It's Time To Drink Tea

Глава 37. Зеркала и осколки

Сознание возвращалось медленно, будто пробиралось сквозь несколько слоев ваты. Первое, что почувствовал 1х — боль. Не острая, нет. Острая осталась там, в ту ночь, когда осколок зеркала входил в плоть, когда крылья отделялись от тела с влажным хрустом, когда кровь заливала пол. Сейчас боль была другой. Глухой. Тянущей. Она сидела глубоко в спине, в тех местах, где раньше крепились крылья, и пульсировала в такт сердцебиению. Второе — запах. Лекарства. Йод. Чистые простыни. Кто-то сменил постель. Кто-то обработал раны. Кто-то не дал ему умереть. Третье — звук. Тиканье часов. Где-то справа, на стене. Громкое. Размеренное. Каждая секунда отдавалась в висках. 1х открыл глаза. Потолок. Знакомый. Его комната. Свет люстры приглушен. Кто-то задернул шторы, оставив только тонкую полоску дневного света по краю. Воздух тяжелый, спертый, пахнет кровью, несмотря на все попытки проветрить. Он повернул голову — медленно, потому что шея затекла, а каждое движение отдавалось эхом в спине — и увидел отца. Теламон сидел в кресле у кровати. Не в своем обычном кресле, не в кабинете, а здесь, в комнате 1х, в неудобном жестком стуле, который явно не был предназначен для долгого сидения. Он спал — или делал вид, что спит — откинувшись на спинку, сложив руки на груди. Под глазами залегли темные круги, каких 1х никогда раньше не видел. Волосы спутаны, рубашка мятая, воротник расстегнут. Он выглядел так, будто его переехала телега. А потом развернулась и переехала еще раз. И где-то глубоко внутри 1х шевельнулось что-то похожее на удовлетворение. ...Хорошо. Тебе должно быть больно. Ты заслужил... Но следом пришло другое. То, от чего захотелось закричать. Потому что этот человек, этот сломанный, убитый горем мужчина, который сейчас сидел в дешевом стуле и, вероятно, не спал уже несколько суток — это был тот же самый человек, который сказал ему, что он ошибка, обуза и наказание. ...Ты даже не сын мне... 1х закрыл глаза. Вдохнул. Выдохнул. Боль в спине пульсировала в такт дыханию. ...Не сейчас. Не думай об этом сейчас... Он попытался пошевелиться, и тут же пожалел. Резкая, обжигающая вспышка боли пронзила спину от поясницы до лопаток, и из горла вырвался сдавленный стон. Маленькие крылья на голове взметнулись — испуганно, хаотично — и тут же прижались к черепу. Теламон дернулся, как от удара током. Глаза распахнулись — мутные, красные, невыспавшиеся — и уставились на 1х с таким выражением, которое трудно было назвать иначе, чем животный ужас, смешанный с надеждой. — Ты очнулся. — Голос сорванный, хриплый. Теламон подался вперед, едва не упав со стула, и его рука дернулась к лицу 1х — проверить лоб, пульс, живой ли? — но замерла в сантиметре от щеки, не решаясь коснуться. — Ты... боги, ты жив. Ты жив. Ты столько крови потерял, я думал... Он не договорил. Голос сломался, и Теламон опустил голову, закрыв лицо руками. Плечи тряслись. Он плакал. Этот суровый, сильный мужчина, глава рода Шедлетских, сидел на дешевом стуле в комнате своего ребенка и рыдал, как ребенок. 1х смотрел на него. Без жалости. Без сочувствия. С холодным, колючим любопытством. Как смотрят на насекомое, которое зачем-то ползает по столу, хотя его давно пора выбросить в окно. Маленькие крылья на голове расслабились, перестали прижиматься к черепу. Но не расправились, просто замерли в нейтральном положении. ...Ты плачешь. Ты убит горем. Ты сидишь у моей постели и плачешь... ...А потом ты уйдешь в кабинет, выпьешь и снова скажешь, что я ошибка... ...Потому что ты слаб. Потому что ты не умеешь иначе... — Ты сказал, что я ошибка, — голос 1х прозвучал ровно. Спокойно. Даже слишком спокойно. Будто речь шла о погоде или о том, что на завтрак подадут. — Ты сказал, что я обуза. Что я наказание. Что мать ушла, потому что не могла на меня смотреть. Что ты сказал ей, что я умер. Что я даже не сын тебе. Теламон замер. Поднял голову. Лицо — мокрое, опухшее, с красными дорожками от слез — исказилось в гримасе, которую трудно было прочитать. Боль? Стыд? Раскаяние? Все сразу? Или ничего из этого? — 1х... — начал он, и голос его дрожал. — Я не... я не имел в виду... Я был пьян, я... — Ты был трезв, когда решил, что женить меня на Виктории — хорошая идея. — 1х перебил его без усилий, все так же ровно. — Ты был трезв, когда подписывал бумаги. Ты был трезв, когда выбирал мне костюм на бал. Ты был трезв, когда смотрел, как я умираю от тоски в этом доме. Ты был трезв все эти годы, папа. Только в ту ночь ты был пьян. Достаточно, чтобы сказать правду. — Это была не правда! — Теламон вскочил со стула, и стул грохнулся на пол. Его голос сорвался на крик, но в крике этом не было злости, а лишь отчаяние. — Я люблю тебя! Я всегда любил тебя! Я просто... я боялся! Я боялся, что ты уйдешь, как она! Я боялся, что ты выберешь Страну Чудес и я потеряю еще одного ребенка! Я боялся, что я плохой отец, потому что я не знал, как с тобой быть! У тебя крылья, 1х! У тебя крылья на голове! Как ты хотел, чтобы я... чтобы другие... — Чтобы другие меня приняли? — 1х усмехнулся. Криво. Горько. Усмешка вышла такой, что маленькие крылья на голове дернулись. Раздраженно и резко. — Чтобы я был нормальным. Вот чего ты хотел. Нормального ребенка. Сына без крыльев, который женится на богатой наследнице и приведет в род Шедлетских еще больше денег и статуса. А получилось что? Получилось чудовище. Урод. Птица, которая не умеет летать. — Не смей так о себе говорить! — Теламон шагнул к кровати, и его руки сжались в кулаки; не для удара, нет, просто от бессилия. — Ты не чудовище. Ты мой сын. Ты... — Ты сам меня так назвал. — Голос 1х стал тише. Спокойнее. И от этого спокойствия становилось жутко. — Ты сказал, что я даже не сын тебе. Значит, я никто. Правильно? Не сын. Не дочь. Никто. Пустое место, которое ты терпел столько лет, потому что не мог вышвырнуть на улицу. Потому что «что бы люди сказали?». Теламон открыл рот. Закрыл. Открыл снова. — Я не... я не это имел в виду... — А что ты имел в виду? — 1х приподнялся на локтях, боль в спине взвыла, но он проигнорировал ее, закусив губу так сильно, что выступила кровь. Маленькие крылья расправились широко и агрессивно, будто готовясь к удару. — Скажи мне. Объясни. Какими словами я должен заменить фразу «ты ошибка», чтобы она перестала значить «ты ошибка»? Какими словами я должен заменить «ты обуза», чтобы это стало комплиментом? Научи меня, папа. Ты же умный. Ты глава рода. Ты знаешь слова. Объясни. Теламон молчал. Стоял посреди комнаты, сжав кулаки, с катящейся по щеке слезой, и молчал. Потому что нечего было сказать. Потому что правда — та самая, пьяная, жестокая правда — уже прозвучала. И никакие «я не имел в виду» не могли ее стереть. 1х смотрел на него и чувствовал, как внутри поднимается что-то темное. Горячее. Злое. Не то, что раньше. Не обида, не боль, не желание плакать в подушку. Нет. Это было другое. Гнев. Настоящий, чистый, незамутненный гнев. Без примеси страха, без желания быть понятым. ...Просто я зол на тебя, и ты заслужил это... — Знаешь, — сказал 1х, и голос его стал мягче — настолько мягче, что это звучало почти ласково. Но Теламон, видимо, услышал в этой мягкости то, от чего побледнел еще сильнее. — Я долго думал. Пока лежал здесь. Пока не мог пошевелиться из-за боли. Пока слушал, как ты дышишь в кресле. Я думал о том, кем я должен быть. Кем я хочу быть. Сыном? Женихом? Членом общества? Птицей без крыльев? Он замолчал. Посмотрел на отца. Маленькие крылья на голове подрагивали; каждое движение выдавало напряжение, которое 1х даже не пытался скрыть. — Я решил, — продолжил он, — что я никем не должен быть. Я не должен соответствовать. Не должен угождать. Не должен быть удобным. Я просто буду. И если кому-то это не нравится — их проблемы. Твои проблемы. Виктории. Всех тех дам, которые шептались у меня за спиной. — 1х, пожалуйста... — Ты хотел нормального сына? — 1х повысил голос, и маленькие крылья взметнулись вверх: широко, угрожающе, почти как раньше, когда большие крылья расправлялись для полета. — Получи то, что получил. Я — тот, кто отрезал себе крылья осколком разбитого зеркала, потому что слова отца сделали больнее, чем стекло. Я — тот, кто чуть не умер на полу собственной комнаты, потому что ты, папа, не смог держать язык за зубами. Я — это. Если ты не можешь меня принять — убирайся. Тишина. Гулкая, тяжелая тишина, в которой слышно было только дыхание отца — прерывистое, хриплое — и тиканье часов на стене. Теламон сделал шаг назад. Потом еще один. Потом поднял упавший стул, поставил его на место и медленно, будто каждое движение давалось ему с трудом, сел. — Я не уйду, — сказал он тихо. — Я не уйду. Я... я не знаю, что сказать. Я не знаю, как исправить то, что натворил. Но я не уйду. Ты мой ребенок. Ты всегда будешь моим ребенком. Даже если ты... даже если ты меня ненавидишь. — Я тебя не ненавижу, — 1х ответил быстро, и это была правда. — Я просто... ничего к тебе не чувствую. Сейчас. Возможно, потом что-то появится. Возможно, нет. Но сейчас — ничего. Пустота. И это, наверное, хуже, чем ненависть. Теламон закрыл лицо руками. Плечи затряслись снова. 1х отвернулся к стене. Маленькие крылья на голове прижались к черепу устало, обессиленно. На груди, под рубашкой, медальон с обратными часами нагрелся; едва заметно, но достаточно, чтобы 1х почувствовал. Джон. Тепло разлилось по груди, чуть-чуть успокаивая бешеный пульс, чуть-чуть снимая напряжение. Не полностью — ничего не могло полностью успокоить 1х сейчас, — но хотя бы давая передохнуть. Несколько секунд. Чтобы не сорваться. Чтобы не закричать. Чтобы не разбить что-нибудь еще. ...Ты чувствуешь, да? Ты знаешь, что здесь происходит. И ты не лезешь. Спасибо. Хотя бы за это... 1х закрыл глаза. — Уйди, папа, — сказал он устало. — Я не хочу тебя сейчас видеть. Иди. Отдохни. На тебе лица нет. Теламон хотел что-то сказать — 1х чувствовал, как тот открывает рот, как набирает воздух в легкие — но в итоге просто встал. Шаги. Скрип половиц. Звук открывающейся двери. — Я люблю тебя, 1х, — сказал он с порога. — Я знаю, — ответил 1х, не оборачиваясь. — Этого недостаточно. Дверь закрылась. Тишина. 1х лежал на кровати, смотрел в стену и чувствовал, как из груди уходит воздух. Вся злость, весь гнев, который он выплеснул на отца — он все еще был здесь. Никуда не делся. Просто ушел вглубь, спрятался, затаился, ожидая следующего повода вырваться наружу. ...Кто я?... — спросил он себя. — ...Сын, который отрезал себе крылья? Жених, который не хочет жениться? Наследник, который не может наследовать, потому что сломан?... ...Никто... ...Я — никто... ...И это прекрасно... ...Потому что никто ничего никому не должен. Никто не обязан быть хорошим. Никто не обязан прощать. Никто не обязан быть удобным... 1х закрыл глаза и провалился в сон; не в тот, где синяя трава и безумный Шляпник, а в темный, беспокойный, полный обрывков фраз и кусочков зеркал. Маленькие крылья на голове вздрагивали во сне, и медальон на груди пульсировал теплом — слабым, но устойчивым, как маяк в тумане.

Глава 38. Привычка защищаться

Следующие несколько дней прошли в тумане. Раны заживали медленно — слишком медленно, как казалось 1х. Каждое движение отдавалось болью в спине, и хотя лекари — те, кого вызвал Теламон, заплатив, наверное, целое состояние за их молчание — говорили, что шрамы затянутся и это чудо, что 1х вообще выжил, после того как отрезал два крупных крыла осколком зеркала. 1х было плевать. Шрамы не волновали. Боль — тоже. Все, что волновало — это не сломаться. Не показать слабость. Не позволить никому увидеть, как на самом деле страшно. Потому что страшно было. Не за жизнь, нет. 1х уже переступил эту грань, когда осколок вошел в плоть. Он готов был умереть. Он почти хотел умереть. Но не умер. И теперь, когда смерть отступила, осталась только пустота. И в этой пустоте, как сорняки после дождя, прорастала злость. Злость на отца. На Викторию. На всех этих людей, которые смотрели на него как на диковинного зверя. На себя, в конце концов, за то, что позволил этому зайти так далеко. На Джона за то, что тот спас его, когда 1х уже был готов отпустить. Особенно на Джона. ...Зачем ты пришел? Зачем остановил? Я был готов. Я был почти свободен... Но каждый раз, когда эта мысль всплывала, медальон на груди нагревался, словно Джон чувствовал ее и отвечал. Не словами. Не действиями. Просто теплом. И это бесило еще больше. — Вы не можете отказаться от визита, — сказал Теламон на третий день, когда 1х уже мог сидеть, опираясь на подушки. — Виктория хочет вас видеть. Она... она волнуется. Она приедет через час. 1х смотрел в окно. Спина ныла, маленькие крылья на голове были прижаты к черепу жестко, почти болезненно, как будто он пытался заставить их исчезнуть. Не получалось. — Она волнуется, — повторил 1х ровно. — Или ее мать волнуется, что свадьба сорвется? — 1х... — Я сказал правду. Я не хочу на ней жениться. Я никогда не хотел. Ты меня заставил. Ты сказал, что это мой долг. Что я должен. Что род важнее желаний. — 1х повернул голову, и его взгляд — холодный, пустой, с красными глазами, в которых не было ни капли тепла — заставил Теламона сжать подлокотники кресла. — А теперь я говорю: нет. Я не женюсь на ней. Хочешь вышвырнуть меня из рода — вышвыривай. Хочешь лишить наследства — лишай. Мне плевать. — Я не буду тебя вышвыривать. — Теламон говорил тихо, почти умоляюще. — Я просто... Виктория приедет. Хотя бы поговори с ней. Не для меня. Для... для приличий. Чтобы люди не... — Чтобы люди не шептались? — 1х усмехнулся; криво, зло, и маленькие крылья дернулись, расправляясь на долю секунды, прежде чем снова прижаться к голове. — Они уже шепчутся. Они всегда шептались. Сын Шедлетских — урод. Сын Шедлетских — с крыльями. Сын Шедлетских — не человек. А теперь еще и без крыльев. Что нового они скажут? Что я псих? Я и так псих. Что я калека? Я калека. Я сам себя таким сделал. Пусть шепчутся. Теламон открыл рот. Закрыл. Встал. Вышел. Через час приехала Виктория. Она вошла в комнату так, будто входила на сцену: с высоко поднятой головой, с идеальной укладкой, в платье, которое стоило больше, чем годовое содержание прислуги. Ее голубые глаза — такие же пустые, как всегда — скользнули по комнате, по зашторенным окнам, по лекарствам на тумбочке, по бледному лицу 1х. — Ты выглядишь ужасно, — сказала она вместо приветствия. — Спасибо, — ответил 1х, даже не пытаясь скрыть сарказм. — Ты выглядишь так же, как всегда. Виктория не поняла, или сделала вид, что не поняла. Она села на стул, который Теламон предусмотрительно поставил у кровати, и сложила руки на коленях — чинно, благородно, как учила мать. — Я хотела сказать... — Она замолчала, подбирая слова. — Я хотела сказать, что все будет хорошо. Крылья не главное. Ты все еще... ты все еще жених. Я приму тебя таким, какой ты есть. — Примешь? — 1х переспросил, и в голосе появилась та самая мягкая, почти ласковая интонация, от которой Теламон накануне побледнел. Виктория пока не понимала. — Ты примешь меня? Скажи, Виктория. Что именно ты примешь? Шрамы? Отсутствие крыльев? То, что я отрезал их сам, потому что не мог больше жить в этом кошмаре? Виктория моргнула. Красивые ресницы взметнулись вверх и опустились. — Я... я не это имела в виду... — А что ты имела в виду? — 1х подался вперед, игнорируя боль в спине. Маленькие крылья на голове расправились широко, угрожающе, и Виктория, кажется, только сейчас заметила их. Ее взгляд дернулся к крыльям, потом обратно к лицу 1х, потом снова к крыльям. — Ты бы приняла меня с крыльями? Нет. Ты просила, чтобы наши дети были нормальными. Ты боялась, что я оставлю перья на твоем свадебном платье. Ты никогда не принимала меня. Не надо притворяться сейчас. — Я... — Ты видела во мне экспонат. — 1х говорил ровно, спокойно, но каждое слово резало, как тот самый осколок зеркала. — Диковинного зверя. Птицу в клетке. Тебе было интересно, не линяю ли я. Тебе было интересно, будут ли дети с крыльями или без. Тебе не было интересно, кто я. Что я чувствую. Чего я хочу. — Но я... — Ты хотела статус. Ты хотела деньги. Ты хотела быть женой наследника Шедлетских. — 1х усмехнулся, и усмешка вышла такой горькой, что маленькие крылья вздрогнули. — А теперь наследник Шедлетских — калека без крыльев, который чуть не умер, потому что порезал себя осколком зеркала. Все еще хочешь быть моей женой? Все еще хочешь моих «нормальных» детей? Виктория побледнела. Ее губы задрожали, то ли от обиды, то ли от злости, то ли от страха. — Ты... ты не имеешь права так со мной разговаривать! — Голос ее сорвался на писк. — Я твоя невеста! Я... — Была, — перебил 1х. — Была моей невестой. Пока я не понял, что лучше умереть, чем провести с тобой остаток жизни. Она вскочила. Стул грохнулся на пол. Глаза наполнились слезами; настоящими или наигранными, 1х не собирался разбираться. — Ты чудовище! — выкрикнула Виктория. — Ты ненормальный! Ты... — Я знаю, — кивнул 1х. — Я чудовище. Я ненормальный. Я сам себе отрезал крылья. Спасибо, что напомнила. А теперь уходи. Виктория выбежала из комнаты, громко хлопнув дверью. 1х остался один. Маленькие крылья на голове все еще были расправлены — широко, напряженно, как будто готовясь к удару. Но удара не последовало. Только тишина. Только тиканье часов. Только боль в спине, которая пульсировала в такт сердцебиению. ...Хорошо... — подумал 1х. — ...Хорошо. Пусть бежит. Пусть плачет. Пусть жалуется мамочке... ...Мне плевать... Через час пришло письмо от миссис Вудворт. Теламон принес его сам, держа в руках, как держат дохлую крысу — двумя пальцами, на расстоянии, с выражением глубокого отвращения на лице. — Она требует объяснений, — сказал он тихо. — Она говорит, что ты оскорбил ее дочь. Что ты... что ты псих. Что она не позволит своей крови связываться с... — С чудовищем? — подсказал 1х. — С ненормальным? С уродом, который сам себе отрезал крылья? Теламон сжал письмо. Бумага захрустела. — Ты мог бы быть помягче, — сказал он. — Хотя бы ради... — Ради чего? — 1х повернул голову, и его взгляд — холодный, красный, пустой — заставил Теламона замолчать. — Ради приличий? Ради репутации? Ради того, чтобы люди не шептались? Я устал, папа. Я устал быть мягким. Я устал сглаживать углы. Я устал улыбаться, когда хочется кричать. Я больше не буду. — Но... — Я сказал правду. — 1х повысил голос, и маленькие крылья на голове взметнулись, широко и агрессивно, почти касаясь волос. — Если правда кому-то не нравится — это их проблемы. Не мои. Я не буду больше врать, чтобы кому-то было удобно. Я не буду больше притворяться, что меня все устраивает. Я не буду больше быть удобным. Теламон смотрел на него. Долго. Пристально. С выражением, в котором смешались боль, страх и что-то еще. Что-то, похожее на уважение. — Ты очень изменился, — сказал он наконец. — Я не изменился, — ответил 1х, отворачиваясь к окну. — Я просто перестал прятаться. Вечером того же дня, когда Теламон ушел в кабинет, — пить? спать? думать? 1х было все равно — а прислуга перестала заглядывать в комнату каждые пять минут, 1х почувствовал знакомое тепло на груди. Медальон нагрелся сильнее, чем обычно. Пульсировал. Звал. ...Джон... 1х закрыл глаза. ...Не сейчас. Я не хочу. Я злюсь. Я раздражен. Я скажу что-нибудь резкое, и ты будешь сидеть с этим своим терпеливым лицом, и это бесит еще больше... Но медальон не остывал. Он грел — настойчиво, мягко, без требований. «Я здесь». — Черт с тобой, — прошептал 1х, проваливаясь в сон.

Глава 39. Недоверие — это не страх

Он открыл глаза. Небо. Не то, к которому он привык — серое, промозглое, которое непривычно видеть летом. Другое. Темно-фиолетовое, почти черное, с огромными звездами, которые пульсировали разными цветами — красным, синим, зеленым, золотым. Ни одного знакомого созвездия. Трава под спиной была мягкой. Не синей. Джон, кажется, понял, что 1х бесит эта постоянная синева, и выбрал другое место. Трава была темно-зеленой, почти черной в свете звезд, и пахла чем-то сладким, приторным, как перезревшие фрукты. 1х лежал на покрывале — расстеленном, мягком, с какими-то восточными узорами — и смотрел в небо. Спина не болела. Здесь, во сне, боль отступала. Оставалась только память о ней: тяжелая, липкая, как патока. — Ты долго не приходил, — сказал Джон откуда-то справа. 1х повернул голову. Шляпник сидел на покрывале, скрестив ноги, и перебирал какие-то цветы: странные, с лепестками, которые меняли цвет в зависимости от того, под каким углом на них падал свет. Его шляпа-цилиндр лежала рядом, желтые волосы были распущены и падали на плечи. В темноте звезды светили едва заметно, но достаточно, чтобы 1х видел лицо того, с кем имеет дело. — Я не хотел приходить, — ответил 1х честно. — Я злюсь. — Я знаю. — Джон не спросил, на кого. Не спросил, почему. Просто кивнул, принимая это как факт. — Ты имеешь право. — Не говори мне, что я имею право. — 1х сел, игнорируя отсутствие боли, движение вышло резким, злым. — Не будь... понимающим. Я ненавижу, когда ты понимающий. — А каким мне быть? — Джон поднял голову, и в темноте его глаза — карие, почти золотые — блеснули. — Злым? Равнодушным? Я не умею. — Научись. — Не хочу. 1х фыркнул. Отвернулся. Сжал кулаки. ...Идиот. Безумный идиот, который не умеет злиться, когда нужно злиться. Который не умеет отстать, когда его просят... Маленькие крылья на голове дернулись — раздраженно, резко. — Твои крылья подрагивают, — заметил Джон. — Ты злишься. — Я всегда злюсь, — огрызнулся 1х. — Это мое нормальное состояние. — Раньше ты злился реже. — Раньше я притворялся. Джон замолчал. Потом подвинулся ближе; не прикасаясь, просто сел в полуметре, чтобы 1х мог видеть его в поле зрения, но не чувствовал давления. — Расскажешь? — спросил он. — Нет. — Хорошо. Тишина. 1х смотрел на звезды. Джон перебирал цветы. Где-то далеко, на границе слышимости, кто-то играл на скрипке — мелодия была странной, рваной, с резкими переходами, но в ней было что-то... завораживающее. — Ты не спросишь? — сказал наконец 1х. — Ты сказал нет. — И ты просто... принял? — Я всегда принимаю то, что ты говоришь. — Джон отложил цветы и повернулся к 1х. В темноте его лицо казалось вырезанным из слоновой кости — бледное, с острыми скулами, с глазами, в которых горел тот самый безумный огонь. — Ты сказал нет — значит, нет. Ты не хочешь рассказывать — не рассказывай. Я не буду давить. Я подожду. — Ты всегда ждешь, — 1х услышал, как в голосе проскальзывает раздражение. — Это бесит. — Я знаю. — Джон улыбнулся — той самой своей безумной улыбкой, от которой 1х хотелось то ли рассмеяться, то ли ударить его. — Но я не умею по-другому. — Научись. — Не хочу. — Ты уже говорил. — Значит, повторюсь. — Джон откинулся на спину, уставившись в небо. — Я не хочу быть другим. Я хочу быть собой. Даже если это бесит. 1х молчал. Смотрел на профиль Джона — острый нос, выступающий подбородок, линия челюсти, которую можно было бы назвать красивой, если бы не эта вечная безумная искра в глазах. ...Почему ты не злишься? Почему ты не кричишь на меня? Почему ты не требуешь, не настаиваешь, не давишь?... ...Я бы знал, как на это реагировать... ...А на твое терпение я не знаю. Я не умею... — Я не доверяю тебе, — сказал 1х в пустоту. — Я знаю, — ответил Джон, не поворачивая головы. — Ты не злишься? — Нет. — Почему? — Потому что доверие не дается просто так. Его нужно заслужить. Я же уже говорил. — Джон повернул голову, и их взгляды встретились. — Я еще не заслужил. Может, заслужу когда-нибудь. Может, нет. Но это не повод злиться. — Ты странный. — Я Шляпник. — Джон улыбнулся. — Мы все странные. Безумные. С приветом. Ты же знаешь. 1х хмыкнул. Лег на спину, уставился в небо. Маленькие крылья на голове расслабились, но не полностью, все еще напряженные, готовые к конфликту, но хотя бы перестали прижиматься к черепу. — Ты боишься меня? — спросил Джон. — Нет. — 1х ответил быстро, почти агрессивно. — Я не боюсь. Я просто... не доверяю. Это разные вещи. — Какие? — Страх — это когда ты думаешь, что тебе причинят боль. Недоверие — когда ты не знаешь, причинят боль или нет, и не хочешь проверять. — А если я скажу, что не причиню? — Ты можешь врать. — Могу, — согласился Джон. — Но я не вру. — Откуда мне знать? — Ниоткуда. — Джон пожал плечами. — Ты не можешь знать наверняка. Никогда. Ни с кем. Ты можешь только верить. Или не верить. — Я не верю. — Я знаю. Тишина. Звезды мерцали. Где-то вдалеке скрипка играла свою странную мелодию. Трава шелестела, хотя ветра не было. — Почему ты не уходишь? — спросил 1х. — Я злой. Я колючий. Я говорю тебе, что не доверяю. Почему ты не уходишь? — Потому что ты нужен мне, — просто ответил Джон. — Для чего? — Для... — Джон замолчал, подбирая слова. — Ты знаешь, как собирают часы? — Нет. — Это сложно. Тысячи деталей. Маленьких, хрупких. Если одна выпадет — часы не будут работать. Если сломается — часы остановятся. Я собираю часы всю жизнь. И всегда чего-то не хватало. Какой-то детали. Самой важной. — Он повернул голову, и в темноте его глаза блеснули. — А потом пришел ты. И я понял, что искал. — Я не деталь для твоих часов, — голос 1х стал жестче. — Я знаю. — Джон не отвел взгляда. — Ты не деталь. Ты... другие часы. Которые идут рядом с моими. В одном ритме. Или нет. Я не знаю. Но я хочу это выяснить. — Звучит как бред. — Я Шляпник. — Джон улыбнулся своей безумной улыбкой. — Я говорю бред. Это нормально. 1х фыркнул. Отвернулся. Но маленькие крылья на голове расслабились еще немного. — Ты знаешь, — сказал Джон через какое-то время, — здесь есть созвездие Безумного Шляпника. Хочешь, покажу? — Оно выглядит как чайник? — спросил 1х с едва заметной насмешкой. — Как ты догадался? — Ты предсказуем. — Я? Предсказуем? — Джон прижал руку к груди с притворной обидой. — Я, который пьет чай из чашек с отломанными ручками? Я, который носит шляпу даже в постели? Я, который... — Ты носишь шляпу даже в постели? — 1х приподнял бровь. — Иногда. — Ты ненормальный. — Я же сказал. Джон показал рукой на небо. — Вон там. Видишь три яркие звезды? Они образуют носик. А вон те четыре — крышку. А внизу — ручку, которую я отломал в прошлом году, потому что она мешала. — Ты отломал ручку у созвездия? — Я отломал ручку у чайника. А созвездие просто... отражает реальность. — Джон повернулся к 1х, и в его глазах горел тот самый безумный огонь. — В Стране Чудес все связано. Каждое действие отзывается в небе. Каждая мысль — в траве. Каждая улыбка — в ветре. Ты просто не умеешь это видеть. — А ты умеешь? — Я умею. — Джон кивнул. — Потому что я безумный. Безумные видят то, что обычные не замечают. — Я не обычный. — Я знаю. — Джон снова улыбнулся, но на этот раз улыбка была мягче. Теплее. Почти нежной. — Поэтому ты здесь. Поэтому я жду. 1х молчал. Смотрел на звезды. На созвездие, которое действительно выглядело как чайник, если сильно прищуриться и принять желаемое за действительное. ...Он говорит бред. Он всегда говорит бред. Но в этом бреду есть... что-то. Что-то, что заставляет слушать. Что-то, что заставляет оставаться... ...Это бесит... — Покажи еще, — сказал он, и в голосе не было привычной колкости. Только усталость. И любопытство. Спрятанное глубоко, но все еще живое. Джон кивнул. Указал на другую часть неба. — Это созвездие Чеширского Кота. Оно улыбается. Видишь? Вон те звезды образуют улыбку. А остальное появляется только когда кот хочет, чтобы его видели. — Удобно. — Коты всегда удобны. Для себя. — Ты говоришь о коте или о себе? — О всех сразу. — Джон пожал плечами. — В Стране Чудес нет ничего, что существовало бы само по себе. Все связано. Все переплетено. Даже ты. — Я не из Страны Чудес. — Ты наполовину из Страны Чудес. — Джон повернулся к нему, и его взгляд стал серьезным. — Твоя мать была отсюда. Твои крылья — отсюда. Твои сны — отсюда. Ты можешь отрицать, сколько хочешь, но часть тебя уже здесь. И она становится сильнее. 1х замер. Маленькие крылья на голове дернулись; не раздраженно, а тревожно. Настороженно. — Что ты хочешь сказать? — Я хочу сказать, что скоро тебе придется выбирать. — Джон говорил тихо, почти шепотом. — Твой мир или наш. Здесь или там. Человек или... не совсем человек. — Я уже выбрал. — Голос 1х стал жестче. — Я остаюсь там. В своем мире. У меня есть... обязательства. Свадьба. Долг. — Ты сам сказал, что не хочешь жениться. — Это не важно. — Это важно. — Джон подался вперед, и его лицо оказалось совсем близко. В темноте его глаза горели: золотые, безумные, пронзительные. — Ты не можешь выбирать из долга. Ты не можешь жить чужой жизнью. Ты уже попытался и чуть не умер. Ты хочешь попробовать еще раз? — Не твое дело. — Мое. — Джон не отводил взгляда. — Потому что я не хочу, чтобы ты умирал. Потому что ты нужен мне. Потому что без тебя... — он замолчал, сглотнул, — без тебя мои часы остановятся. Тишина. Тяжелая. Гулкая. 1х смотрел в глаза Джона: золотые, безумные, но такие... честные. В них не было лжи. Не было скрытых мотивов. Только странная, пугающая, совершенно неуместная правда. — Ты ненормальный, — повторил 1х, но в голосе не было прежней агрессии. Только усталость. И что-то, от чего 1х отказывался. Нежность? — Я знаю, — ответил Джон, отодвигаясь. — Но это не делает меня неправым. — Это делает тебя безумцем. — Возможно. — Джон снова откинулся на спину, уставившись в небо. — Но безумцы иногда видят яснее всех. 1х молчал. Смотрел на звезды. На созвездие Безумного Шляпника. На улыбку Чеширского Кота, которая мерцала в темноте. ...Выбирать. Скоро придется выбирать... ...Но я не хочу выбирать. Я хочу, чтобы все само решилось. Чтобы кто-то пришел и сказал: вот так надо, делай это... ...Но никто не придет. Потому что это моя жизнь. И только я могу ее прожить... — Я не доверяю тебе, — сказал 1х. — Я знаю. Ты сказал это раз двадцать уже, если не больше, 1х. — Но... — 1х замолчал. Сглотнул. — Но я не говорю, что ты врешь. — Этого достаточно, — тихо ответил Джон. Они лежали на покрывале, смотрели на звезды, и тишина между ними была не неловкой, а почти уютной. Почти. Маленькие крылья на голове 1х расслабились окончательно, прижались к волосам, закрывая уши, как будто пытаясь защититься от лишних звуков. Джон смотрел на них. На белые перья, которые слегка подрагивали в такт дыханию. На шрамы на спине, которые не были видны под одеждой, но которые он помнил на ощупь: неровные, воспаленные, пугающие. ...Связь становится сильнее... — подумал он. — ...Он засыпает во сне. Это не нормально. Это значит, что его сущность тянется туда, откуда пришла мать... ...Скоро придется выбирать. И я не знаю, какой выбор будет правильным... 1х уже спал настоящим сном, без сновидений, без синей травы, без безумных Шляпников. Дышал ровно, спокойно, и маленькие крылья на голове закрывали лицо, как в детстве. Джон смотрел на него. Долго. Пристально. Потом тихо сказал, не надеясь, что 1х услышит: — Я буду ждать. Сколько понадобится. Звезды мерцали. Скрипка играла свою странную мелодию. А где-то далеко Чеширский Кот улыбался, наблюдая за ними из темноты.

Глава 40. Звезды и тишина

1х проснулся в Стране Чудес с ощущением, что спал здесь вечность. Небо было тем же: фиолетовым, почти черным, с огромными разноцветными звездами. Покрывало под спиной мягким, пахнущим чем-то сладким и чуть горьковатым одновременно. Джон сидел рядом, скрестив ноги, и что-то делал с маленькими металлическими деталями, разложенными на куске темной ткани. — Ты спишь во сне, — сказал Джон, не поднимая головы. — Это ненормально. — Я в курсе, — ответил 1х, садясь. Спина не болела — он уже привык к этому здесь, но каждый раз испытывал странное облегчение. — Сколько я проспал? — В вашем мире — около часа. Здесь не знаю. Время течет по-другому. Иногда быстрее, иногда медленнее. Зависит от того, пьем мы чай или нет. — Чай замедляет время? — Чай останавливает время. — Джон поднял голову, и в его глазах блеснула знакомая безумная искра. — На пять минут. Ровно на пять. Потом время идет заново, но уже по новому кругу. Поэтому я всегда пью чай в шесть вечера. Чтобы день не кончался слишком быстро. 1х хмыкнул. Не то чтобы он поверил, но и спорить не хотелось. Безумный Шляпник имел право на свои безумные теории. — Что это? — 1х кивнул на детали. — Механизм. От старых часов. — Джон поднес одну деталь к свету. Это была маленькая шестеренка с зубчиками, которые блестели, как будто их только что отполировали. — Я собираю часы. Не новые, старые. Те, которые сломались и которые никто не хочет чинить. В них есть что-то... живое. — Часы не могут быть живыми. — Могут. — Джон вставил шестеренку в какой-то паз и провернул. Раздался щелчок, тихий, но отчетливый. — Если часы идут сто лет, они запоминают каждую секунду. Каждый тик. Каждый момент, когда на них смотрели. А потом, когда они ломаются, эти секунды остаются внутри. Их нужно просто... выпустить. — Ты говоришь как сумасшедший. — Я и есть сумасшедший. — Джон улыбнулся. — Но это не значит, что я вру. Он продолжал возиться с деталями, и 1х смотрел на его руки — длинные пальцы, аккуратные движения, полная сосредоточенность. Шляпник, который собирает сломанные часы. В этом было что-то... правильное. Как будто он действительно давал им вторую жизнь. — Покажи созвездия, — сказал 1х, отворачиваясь к небу. — Те, которые ты не показал. — А ты запомнил те, что я показал? — Чайник и улыбку. Что там еще? Джон отложил детали. Лег на спину рядом с 1х, не слишком близко, но и не далеко. На расстоянии вытянутой руки, которая не тянулась. — Вон там, — он указал на скопление тусклых звезд на востоке, — созвездие Упавшего Кролика. Он вечно куда-то спешит, поэтому звезды смазанные. Как будто бежит так быстро, что не может остановиться. — Выглядит как клякса. — Кролик не виноват, что у него нет времени на позирование. — Джон перевел руку. — А вон там — созвездие Спящей Черепахи. Оно самое большое. Видишь панцирь? 1х прищурился. Созвездие действительно напоминало панцирь, если очень сильно захотеть. Или если быть безумным. — А где голова? — Черепаха спит. Когда проснется — голова появится. Но она спит уже... — Джон задумался, пошевелил губами, считая что-то в уме, — четыреста тридцать два года, семь месяцев, три дня и... — он посмотрел на небо, будто там были часы, — двенадцать минут. Так что в ближайшее время головы не жди. — Откуда ты знаешь? — Я собирал часы, которые отсчитывали время ее сна. Они сломались через триста лет. Я их починил. Теперь они снова идут. 1х посмотрел на Джона. Тот говорил совершенно серьезно, без тени улыбки. Но в глазах плясал тот самый огонь. — Ты когда-нибудь говоришь правду? — спросил 1х. — Всегда. — Джон повернул голову, и их взгляды встретились. — Правда — это то, во что я верю в данный момент. А верю я во многое. Иногда в противоречащее друг другу. Но это не делает мою веру менее искренней. — Звучит как оправдание для лжеца. — Лжец говорит то, во что не верит. Я говорю то, во что верю. Разница есть. — Джон снова уставился в небо. — Просто моя вера меняется чаще, чем у других. 1х замолчал. Смотрел на звезды. На созвездие Спящей Черепахи, которая спала уже четыреста тридцать два года. На созвездие Упавшего Кролика, который вечно куда-то спешил. На созвездие Безумного Шляпника, которое выглядело как чайник. — Здесь хорошо, — сказал он, и в голосе не было привычной колкости. Только усталость. — Здесь всегда хорошо, — ответил Джон тихо. — Когда ты здесь. 1х не ответил. Но и не спорил. Маленькие крылья на голове расслабились. Не полностью — они никогда не расслаблялись полностью, когда Джон был рядом, — но достаточно, чтобы перестать прижиматься к черепу. — В моем мире август, — сказал 1х в пустоту. — Свадьба должна была быть в августе. Через несколько дней. — Должна была? — Я не знаю, состоится ли она. Я сказал Виктории, что не женюсь. Сказал отцу. Но они все еще надеются. Или делают вид. — А ты? — Я не хочу. — 1х замолчал. Потом добавил, почти неслышно: — Но я не знаю, как отменить то, что уже запущено. Это как часы. Когда они пошли, то их не остановишь, не сломав. — Можно перевести стрелки назад, — сказал Джон. — В часах нельзя перевести стрелки назад. Они сломаются. — Мои часы можно. Я их так сделал. 1х повернул голову. Джон смотрел в небо, и его профиль — острый нос, выступающий подбородок, спутанные желтые волосы — казался вырезанным из темноты. — Ты можешь перевести время назад? — спросил 1х. — Не время. Часы. — Джон повернулся к нему. — Время идет само. Часы только показывают. Но если перевести стрелки назад, часы будут показывать прошлое. А время... время останется там, где было. Оно не ждет. Оно никогда не ждет. — Тогда зачем переводить стрелки? — Чтобы не забыть, — просто ответил Джон. — Чтобы помнить, каким было время до того, как оно стало другим. Тишина. Звезды мерцали. Где-то далеко скрипка играла свою странную мелодию — рваную, резкую, но в ней была какая-то своя логика, которую 1х не мог уловить. — Ты странный, — сказал 1х. — Я Шляпник. — Это не оправдание. — А я и не оправдываюсь. — Джон сел, потянулся к деталям, рассыпанным на ткани. — Я просто существую. Так, как умею. Если это странно, значит, странно. Мне не стыдно. Он снова принялся собирать механизм, и 1х смотрел на его руки. Длинные пальцы двигались быстро, уверенно, как будто делали это тысячи раз. Шестеренки вставали на свои места, щелкали, поворачивались. Что-то внутри механизма начинало тикать, едва слышно, но ровно. — Ты умеешь чинить часы, — сказал 1х. Это был не вопрос. — Да. — Джон не поднял головы. — Этому меня научил отец. Он был часовщиком. Не Шляпником. Часовщиком. А потом он сошел с ума и стал Шляпником. А потом я стал Шляпником. Но часы я помню. Руки помнят. — Твой отец тоже был безумным? — Мы все безумны. — Джон поднял голову, и в его глазах блеснула та самая искра. — Вопрос только в степени. Некоторые безумны настолько, что это незаметно. Они ходят на работу, женятся, заводят детей, платят налоги. И никто не знает, что внутри у них — сломанные часы, которые тикают неправильно. — А у тебя? — У меня часы вообще не тикают. — Джон улыбнулся. — Они поют. Иногда вальс. Иногда похоронный марш. Зависит от погоды. 1х хмыкнул. Они снова замолчали. Джон собирал механизм. 1х смотрел на звезды. Тишина была привычной — не давящей, не неловкой. Просто тишиной. — Ты заснешь скоро, — сказал Джон. — Я чувствую. — Откуда? — Твои крылья расслабляются. Когда ты в сознании, то они всегда немного напряжены. Даже когда ты спокоен. А когда засыпаешь, то они становятся мягкими. Как сейчас. 1х машинально поднял руку к голове, коснулся маленьких крыльев. Они и правда были мягкими: перья не топорщились, не дрожали. Просто лежали на волосах, прикрывая уши. — Ты слишком много за мной наблюдаешь, — сказал 1х. — Я слежу за тем, что мне дорого. Это не преступление. Иногда это единственный способ удержать. 1х не ответил. Он лег на спину, закрыл глаза. Маленькие крылья прижались к щекам — старая привычка, которая осталась с детства. Когда он был маленьким, он прятал лицо в крыльях, когда боялся. Сейчас он не боялся. Просто... привык. — Джон, — сказал он, не открывая глаз. — Мм? — Ты не надоедаешь. Это странно. Ты должен надоедать. Но ты не надоедаешь. — Это комплимент? — Это наблюдение. — Я принимаю. — Джон замолчал. Потом добавил тихо: — Спи, 1х. Я посторожу. 1х хотел сказать, что не нуждается в охране. Что он не ребенок. Что он справится сам. Но не сказал. Потому что впервые за долгое время он чувствовал себя... в безопасности. Не полностью. Не так, чтобы доверять. Но достаточно, чтобы закрыть глаза и не ждать удара. Он заснул настоящим сном, без сновидений, без синей травы, потому что он уже находился во сне, где бывает синяя трава. И маленькие крылья на голове расслабились окончательно, прикрывая лицо, как белые веера. Джон смотрел на него. На расслабленное лицо. На белые волосы, разметавшиеся по покрывалу. На маленькие крылышки, которые тихо подрагивали во сне. Он не спал. Он собирал сломанные часы и думал о том, что время уходит. Скоро придется выбирать. И он не знал, какой выбор будет правильным.

Глава 41. Чеширская улыбка

В следующий раз, когда 1х пришел в Страну Чудес, поляна изменилась. Джона не было видно, только расстеленное покрывало, остывший чайник и две чашки. Одна — с отломанной ручкой. Вторая — целая, но с трещиной, из которой понемногу сочилась темная жидкость. — Твой Шляпник отошел за сахаром, — сказал голос откуда-то сверху. — Или за сливками. Или за новой шляпой. С ним никогда не угадаешь. 1х поднял голову. На ветке старого дерева, которого раньше не росло на поляне, сидел кот. Большой, полосатый, с улыбкой, которая появилась раньше, чем остальная морда. Уши торчали в разные стороны, хвост лениво свисал вниз, покачиваясь в такт невидимому ветру. Чеширский Кот. — Ты, — сказал 1х. — Я, — подтвердил Кот. — Собственной персоной. Или лапой. Или улыбкой. Выбирай, что тебе удобнее. — Ничего не удобно. — Обидно. — Кот моргнул, медленно, по-кошачьи. — А я так старался. Дерево вырастил. Ветку выбрал самую удобную. Даже шерсть прилизал. А ты даже не похвалил. — Ты пришел поговорить? — 1х сел на покрывало, скрестив ноги. Маленькие крылья на голове напряглись, не расправились, но и не прижались. Готовность к конфликту. — Я пришел посмотреть. — Кот свесил голову вниз, и теперь его морда висела перед лицом 1х вверх ногами. Улыбка стала еще шире. — Твой Шляпник говорит, что ты особенная. Я хотел проверить. — Я не особенный. — Вот и я так думаю. — Кот перевернулся в воздухе и приземлился на покрывало рядом с 1х: мягко, беззвучно, как и подобает кошке. — Обычный человеческий детеныш с крыльями. Которых, кстати, уже нет. Жалко. Хорошие были крылья. Белые. Я такие люблю, на них перья мягкие, можно поспать. — Я не подушка. — А я и не предлагал. — Кот зевнул, показав острые зубы. — Знаешь, почему кошки падают на лапы? Потому что им плевать, куда падать. Они просто падают и в последний момент решают, как приземлиться. — И что это значит? — Ничего. Просто факт. — Кот начал вылизывать лапу. — Я люблю факты. Они такие... фактические. Не то что люди. Люди все время что-то додумывают. 1х молчал. Смотрел на кота. Тот вылизывал лапу с таким видом, будто разговор был ему совершенно неинтересен, но он из вежливости поддерживал беседу. — Ты пришел, чтобы сказать, что я должен выбрать? — спросил 1х. — Как в прошлый раз? — Ах, ты помнишь? — Кот оторвался от лапы и уставился на 1х большими желтыми глазами. — А я думал, ты забыл. Люди обычно забывают то, что им не нравится. Вытирают из памяти, как крошки со стола. — Я не вытираю. — Значит, ты не человек. — Кот улыбнулся. — Или человек, но сломанный. Как те часы, которые твой Шляпник чинит. Только он часы чинит, а тебя кто чинить будет? — Меня не нужно чинить. — Конечно, не нужно. — Кот снова начал вылизывать лапу. — Ты идеален. Идеально сломан. Как чашка с трещиной, из которой все равно можно пить, если не боишься порезаться. 1х взял чашку с трещиной — ту, из которой сочилась жидкость. Внутри что-то плескалось. Чай? Вино? Кровь? В темноте было не разобрать. — Ты всегда говоришь загадками? — спросил 1х. — Не всегда. Иногда я молчу. — Кот замолчал. На три секунды. Потом продолжил: — Но молчание — тоже загадка. Просто без слов. Ее сложнее разгадать. — Я не собираюсь разгадывать твои загадки. — А я и не прошу. — Кот перевернулся на спину и начал ловить лапами звезды. — Ты можешь просто слушать. Или не слушать. Мне все равно. Я здесь не для тебя. — А для кого? — Для себя, конечно. — Кот поймал звезду — или сделал вид, что поймал — и сунул ее в рот. Звезда хрустнула, как леденец. — Мне интересно. Ты пахнешь как Алиса. Но говоришь как Колпачник. И крылья у тебя белые, но ты их отрезал. Ты — загадка. А я люблю загадки. Особенно те, которые можно разгрызть. — Я не загадка. — Конечно, нет. — Кот сел, отряхнулся. — Ты просто детеныш, который боится выбрать дорогу. Их много. Они все сидят на перекрестках и ждут, пока кто-то придет и скажет, куда идти. Но никто не приходит. Знаешь почему? — Почему? — Потому что на перекрестках никто не живет. Там только ветер. И кошки. — Кот улыбнулся. — Мы любим перекрестки. Там всегда можно уйти в любую сторону, если надоест сидеть на месте. 1х сжал чашку сильнее. Трещина стала шире. Жидкость потекла быстрее. — Ты говоришь слишком много, — сказал 1х. — А ты слушаешь. — Кот наклонил голову. — Если бы не слушал, то я бы уже исчез. Но ты слушаешь. Значит, тебе интересно. — Мне не интересно. — Тогда зачем ты здесь? 1х не ответил. Кот рассмеялся, тихо, мурлыкающе, как будто внутри него завелся маленький моторчик. — Твой Шляпник говорит, что ты не доверяешь ему. — Кот снова начал вылизывать лапу. — А мне ты доверяешь? — Нет. — Правильно. — Кот кивнул. — Котам нельзя доверять. Мы слишком умные. И слишком ленивые, чтобы быть честными. Но иногда лень заставляет нас говорить правду. Потому что врать — это трудозатратно. — Ты сейчас врешь? — Я никогда не вру. Я просто говорю не всё. Это разные вещи. Как чай и кофе. И то, и другое — напитки. Но вкус разный. — Ты говоришь как Шляпник. — Мы все здесь говорим странно. — Кот зевнул. — Это Страна Чудес. Если говорить нормально, то тебя выгонят. За неуместную скуку. 1х поставил чашку на покрывало. Жидкость вытекла почти вся, оставив на ткани темное пятно, которое медленно расползалось в стороны. — Зачем ты пришел? — спросил он. — На самом деле. Кот посмотрел на него. Долго. Пристально. Улыбка стала меньше; не исчезла, но стала... серьезнее, что ли. — Я пришел посмотреть, умрешь ты или нет, — сказал он. — Когда ты отрезал крылья, вся Страна Чудес это почувствовала. Деревья плакали. Реки остановились. Даже мои усы повисли. А усы — это серьезно. — Мне жаль, что я испортил твои усы. — Не извиняйся. Они уже отросли. — Кот дернул усами. — Но в следующий раз, когда захочешь себя убить, делай это аккуратнее. Или не делай вообще. Выбирай что-то одно. А то мы тут все нервничаем. Даже Черепаха проснулась. На минуту. Сказала: «Что за шум?» И снова заснула. — Я не хотел умирать. — А что ты хотел? — Кот наклонил голову. — Стать нормальным? Нормальных не бывает. Есть те, кто притворяется, и те, кто не притворяется. Ты не притворяешься. Это хорошо. Но это больно. Я знаю. — Откуда? — У меня девять жизней. Я терял их по разным причинам. Иногда потому что хотел стать нормальным котом. Это никогда не работало. 1х смотрел на кота. Тот не улыбался. Впервые за весь разговор не улыбался. — Ты меня жалеешь? — спросил 1х. — Боже упаси. — Кот снова улыбнулся прежней, широкой, немного безумной улыбкой. — Жалость для собак. Коты не жалеют. Коты наблюдают. И иногда дают советы. Которые никто не слушает. — Дай совет. — Не делай глупостей. — Кот встал, потянулся, выгнув спину дугой. — Или делай. Но тогда не жалуйся. Я не люблю нытиков. — Я не нытик. — Пока нет. — Кот прыгнул на ветку, легко, как будто гравитации не существовало. — Но посмотрим. Ты еще молодой. У тебя все впереди. Даже смерть. Она тоже впереди. Куда ж она денется. — Ты уходишь? — Я никуда не ухожу. — Кот начал исчезать; сначала хвост, потом лапы, потом туловище. Осталась только голова. И улыбка. — Я просто становлюсь невидимым. Это удобно. Можно подслушивать. — Ты будешь подслушивать? — Я уже подслушиваю. — Голова начала таять. Улыбка стала прозрачной. — Пока, Алиса. Или не Алиса. Или та, что между. Увидимся. На перекрестке. — Я не Алиса, — сказал 1х в пустоту. Улыбка зависла в воздухе еще на секунду. Потом прошептала, или 1х только показалось: — Все мы немного Алисы. Вопрос только в том, в какой Стране Чудес мы застряли. Улыбка исчезла. 1х остался один. — Идиот, — сказал он вслух. Он поднял чашку — ту, с трещиной, из которой почти вытекла вся жидкость — и швырнул ее в дерево. Чашка разбилась. Осколки брызнули в стороны, сверкнув в свете звезд. — Осторожнее с посудой, — сказал Джон, появляясь из темноты. В руках у него был маленький мешочек; видимо, с сахаром или сливками. — У нас тут не бесконечный запас. — Твой Кот бесит, — сказал 1х. — Он не мой. — Джон сел на покрывало, высыпал что-то из мешочка в чайник. — Он ничей. Это у котов такая проблема. Они не принадлежат никому, кроме себя. — Он говорил загадками. — Он всегда говорит загадками. — Джон плеснул чай в чашку, ту, с отломанной ручкой. — Если слушать кота слишком долго, можно сойти с ума. Но если не слушать совсем, то можно пропустить что-то важное. Например, ответ на вопрос, который ты еще не задал. — Я не задавал вопросов. — Задашь. — Джон протянул чашку 1х. — Пей. Чай остывает. Когда он остывает, он начинает врать. Горячий чай всегда честен. 1х взял чашку. Чай был горячим, почти обжигающим. Он отхлебнул. Горько. Слишком горько. Но пить можно было. — Твой Кот сказал, что Черепаха проснулась, — сказал 1х. — Это правда? — Кто знает. — Джон пожал плечами. — Черепаха просыпается раз в сто лет. Может, сейчас как раз ее время. Может, нет. Черепахи не носят часов. Им некуда спешить. — Ты всегда так говоришь? — Всегда. — Джон улыбнулся. — Это мое проклятие. Или дар. Я еще не решил. 1х молча пил чай. Джон молча смотрел на звезды. Кот не появлялся. Только улыбка иногда вспыхивала в темноте — то на ветке, то на траве, то в воздухе — и снова исчезала. Маленькие крылья 1х подрагивали. Не от страха. От раздражения. — В следующий раз, когда он придет, я уйду, — сказал 1х. — Не уйдешь, — ответил Джон. — Почему? — Потому что тебе интересно. — Джон повернул голову. — Ты злишься, но ты слушаешь. Если бы не слушал, то ушел бы сразу. А ты не ушел. Ты даже чашку бросил. После того, как он ушел. Значит, он тебя зацепил. — Меня ничего не цепляет. — Цепляет. — Джон отпил чай из своей чашки. — Тебя цепляет все. Ты просто делаешь вид, что тебе все равно. Но тебе не все равно. Иначе ты не сидел бы здесь. И не пил бы этот отвратительный чай. — Чай нормальный. — Я знаю. Я его заваривал. 1х фыркнул. Отвернулся. Но чашку не поставил. Маленькие крылья на голове чуть расслабились. Джон смотрел на них. На то, как они подрагивают. Как перья чуть топорщатся, когда 1х злится. Как прижимаются к голове, когда он задумывается. ...Связь становится сильнее... — подумал Джон. — ...Он засыпает во сне. Он слышит кота. Он чувствует Страну Чудес... ...Скоро ему придется выбирать... Он не сказал этого вслух. Просто сидел и пил чай.

Глава 42. Красная нить

На следующее утро — в реальном мире — 1х проснулся от того, что в дверь постучали. Не громко. Почти робко. Как будто человек за дверью боялся войтить. — Войдите, — сказал 1х, не открывая глаз. Дверь скрипнула. Шаги. Тяжелые. Неуверенные. Теламон. — Доброе утро, — сказал отец. Голос хриплый, будто он не спал всю ночь. Или плакал. Или и то, и другое. — Как ты себя чувствуешь? — Как человек, который отрезал себе крылья, — ответил 1х, открывая глаза. — А ты как думаешь? Теламон поморщился. Сел на стул — тот самый, у кровати — и сложил руки на коленях. Выглядел он паршиво. Под глазами круги, волосы не расчесаны, рубашка мятая. Глава рода Шедлетских. Гордость семьи. Выглядел как внезапно обедневший дворянин. — Пришло письмо, — сказал он. — От Вудвортов. — Еще одно? — Еще одно. — Теламон протянул конверт. Бумага плотная, дорогая, с вензелями. 1х не взял. — Они... они хотят встретиться. Обсудить свадьбу. — Я сказал, что не женюсь. — Я знаю. — Теламон опустил руку. — Я им сказал. Они... они не верят. Думают, что ты просто... не в себе. Из-за травмы. Что после выздоровления ты передумаешь. — Я не передумаю. — Я знаю. — Теламон замолчал. Потом добавил: — Я сказал им, что свадьба откладывается. На неопределенный срок. 1х сел на кровати. Спина болела; в реальном мире боль возвращалась всегда, стоило только пошевелиться. Но он привык. Или делал вид. — Откладывается? — переспросил он. — Не отменяется? — Пока... пока не отменяется. — Теламон не смотрел на 1х. Смотрел в пол. — Если мы отменим свадьбу сейчас, это будет скандал. Род Вудвортов подаст на нас в суд. За нарушение обещаний. За клевету. За... — За то, что их дочь не хочет выходить за калеку? — 1х усмехнулся. — Они подадут в суд, потому что я отказался от брака? Это же абсурд. — Это закон. — Теламон поднял голову. В его глазах была усталость. Такая глубокая, что 1х на секунду стало почти жаль отца. — Договор подписан. Свидетели есть. Если одна сторона отказывается без уважительной причины — вторая может требовать компенсацию. — У меня есть уважительная причина. Я не хочу. — Это не считается. — А что считается? Смерть? Теламон не ответил. Тишина повисла в комнате. Даже часы на стене, казалось, затихли; или 1х просто перестал их слышать. — Сегодня утром пришло еще одно известие, — сказал Теламон после паузы. — Умерла твоя троюродная бабушка. Со стороны матери. 1х замер. Маленькие крылья на голове дернулись; не раздраженно, а удивленно. — У меня есть троюродная бабушка? — Была. — Теламон потер переносицу. — Она жила далеко. В горах. Мы... мы не общались. Но по закону рода, ты должен присутствовать на похоронах. Как ближайший родственник по линии матери. — Я вообще единственный родственник по линии матери. — Да. — Теламон кивнул. — Поэтому ты должен ехать. — Куда? — В поместье. В горах. Это недалеко. Два дня пути. — Теламон замолчал. Потом добавил: — Ты можешь отказаться. Но тогда будут вопросы. Люди начнут шептаться еще больше. — А мне плевать на шепот, — сказал 1х. — Ты же знаешь. — Знаю. — Теламон встал. — Но подумай. Похороны — это повод уехать. Отсюда. От Вудвортов. От... всего. 1х посмотрел на отца. — Ты предлагаешь мне сбежать? — Я предлагаю тебе подумать. — Теламон направился к двери. — Похороны через три дня. Если хочешь ехать — скажи. Я организую экипаж. Он вышел. Дверь закрылась. 1х остался один. Маленькие крылья на голове медленно расправились — не агрессивно, а задумчиво. Как будто пытались уловить что-то в воздухе. ...Похороны. Повод уехать... ...Или повод сбежать?... 1х не знал. 1х вообще ничего не знал в последнее время. Медальон, находившийся на груди, нагрелся, слабо, едва заметно. 1х коснулся его пальцами. — Что ты думаешь? — спросил он вслух, хотя Джон не мог его слышать. Или мог. Кто знает, как работают эти странные штуки из Страны Чудес. Медальон молчал. Только грел. И этого было достаточно. Вечером 1х снова пришел в Страну Чудес. Поляна была пустой. Ни Джона. Ни кота. Ни покрывала. Только трава — темно-зеленая, почти черная — и звезды над головой. Опять это место. — Ты пришел, — сказал Джон из темноты. Он сидел на земле, скрестив ноги, и смотрел на маленький механизм в руках. Часы. Маленькие, карманные, с треснувшим стеклом. — Ты сказал, что будешь ждать, — ответил 1х, садясь рядом. — Я решил проверить. — И проверил. — И проверил. Джон протянул часы 1х. — Держи. Они были сломаны. Но я починил. 1х взял часы. Стрелки не двигались. Стекло было треснутым, корпус поцарапан. Но внутри что-то тикало — ровно, спокойно, как сердце. — Они показывают время? — спросил 1х. — Они показывают то время, которое ты захочешь. — Джон забрал часы, убрал в карман жилета. — Это мои личные часы. Я их собирал семь лет. В них есть все, что я знаю о времени. И немного того, чего не знаю. — Зачем ты мне их показываешь? — Чтобы ты знал. — Джон посмотрел на 1х. В темноте его глаза блестели: золотые, безумные, странные. — Чтобы ты знал, что я умею чинить сломанное. Даже то, что кажется безнадежным. — Я не сломан. — Я знаю. — Джон кивнул. — Но иногда тебе кажется, что это не так. 1х молчал. Смотрел на звезды. На созвездие Безумного Шляпника. На улыбку Чеширского Кота, которая мерцала где-то на границе видимости. — В моем мире умерла троюродная бабка, — сказал 1х. — Я должен ехать на похороны. Это повод уехать из дома. Отец сказал, что я могу отказаться, но... — Поезжай, — сказал Джон. — Что? — Поезжай. — Джон пожал плечами. — Иногда лучше уехать, чтобы понять, куда ты хочешь вернуться. Или не хочешь. И то, и другое — ответ. — Ты говоришь как кот. — Кот умный. Я тоже умный. Просто я ношу шляпу, а он — нет. Это единственное различие. 1х хмыкнул. — Ты поедешь со мной? — спросил он. — Я не могу. — Джон покачал головой. — Я здесь. В Стране Чудес. Я могу появляться в твоем мире, но это... это трудно. И опасно. Для меня. Для тебя. Когда два мира соприкасаются слишком часто, они начинают трещать. Как стекло перед тем, как разбиться. — Ты боишься? — Я боюсь за тебя. — Джон посмотрел прямо в глаза. — Это не одно и то же. 1х отвел взгляд. Маленькие крылья на голове прижались к черепу; не от страха, а от чего-то другого. Чего-то, чего 1х боялся. — Я поеду на похороны, — сказал он. — Потом вернусь. И решу, что делать дальше. — Хороший план. — Он нехороший. Он просто... план. — Это лучше, чем ничего, — сказал Джон. — Ничего — это пустота. А пустота засасывает. Как болото. Или как чашка чая, которую ты допил до дна, но все еще держишь в руках, надеясь, что там что-то появится. — Ты говоришь странно. — Я всегда говорю странно. — Джон улыбнулся. — Это мое проклятие. Или дар. Я еще не решил. 1х лег на спину. Уставился в небо. — Когда я вернусь, — сказал он, — мы поговорим. О выборе. О Стране Чудес. Обо всем. — Хорошо, — сказал Джон. — Ты не будешь давить? — Не буду. — Обещаешь? — Я не даю обещаний. Обещания — это цепи. Но я могу сказать, что постараюсь. Этого достаточно? 1х подумал. — Достаточно, — сказал он. Они лежали на траве, смотрели на звезды, и тишина между ними была почти спокойной. Почти. Маленькие крылья на голове 1х расслабились. Не полностью, но достаточно, чтобы он почувствовал, как уходит напряжение. Он заснул, прямо здесь, в Стране Чудес, под фиолетовым небом. Снова. Джон смотрел на него. На белые волосы, разметавшиеся по траве. На маленькие крылышки, которые тихо подрагивали во сне. На шрамы на спине, которые не были видны под одеждой, но которые он помнил. Звезды мерцали. Где-то далеко скрипка играла свою странную мелодию. А Чеширский Кот, невидимый, сидел на ветке и улыбался, глядя на них сверху вниз.