоким воротником накидки. Никто не видел. Никто не знал. На четвертый день — или на десятый? или на первый? 1х перестали считать — Джон нашел их в саду. Он искал их везде. В библиотеке. В тронном зале. В чайной комнате, где они иногда пили чай с Королевой. Королева пила чай. 1х сидели и смотрели, как она пьет. Разговоры были странными — о погоде, о розах, о том, что лучше: отрубить голову или посадить в темницу. Их не было. Джон вышел в сад. Розы. Красные, белые, черные. Фонтаны. Шахматные фигуры, которые замерли, когда он проходил мимо — они знали Шляпника. И боялись его. Или уважали. Или и то, и другое. Джон нашел 1х на поляне за розарием. Они стояли с мечом. Обычным. Не магическим. Учебным. С деревянной рукояткой и тупым лезвием. 1х делали выпады. Резкие. Точные. Как будто тренировались всю жизнь. Повороты. Уклонения. Удары. Меч свистел в воздухе. 1х двигались быстро, быстрее, чем Джон ожидал. Их тело слушалось их. Или не их. Или кого-то другого, кто жил внутри. Джон замер за деревом. Наблюдал и чувствовал восхищение. Он не умел скрывать свои эмоции. Или умел, но не хотел. Его глаза горели. Губы шевелились; он что-то шептал, но слов было не разобрать. 1х сделали последний выпад. Меч описал дугу. Замер в воздухе. Они опустили оружие. Повернулись к Джону. — Ты давно здесь? — спросили они. — Достаточно, — ответил Джон, выходя из-за дерева. — Ты умеешь обращаться с мечом. — Не умел, — сказал 1х. — Раньше. Теперь... получается. Само. — Это Страна Чудес, — Джон пожал плечами. — Здесь все по-другому. Даже ты. Он подошел ближе. Встал рядом. Посмотрел на меч: тупой, с царапинами на лезвии. — Можно? — спросил он. 1х протянули меч рукояткой вперед. Джон взял. Взвесил в руке. Сделал несколько движений, неуклюжих, неловких. Чуть не выронил. — Я не умею, — сказал он, возвращая меч. — Я умею чинить часы. И пить чай. И говорить странные вещи. Меч не мое. — А чье? — спросил 1х. — Твое, — ответил Джон. — Похоже. Они сели на траву. Под розовым небом. Рядом с черными розами, которые пахли почему-то корицей. Джон сел рядом. Не близко. Но и не далеко. На расстоянии, которое позволяло говорить тихо, но не касаться. — Джон, — сказал 1х. — Мм? — Я... — 1х замолчали. Маленькие крылья на голове напряглись. Прижались к черепу. Потом медленно расслабились. Опустились. — Я должен тебе кое-что показать, — сказали они. Джон не ответил. Ждал. 1х сняли перчатки. Черные пальцы. Черные ладони. Черные запястья и выше, под рукавами рубашки, чернота поднималась к локтям. — Это, — сказали они. — Это не из Страны Чудес. Я не знаю, что это. Оно растет. Каждый день. Они закатали рукава. Черные руки до локтей. Черные локти. Выше — белая кожа. И чернота, которая ползла вверх. Потом они подняли штанины шорт. Черные ноги. Черные колени. Черные бедра. Выше — под тканью — чернота подбиралась к талии. — Я не знаю, что со мной будет, — сказали 1х. Голос дрожал. Впервые за долгое время. — Я не знаю, кто я теперь. Я не знаю, что это. Я не знаю, почему. Я просто... я... Они замолчали. Сжали зубы. Маленькие крылья на голове вздрогнули. Прижались к щекам. Спрятали лицо. — Джон, — сказали они. — Мне страшно. Тишина. Розовое небо. Черные розы. Фонтан с чаем, который тихо журчал где-то вдалеке. Джон не сказал ничего. Не сказал: «Все будет хорошо». Не сказал: «Я помогу». Не сказал: «Не бойся». Он просто подвинулся ближе. Обнял 1х. Молча. Крепко. Так, чтобы они чувствовали тепло его тела. Слышали биение его сердца. Знали, что они не одни. 1х замерли на секунду. Потом — медленно, неуверенно — положили голову ему на плечо. Маленькие белые крылья расслабились. Окончательно. Опустились. Закрыли лицо, как в детстве, когда было страшно, а спрятаться можно было только в себе. Джон держал их, и не отпускал. Розовое небо темнело. Становилось фиолетовым. Потом синим. Потом черным. Звезды зажглись. Огромные. Разноцветные. Пульсирующие. А 1х сидели в объятиях безумного Шляпника и впервые за долгое время чувствовали себя в безопасности. Не полностью. Не так, чтобы доверять. Но достаточно.