Je ne parle pas votre langue

Шарлю было стыдно. Не просто стыдно — это было какое-то всепоглощающее, физическое чувство, которое въелось в рёбра, поселилось в животе тяжелым свинцовым комом, пульсировало в висках глухим, навязчивым ритмом каждый раз, когда он вспоминал, что именно наговорил в этот вечер Максу. Память подсовывала ему обрывки — собственный голос, сорвавшийся на хрип, слова, которые вылетали быстрее, чем он успевал их обдумывать, и лицо Макса, которое он старался не вспоминать, но которое стояло перед глазами с какой-то пугающей чёткостью. Он — Шарль Леклер, который всегда держал себя в руках, который никогда не повышал голоса на людях, который умел скрывать и контролировать, — стоял под фонарём и орал на чужом для Макса языке вещи, которые не должен был произносить вслух даже наедине с собой. Голос дрожал, срывался, становясь то выше, то ниже, и он помнил, как воздух обжигал горло, как слова, словно осколки, вылетали из него и впивались в тишину между ними. Хуже того — Макс не понял. Или понял? Ведь Шарль собственноручно обучал его этому романтичному языку, который создан не для того, чтобы говорить, а для того, чтобы им дышать, целовать и сходить с ума. Он сам вложил в голову этого голландца все эти плавные звуки, все эти полутона, все эти слова, которые теперь обернулись против него. Он научил Макса говорить «je t'aime» с правильным произношением, а потом в бешенстве выкрикнул ему в лицо нечто такое, что было намного откровеннее и уродливее. Но он не то что целовал (боже упаси) или дышал Максом пару часов назад, — он разорвал себя на части в этом монологе, вывернув наизнанку самые постыдные тайны и обиды, всё сильнее марая свой собственный образ перед ним. Всё, что он копил, что прятал за вежливой улыбкой и безупречными манерами, выплеснулось наружу. Он не оставил себе ни клочка приличия для отступления, ни одного шанса сделать вид, что ничего не случилось и Макс вовсе не тот ради кого Шарль просыпается по утрам в университет. Шарль знал только одно: он вывернул себя наизнанку перед человеком, который толком не говорит по-французски, а потом послал его нахуй на том же французском. И это было так нелепо, так жалко, так по-детски, что его передёргивало от одной мысли. Ведь Макс, скорее всего, даже не понял всей глубины сначала — недопризнания, после — оскорбления — просто видел его, Шарля, с искажённым лицом, с дрожащими руками, с глазами, в которых плескалось что-то такое, что он не хотел бы показывать никому, а тем более ему. Поэтому он лежал. Вставал только чтобы дойти до кухни за водой, выпить её прямо из горла бутылки, потому что стакан мыть — это усилие, а на усилия он сейчас был не способен. Пластик хрустел под пальцами, вода была комнатной температуры, безвкусной, но он всё равно пил её большими жадными глотками, будто она могла смыть этот стыд. И под наступающее утро съел кусок хлеба — сухой, чёрствый, раскрошившийся на языке, — прожевал его механически, почти не чувствуя вкуса. И больше — ничего. Еда казалась чем-то чуждым, ненужным. Тело требовало энергии, но разум отказывался её давать. Окна были задёрнуты плотными шторами, которые он никогда не задёргивал раньше, потому что любил утренний свет. Всегда вставал с солнцем, всегда открывал окна, впуская новый день с его шумами, запахами, обещаниями. Теперь свет будто мог пролить на Шарля свои лучи — и он бы увидел, и был бы вынужден принять то, кем на самом деле является для него Макс. А Шарль не был готов к этому. Не был готов смотреть на отражение собственного лица в чистом, незамутнённом свете дня. Университет в этот раз продолжался без него. Где-то там ходили студенты, профессора читали лекции, Макс сидел на их привычном месте — или, может быть, уже не на привычном, может быть, рядом с Нико. От этой мысли желудок скручивало в узел, и Шарль переворачивался на живот, утыкаясь лицом в подушку, будто мог спрятаться от самого себя. Ревность, такая острая и беспомощная, поднималась изнутри горячей волной. В это гадкое место он не хотел возвращаться. В это гадкое чувство, в это унизительное осознание собственной уязвимости — нет, не сейчас. Может быть, никогда. Под вечер в дверь позвонили. Шарль не пошевелился. Звук показался ему далёким, словно из другого мира, из другой жизни, где у него ещё были силы подниматься и открывать двери. Звонок повторился — длинный, настойчивый, — и стих. Шаги в коридоре. Тишина. Он выдохнул. Потом вдохнул. Потом снова закрыл глаза. Секунды складывались в минуты. Шарль лежал и слушал, как бьётся сердце — слишком громко, слишком отчётливо. Он почти поверил, что это был просто какой-то случайный посетитель, может быть, соседка, или курьер, который ошибся этажом. Почти успокоился. Почти. Через несколько минут в дверь постучали кулаком. Громко. Так, что задрожала стенка — лёгкая вибрация передалась через бетон, через штукатурку, через всё расстояние, и ударила прямо в грудь. — Шарль! Я знаю, что ты там! — голос был приглушён дверью, но узнаваем. — Открой! Я не уйду! Шарль замер. Сердце ударило в грудь, потом затихло, потом снова сорвалось в галоп. Putain! Паника и неверие смешалось в его голове. Макс. Макс пришёл. Зачем? После того, как вывалил на него всю эту грязь. Нет. Он не может. Он не готов. Он не выйдет. После всего того, что он наговорил, он не сможет смотреть в глаза Максу, не сможет выдержать его взгляд — этот прямой, открытый, ничего не понимающий взгляд голландца, который говорил громче любых слов. Боже, ну и дурак. Шарль зажмурился, сжал зубы так, что заныла челюсть. У него не было права на какую-либо ревность по отношению к Максу, как минимум потому что он сам повёл себя с ним как последний мудак, играясь с его чувствами, дразня, приближая и отталкивая в одном и том же дыхании. Он сам не знал, чего хотел — то ли сохранить дистанцию, то ли разрушить её. А как максимум… Твою мать, а с чего Шарль вообще взял, что Максу его признание и так называемая без пяти минут «любовь» вообще уперлась хоть куда-нибудь. Макс, судя по звукам, отошёл от двери. Наступила тишина — такая долгая, такая глубокая, что Шарль почти поверил, что всё закончилось. Он прислушался к себе — дыхание начало выравниваться, пульс замедляться. Он почти выдохнул с облегчением, как услышал чей-то крик через щель окна, с господи-боже-акцентом, который стал только заметнее от волнения: — Шарль! Выходи! Я знаю, ты дома! Что ты делаешь?! Ты там живой?! Нам надо поговорить по поводу вчерашнего! Очень-очень надо! Голос был громким, отчаянным, чуть хриплым от холода. Макс, видимо, стоял прямо под окнами, и его слова проникали внутрь через неплотно закрытую створку, разлетаясь по квартире, как незваные гости. Шарль сел на кровати. Медленно, с усилием, будто поднимал не собственное тело, а что-то тяжёлое, чужое. Волосы спутались в колтуны, футболка мялась и топорщилась, под глазами залегли тени — тёмные, болезненные круги, которые делали его похожим на человека, не спавшего несколько суток. Он выглядел как человек, который провёл как будто бог знает сколько времени в добровольном заточении — потому что так и ощущалось. Каждая минута этого бегства от реальности растягивалась в часы. Каждый час — в дни. — Je ne suis pas là! — крикнул он в сторону окна, не открывая его, и тут же осознал абсурдность этой фразы. Крик получился жалким, осипшим от долгого молчания. Голос предательски дрогнул, сел на высоких нотах, и Шарль почувствовал, как к щекам приливает краска — даже сквозь тусклый свет, проникающий через плотные шторы, он ощущал этот предательский жар. — Я тебя слышу! — немедленно отозвался Макс с улицы. — Я слышу тебя! Открой дверь! Иначе я буду здесь стоять и позорить тебя перед соседями! Хоть до ночи! Хоть до завтра! У меня с собой ни воды ни еды нет, между прочим! И куртка тонкая! Очень тонкая, Шарль! В его голосе звучала смесь упрямства и отчаяния. Шарль мог представить его там, внизу — раскрасневшегося от мороза, дышащего паром в холодный воздух, с развевающимися на ветру волосами. И от этого представления внутри что-то дрогнуло. Тонкая куртка. Без шапки. Мёрзнет. Из-за него. Шарль стиснул зубы. Макс не уйдёт. Он знал это. Знал как знал, что завтра взойдёт солнце или что Париж — это столица Франции. Макс — человек, который никогда не сдаётся, который идёт до конца, даже если этот конец — закрытая дверь и тишина в ответ. Голландское упрямство в чистом виде. Упрямство, которое одновременно бесило и восхищало. — Va-t'en! — крикнул он, всё ещё не открывая. Горло саднило, голос срывался в хрип. — Non! — донеслось в ответ, громко и упрямо. — Я не уйду, понял? Не уйду! И вообще я принес тебе твой телефон. Шарль на секунду прикрыл глаза. Про телефон он то и забыл… Ну это бьет все рекорды истеричности Шарля. Окно распахнулось. Шарль высунулся наружу, щурясь от немного серого дневного света, от которого глаза заслезились после долгого пребывания в полумраке. Холодный воздух ударил в лицо, обжёг кожу, заставил сделать судорожный вдох. Макс стоял внизу. Действительно в тонкой куртке. Действительно даже без шапки. Волосы встрёпаны ветром, мокрые пряди прилипли ко лбу, щёки красные от холода, а губы — кажется, слегка посиневшие. В глазах — смесь тревоги и злости. И в руке — его телефон, чёрный, в потёртом чехле, который Шарль купил ещё в прошлом году. Такой знакомый. Такой обычный. И почему-то от этого зрелища щипало в носу. — Va-t'en, — повторил Шарль, на этот раз тише. Голос уже почти не слушался, превращаясь в шёпот. — S'il vous plaît. Je ne peux pas. Juste... — Почему? — Макс сделал шаг вперёд, к самому подъезду, и теперь смотрел снизу вверх — прямо, не мигая, не отводя взгляда. — Ты заболел? Шарль горько хохотнул. Смех получился сухим, надтреснутым, не похожим на него самого. — Oui, je suis très malade! — он ткнул пальцем в голову, потом в грудь, в то место, где под рёбрами колотилось сердце. — Ici! Et ici! Ça suffit? Макс замолчал. Ветер трепал его волосы, бросал в лицо мелкие снежинки. Он стоял и смотрел на Шарля долго — так долго, что тот уже хотел закрыть окно. А потом Макс сделал шаг назад, поднял голову, и начал говорить. Голос его дрожал от холода, акцент становился то сильнее, то слабее, слова путались, но он говорил, глядя прямо в глаза Шарлю. — Je sais que je ne parle pas bien français. Je sais que je fais des erreurs. Mais ce que je vais dire maintenant... c'est important. Alors essaie de comprendre. S'il te plaît. Он перевёл дыхание, и пар вырвался изо рта белым облачком. — Quand tu as crié tout à l'heure... quand tu as dit toutes ces choses... j'ai presque tout compris, Charlie. Макс сделал паузу. Шарль замер, пальцы вцепились в подоконник. Ледяной воздух обжигал лицо, но он не замечал. — Et je veux vous répondre de la même manière. Après tout, vous évoquez exactement les mêmes sentiments en moi. Он замолчал на мгновение, провёл рукой по влажным от снега волосам, откидывая их со лба. И заговорил снова — тише, мягче, будто не хотел спугнуть. — Tu sais... je te regarde tout le temps. Dès notre toute première rencontre dans le couloir. Et je ne peux pas arrêter. Он сделал шаг ближе к стене, ближе к окну, и Шарль видел, как дрожат его руки. — J'ai vu la façon dont tu parles à tout le monde — toujours poli, toujours calme, toujours contrôlé. Mais moi, je vois autre chose. Je vois ce que tu caches. Голос его дрогнул. Он посмотрел прямо в глаза Шарлю — так пристально, так откровенно, что у того перехватило дыхание. — Quand tu es en colère, tes yeux deviennent plus clairs. Pas plus sombres — plus clairs. Comme de l'eau après la pluie. Ces yeux verts que j'ai vus mille fois dans mes rêves... ils deviennent presque transparents, et je vois tout. Шарль почувствовал, как что-то сжалось в горле. Он хотел перебить, сказать что-то резкое, снова прогнать его — но язык не слушался. Ветер дул в лицо, и он не мог понять, отчего щиплет глаза — от холода или от этих слов. — Et tes cheveux... — продолжил Макс, и в голосе его появилась такая нежность, что Шарль почти задохнулся. — Ils bougent toujours. Même quand tu es immobile. Ces boucles folles... je les regardais en classe. Je me demandais à quoi ça ressemblerait de les toucher. Ou de les sentir contre ma joue. Макс замолчал, и в тишине было слышно только, как стучит его сердце — или, может быть, это сердце Шарля отдавалось в висках. — Et ta voix, Charles. Cette voix. Quand tu parles français, c'est comme si... comme si tu caressais chaque mot. Tu ne parles pas, tu le fais ronronner. C'est doux, c'est chaud, c'est... c'est le son que je veux entendre avant de m'endormir. Et le matin. Tout le temps. Он провёл рукой по лицу, стирая снежинки, и шагнул ещё ближе. Теперь он стоял прямо под окном, и Шарль мог разглядеть, как дрожат его ресницы. — Et quand tu es en colère... quand tu cries... même ça me manque. Parce que même en criant, ta voix reste... ta voix. Elle a ce quelque chose que je ne trouve nulle part ailleurs. C'est la plus belle voix que j'aie jamais entendue. Elle est autoritaire, oui. Mais elle est aussi... elle est comme une couverture. Tu me fais sentir en sécurité, Charles. Rien que par ta voix. Шарль сглотнул. Горло саднило. Глаза защипало — от холода или от чего-то другого, он уже не мог отличить. Он чувствовал, как дрожат пальцы на подоконнике, как сердце колотится где-то в горле. — Je ne sais pas si je suis un bon étudiant. Je ne sais pas si je te comprends toujours. Mais une chose est sûre, Шарль. Tu es la première chose à laquelle je pense en me réveillant. Et la dernière avant de dormir. Et tout ce qui est entre... tout ce qui est entre, c'est toi. Он замолчал. Ветер стих на мгновение, и в тишине было слышно, как он дышит — тяжело, прерывисто, от холода. — Pour votre bien, j'apprends la langue de l'amour pour y discuter exclusivement avec vous. Pourrais-tu m'apprendre un baiser français ? ... Cette pensée est assez intrusive. Je veux être avec toi, Charlie. Тишина. Только ветер, шуршащий листвой где-то вдалеке, и тяжёлое дыхание Макса, который дрожал от холода, но не уходил. Шарль смотрел на него сверху. Смотрел на этого упрямого голландца, который стоял под его окнами, который замёрз, который коверкал его родной язык, но говорил такие слова, от которых земля уходила из-под ног. Который видел его. По-настоящему. До самой сути. Его глаза, его волосы, его голос. Который заметил то, чего Шарль сам в себе не замечал. Он не заметил, как по щеке скатилась первая слеза. Тёплая. Солёная. Нелепая. Он не замечал, как вторая — следом, как третья. Просто стоял, смотрел, плакал, и не мог вымолвить ни слова. — Pourquoi tu pleures, Charles? — тихо спросил Макс снизу, и в голосе его была такая нежность, что Шарль почти задохнулся. — Что я сказал не так? Я неправильно произнёс? Я... я могу повторить. Я выучу. Я выучу всё, что ты захочешь. Только... только не плачь. Пожалуйста. S'il te plaît... ne pleure pas. И это стало последней каплей. Шарль медленно выдохнул. Смахнул слёзы тыльной стороной ладони — грубо, неаккуратно, будто хотел стереть весь этот день, эту слабость, себя самого. Посмотрел на Макса ещё раз. Тот стоял, смотрел в ответ, и даже издалека было видно, как он дрожит. — Tu es vraiment un idiot, — выдохнул Шарль, и в голосе его практически не было злости. Было что-то тёплое, что он так долго пытался спрятать. — Un idiot complet. Et tu vas attraper la mort. Est-ce que tu peux... tu peux monter ? Макс замер. А потом на его лице, раскрасневшемся от холода, появилась улыбка — такая широкая, такая счастливая, что у Шарля снова защипало в глазах. — Oui, — ответил Макс, глядя на него снизу вверх. — Oui, je peux. Bien sûr que je peux. Шарль закрыл окно. Медленно, аккуратно. И только когда створка защёлкнулась, он позволил себе выдохнуть. Всё тело дрожало — от холода, от напряжения, от этих слов, которые всё ещё звучали в ушах. Он пошёл к двери. И каждый шаг давался всё легче.