Je ne parle pas votre langue

После разговора в буфете прошло несколько дней. Карлос сдержал слово — больше никаких намёков, никаких многозначительных пауз и взглядов исподлобья. Шарль даже начал думать, что всё обошлось. Что он убедил не только друга, но и самого себя. Он всегда умел себя убеждать. Ложь, сказанная достаточно громко и достаточно много раз, превращается в правду. Это было одно из немногих правил, которым он следовал неукоснительно. Глупая, нелепая выходка с поцелуем в щёку — просто ошибка. Два раза в неделю занятий плюс вечера в библиотеке — просто добросовестность. Взгляд, который он ловил на Максе в каждой аудитории, в каждом коридоре — просто случайность, просто привычка, просто… ничего. «Ничего». Он повторял это слово так часто, что оно стёрлось, потеряло смысл, превратилось в белый шум. Но в четверг белый шум перестал работать. Он вошёл за пятнадцать минут до звонка — ритуал, который не нарушал никогда. Раньше это было про контроль: занять лучшее место, разложить тетради, подготовить почву. Теперь он ловил себя на том, что приходит рано, потому что любит смотреть, как Макс появляется в дверях. Как оглядывается, ищет его глазами, улыбается — сначала робко, потом шире, — и идёт к нему. Как будто между ними нет никого и ничего. Сегодня Макс уже был там. Шарль замер на пороге, и это длилось всего секунду — может, две — но он успел почувствовать, как внутри что-то сдвинулось, пошло трещиной. Как будто в комнате, где все вещи лежали на своих местах, вдруг переставили мебель, и ты спотыкаешься в темноте, потому что не ожидал. Макс сидел не на их привычном месте. Он сидел на два ряда левее и ниже, ближе к доске. И рядом с ним был кто-то ещё. Парень. Светлые волосы, небрежная щетина, лёгкая, расслабленная поза человека, которому не нужно ничего доказывать. Они о чём-то говорили, склонившись друг к другу, и расстояние между их плечами было таким маленьким, что туда не помещалось ничего — ни воздух, ни сомнения. Макс улыбался. Эта улыбка была тем же маяком, что всегда, но сейчас она светила не в сторону Шарля. И это было так неправильно, так физически больно, так — несправедливо, что у него перехватило дыхание. Он сел на своё место. Один. Разложил тетради. Поправил ручку. Посмотрел в окно. «Ничего страшного. У него есть другие друзья. Ты тут не главный. И вообще — вы просто товарищи». Макс заметил его через минуту. Махнул рукой, крикнул что-то бодрое: «Привет, Шарль!» — и тут же отвернулся обратно. Просто жест. Просто вежливость. Просто человек, который здоровается со знакомым. А Шарль вдруг понял, что сжимает ручку так сильно, что она вот-вот треснет. За всё это время он не услышал ни слова. Профессор двигал губами, студенты вокруг что-то записывали — но всё это происходило где-то далеко, за толстым стеклом, а он сидел в вакууме. Вакууме, заполненном одним единственным звуком: голосом Макса, который что-то шептал блондину. И смехом Макса — тем самым, каким он смеялся в библиотеке, когда они разбирали французские глаголы, и когда Шарль специально коверкал произношение, чтобы услышать этот смех ещё раз. Тогда это было для него. Сейчас — для кого-то другого. Шарль поймал себя на том, что не дышит. Что смотрит на светловолосого и пытается найти в нём изъян — любой, за который можно зацепиться ненавистью. Плохая стрижка? Нет, волосы лежат идеально. Глупое лицо? Нет, выглядит как греческий бог. Этот чертов парень был красив буквально как Бритни Спирс! И он просто… сидит рядом с Максом. Этого оказалось достаточно. Он чувствовал, как внутри поднимается что-то тёмное, липкое, огромное. Оно начиналось где-то под рёбрами, поднималось к горлу, душило. Он не знал, как это называется. Не хотел знать. Но когда Макс положил ладонь на плечо его новому соседу — просто, доверительно, будто имел на это полное право — Шарль услышал, как треснуло что-то внутри. Тихо. Необратимо. Он ревновал. Не потому что хотел обладать. Не потому что считал Макса своей вещью. А потому что боялся: а вдруг этот — лучше? Вдруг с этим — легче, проще, правильнее? Вдруг Шарль не нужен? Вдруг его место — вот оно, занято? И этот страх был таким острым, таким унизительным, таким громким. Ручка треснула окончательно. Чёрные чернила залили страницу тетради, превратив её в кляксу. Шарль закрыл тетрадь. Уставился в одну точку на доске. И молился, чтобы пара закончилась. Она не закончилась. Она длилась вечность. Весь оставшийся день Макс был везде. В коридоре — болтающий с Нико (Шарль теперь знал его имя, и это имя жгло язык). В библиотеке — сидящий с ним за одним столом, пишущий что-то на общем листе. В столовой — стоящий в очереди за кофе, такой близкий, такой недосягаемый, смеющийся над какой-то шуткой, которую Шарль никогда не услышит. И каждый раз Макс видел его. Слабо кивал, улыбался и шёл дальше. Не подходил. Не заговаривал. Не пытался сесть рядом. Потому что Шарль сам построил эту дистанцию. Сам сказал: «мы просто товарищи». Сам поцеловал в щёку и назвал это «наградой за занятие». Сам выстроил стену из кирпичей под названием «ничего нет и не будет». Макс просто принял правила игры. Он был слишком хорошим, слишком правильным, чтобы их нарушать. Шарль ненавидел его за это. Ненавидел за то, что Макс послушался. Ненавидел за то, что тот не пришёл, не ударил кулаком по столу, не сказал: «Ты врёшь, Шарль, ты самый ужасный лжец в мире, потому что твои глаза говорят другое». Но Макс не пришёл. Он был с Нико. И к вечеру Шарль чувствовал себя так, будто его выжгли изнутри. Гнев, обида, злость, тоска — всё перемешалось в один коктейль, от которого мутило и кружилась голова. Он вышел из главного корпуса, собираясь просто уйти, просто дойти до своей квартиры, просто лечь и не вставать. И увидел их. Макс и Нико стояли под тусклым светом. Осенний ветер трепал волосы, но они, кажется, не замечали холода. Нико что-то говорил — и вдруг рассмеялся, запрокинув голову. Потом потрепал Макса по волосам. Жест. Простой, такой небрежный и интимный. Внутри Шарля что-то щёлкнуло. Сорвалось и полетело в пропасть. Рука скользнула по макушке, задержалась на затылке — на секунду дольше, чем нужно, — и упала. Макс засмеялся. Тем самым смехом. С хрипотцой. Тёплым. Живым. И Шарль понял, что сейчас либо закричит, либо умрёт. Он не помнил, как оказался рядом. Как подошёл. Как сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Только вдруг понял, что стоит в двух шагах от Макса, тяжело дышит, и всё тело дрожит мелкой, злой дрожью. Нико, заметив его, удивлённо поднял бровь, потом посмотрел на Макса, потом на Шарля — и что-то понял. Улыбнулся — не зло, скорее устало-понимающе — и сказал: «Я, пожалуй, пойду, Макс». И ушёл. Быстро. Не оглядываясь. Остались только Шарль, Макс и фонарь, бросающий на асфальт две длинные тени, которые почти соприкасались, но не совсем. Макс убрал руки в карманы. Спокойно. Выжидающе. Он слегка улыбнулся. — Шарль? Ты чего? Это «ты чего» прозвучало как пощёчина. Как насмешка. Как ты чего, мы же просто товарищи, с чего бы тебе злиться? Шарль молчал. Смотрел на Макса и не мог вымолвить ни слова. В голове шумело. В груди горело. Макс вздохнул, сделал шаг вперёд. Небольшой. Осторожный. — Ты сегодня какой-то странный. Всё нормально? — Tout est normal? — голос Шарля сорвался — на полтона выше, на несколько децибел громче, чем нужно. — Tout est normal?! Rien n'est normal, Max! Rien! Макс дёрнулся — не отшатнулся, нет, просто напрягся, как струна. — Шарль, тише… — Ne me dis pas «тише»! — Шарль шагнул вперёд, сокращая расстояние. Его голос дрожал, ломался, и он сам не узнавал его. — Toute la journée... toute la journée, tu es avec lui! Tu ris avec lui! Tu le regardes comme si... comme s'il était... Он не мог закончить. Слова застревали в горле, царапали, душили. — Je te vois partout, — выдохнул он, и это был уже не крик — это было что-то хуже крика, какая-то дикая, надрывная тишина между словами. — Dans chaque couloir. Dans chaque salle. Et tu... tu ne me vois même pas. Tu passes à côté de moi comme si j'étais... comme si j'étais une chaise. Un meuble. Rien. Он сглотнул. В горле стоял ком, который нельзя было проглотить. — Et lui? Il est quoi, lui? Pourquoi tu es comme ça avec lui? Pourquoi tu le touches? Pourquoi tu ris avec lui? Pourquoi pas moi? Pourquoi... — голос сорвался, превратился в хрип. — Pourquoi tu me regardes même pas?! Последнюю фразу он выкрикнул почти в лицо Максу, и в этом крике было всё: дни и недели молчания и вранья. Макс не отступил. Не испугался. Стоял — близко, очень близко — и смотрел. В его глазах не было насмешки. Не было жалости. Было что-то другое — внимательное, тяжёлое, читающее. — Шарль, — сказал он тихо. — Ты ревнуешь? Слово упало между ними, как камень в стоячую воду. Как нож. Как приговор. Шарль замер. А потом — сорвался. Он не знал, как это произошло. Не помнил, кто сделал первый шаг. Просто вдруг понял, что его руки сжимают плечи Макса — крепко, почти до боли, — что он притянул его к себе, что расстояние между ними исчезло, и он чувствует чужое дыхание на своей щеке. — Je ne sais pas ce que je ressens! — вырвалось у него — хрипло, отчаянно. — Je ne sais pas, bordel! Je ne sais pas pourquoi je te regarde tout le temps, pourquoi je cherche tes yeux dans chaque salle, pourquoi je... pourquoi je ne peux pas dormir quand tu n'es pas là! Je ne sais pas pourquoi je t'ai embrassé, pourquoi je mens, pourquoi je... Лоб Макса коснулся его лба — легко, почти невесомо. Это было тепло, живое, настоящее. — Шарль, дыши. — Je ne veux pas respirer! Je veux... je ne sais pas ce que je veux! — Шарль сжал пальцы на его плечах ещё сильнее, будто боялся, что Макс исчезнет, растворится, как всё хорошее в его жизни. — Je veux que tu arrêtes de le regarder, lui! Je veux que tu... que tu me regardes. Rien que moi. Pourquoi c'est si compliqué? Pourquoi je ne peux pas juste dire... Он замолчал. Потому что следующее слово было слишком страшным. Слишком настоящим. Слишком — не для него. Макс не двигался. Не отстранялся. Просто стоял — в его руках, в его пространстве, в его молчании — и ждал. — Tu me rends fou, — выдохнул Шарль, и в этом шёпоте не было ничего, кроме правды. — Tu me rends complètement fou, Max. Et je déteste ça. Je déteste ce que tu me fais. Je déteste que... que je ne puisse pas t'oublier. Que je me réveille avec ton nom dans la tête. Que je... Он не договорил. Потому что понял: говорит правду. Всю. Без остатка. Без защиты. Без стены. И это было самым страшным, что он когда-либо делал. Макс медленно, очень медленно — так, чтобы Шарль успел отстраниться, если захочет, — поднял руку и коснулся его запястья. Не сжал. Просто положил пальцы, лёгкие, как перья. — Шарль, — тихо. — Ты сейчас говоришь на французском. Я не очень понимаю. Ты же знаешь, я не так хорош… Шарль замер. Весь этот поток — всё, что он выплеснул, всё, что разбил, всё, в чём признался — Макс не понял. И это было одновременно спасением и проклятием. Шарль выдохнул — резко, прерывисто. Руки его дрожали. Всё тело дрожало. Он медленно, будто преодолевая чудовищное сопротивление, разжал пальцы. Отступил на шаг. На два. На три. Макс не двигался. Смотрел. Ждал. А в глазах у Шарля стояло что-то мокрое, запрещённое, то, чего он никогда никому не показывал. — Va te faire foutre, — сказал он тихо, почти ласково, почти прощаясь. — Va te faire foutre, Max. И развернулся. И пошёл. Быстро — так, чтобы не побежать. Не оглядываясь — так, чтобы не увидеть лицо Макса, которое могло всё испортить. Он прошёл мимо фонаря. Мимо скамейки. Мимо закурившего Нико (который, оказывается, никуда не ушёл, просто отошёл на несколько метров и теперь смотрел с выражением «я не хотел этого видеть»). Мимо всего мира, который вдруг стал слишком громким, слишком ярким, слишком живым. В кармане завибрировал телефон. Карлос: «Ну что, допрыгался?» Шарль не ответил. Он только взвыл от бессилия, швырнув телефон в кусты, рыдая практически во весь голос. Макс видел всё. И за спиной — тихо, почти невесомо, так, что можно было не расслышать, если бы ветер дул в другую сторону, — Макс сказал в пустоту: — J'ai tout compris, mon cher Charlie. Но Шарль не услышал. Он уже свернул за угол, и фонарь погас за его спиной, оставив Макса одного на тротуаре с разбитым телефоном и чужим признанием, которое нужно было переварить в одиночку.