Кровавое вино

      Память о маме в моей голове напоминала старую кинопленку, которая выцвела и оборвалась в самом начале. Я не помнила ее голоса — был ли он нежным, высоким, или, может быть, она пела мне колыбельные? Не помнила цвета ее глаз или запаха духов. Лишь пустота, которую нечем было заполнить.       Последнее воспоминание настигало меня обычно в сумерках. Мне тогда было пять, а может, шесть лет. Темный коридор, длинная ночная рубашка и холодное дерево двери, к которому так крепко прижималась щека. Шум из гостиной откровенно интриговал — оттуда доносились громкие, резкие голоса. Вместе с затаенным дыханием взгляд осторожно скользнул в узкую щель между дверью и косяком.       Эта сцена навсегда запечатлелась в памяти как отрывок из немого кино. Никаких слов — только движения, искаженные гневом и болью. Отец был вне себя. Его фигура нависала над ней, словно грозовая туча. Вот он замахнулся, крепко схватил ее за плечи и начал трясти, словно неживую куклу. А она плакала. Ее плечи вздрагивали, на щеках блестели дорожки слез, но не раздавалось ни единого всхлипа.       Странно, но страха не было. Тот маленький ребенок внутри не чувствовал ни грусти, ни желания вмешаться. Взгляд просто замер на этой сцене. Оставалось наблюдать за тем, как рушится что-то важное, с любопытством исследователя, изучающего неминуемую катастрофу.       После той ночи матери в моей жизни больше не было. Она исчезла так же внезапно, как гаснет свет в комнате. Отец вырвал ее из нашей реальности с корнем: в доме не осталось ни одной фотографии, ни забытой ленточки или платка. Женщина, давшая мне жизнь, превратилась в фантом, в пустое место на стене, где когда-то, наверное, висел портрет.       Долго я верила, что всё это мне просто приснилось, пока однажды не рассказала о своем «сне» бабушке. Она с грустью в глазах подтвердила: да, всё было именно так. Тогда отец в последний раз поссорился с Авророй.       Аврора. Вот как ее звали.       В тот вечер она собрала вещи и ушла навсегда. Годами не давали покоя вопросы: почему она ушла одна? Почему не любила настолько, чтобы забрать с собой? Но со временем пришло умение воспринимать это просто как факт, сухую жизненную данность. И лишь во взрослом возрасте наконец появилось настоящее понимание того, что же на самом деле происходило за той дверью.       Даже сейчас, прогуливаясь по осеннему городу, глаза невольно искали покой. Деревья вдоль улиц уже примеряли золото, и их листья медленно желтели, готовясь к первым заморозкам. Утренние прогулки перед работой имели особую атмосферу — в этом холодном воздухе было что-то отрезвляющее.       Изо дня в день я встречала одних и тех же незнакомых людей: одни и те же пальто, зонты и сосредоточенные лица тех, кто спешил по делам. Настолько погрузилась в мысли и наблюдения, что совсем забыла о времени. Лишь взглянув на наручные часы, с ужасом осознала — опаздываю.       Это мгновенно вырвало меня из осенней истомы и заставило поторопиться, растворяясь в потоке людей, которых я еще минуту назад так внимательно рассматривала со стороны.       Короткий забег завершился на пороге кафе. Впереди должен был быть привычный утренний хаос, но... внутри царила неестественная, почти похоронная тишина. Анна стояла у окна, скрестив руки на груди, и ее лицо было бледнее обычного. Она была зла — настолько, что воздух вокруг нее, казалось, вибрировал от напряжения, однако она держала спину ровно, не позволяя себе ни единого лишнего слова.       Мэтью стоял в центре зала, и он выглядел постаревшим на десять лет. Его плечи опустились, а глаза, которые всегда светились добротой, теперь были потухшими.       — Эмилия, заходи, — тихо произнес он. Его голос звучал глухо, словно он только что вернулся с похорон собственной надежды. — Как раз вовремя. У меня есть объявление для всех вас.       Я подошла ближе и стала рядом с Мэри, выжидая, что именно скажет мистер Роджерс. Он избегал моего взгляда, рассматривая старые трещины на своей рабочей столешнице.       — С сегодняшнего дня у заведения будет другой владелец, — он наконец поднял голову. — Я продал бизнес.       Эти слова упали в тишину кафе, словно тяжелые камни в воду.       — Что? Как?! — воскликнула Мэри. Ее лицо побледнело, она до последнего отказывалась верить в услышанное.       Но это был вопрос, на который мистер Роджерс не собирался отвечать. В воздухе повисло тяжелое непонимание: что же такого произошло во время тех проверок? Что заставило человека так внезапно продать дело всей жизни, которое он лелеял годами?       Ответ появился лишь через минуту. Двери кафе резко распахнулись, впуская внутрь запах дорогого парфюма и холодный лондонский сквозняк. В зал вошёл мужчина, который вел себя так, будто уже мысленно переставил здесь всю мебель и уволил половину штата.       Это был именно тот незнакомец, который впервые появился здесь пару недель назад — именно с него и начался весь этот дурдом.       Он выглядел собранным, подтянутым и в каком-то смысле дерзким. Высокий, со светлыми волосами, которые были идеально уложены, молодой и явно амбициозный. Его дорогой костюм выглядел совершенно неуместно в нашем скромном уютном интерьере, а взгляд был полон презрения ко всему «простому».       — Итак, это и есть этот... закуток? — произнес он вместо приветствия.       Он брезгливо коснулся кончиком пальца старой деревянной стойки, словно боялся испачкаться об ее многолетнюю историю.       — Послушайте, господа. Меня зовут Теодор Монтгомери. С сегодняшнего дня правила меняются. Конечно, не всё сразу, но вы должны быть наготове. Мы сделаем это место лучше. Сегодня работаете как обычно, а вечером я снова соберу вас, чтобы обсудить новые стандарты. Если будут вопросы — можете найти меня в кабинете. Надеюсь на плодотворное сотрудничество.       С этими словами он, даже не оглянувшись, уверенным шагом направился к кабинету, на дверях которого всё еще висела табличка с именем мистера Роджерса. Теперь это пространство принадлежало ему.       Взгляд упал на пустое место, где недавно стояла Анна, и внутри холодной гадюкой зашевелилось сомнение. Пока мы стояли в оцепенении, пытаясь осознать новость, Мэтью молча развернулся и вышел на улицу. Сквозь большое витринное окно было видно Анну. Она стояла у входа, нервно курила и ждала его. Как только мистер Роджерс подошёл, между ними вспыхнула ссора. Анна кричала так сильно, что ее голос пробивался даже сквозь толстое стекло:       — Как ты мог, дедушка?! Ты говорил, что всё уладишь! Обещал, что до этого не дойдет!       — Я не мог по-другому... — Мэтью беспомощно развел руками, выглядя в этот момент совсем старым и сломленным.       — Тогда зачем? Зачем я работала здесь официанткой всё это время?! — она отбросила сигарету и сделала шаг к нему. — Я должна была стать владелицей! Я пыталась доказать, что достойна этого! А ты... как ТЫ мог?!       Взгляд приковала эта сцену, заставив затаить дыхание. Рядом так же замерли остальные: Питер, Кейт и даже Мэри, забыв о клиентах, прилипли к окну, в открытую рассматривая конфликт. Именно в ту минуту всё встало на свои места. Все странности, все безнаказанные грубости и неловкость. Анна была его внучкой. Это объясняло ее дерзкое поведение и то, почему Мэтью так безгранично и снисходительно относился к каждой ее выходке. Она ждала своей очереди руководить, а он только что продал ее будущее с молотка.       Анна заметила наши лица в окне. Ее глаза, красные от ярости и слез, на мгновение встретились с моими.       — Чего уставились?! — крикнула она, и этот крик, казалось, прошел сквозь стекло. — Здесь не на что смотреть! Пошли вон!       Мы все, словно по команде, мгновенно отшатнулись от окна. Кейт первой схватила какую-то грязную тряпку, Мэри принялась переставлять сахарницы, а я взялась за уборку. Мы старались не смотреть друг на друга, молча осмысливая всё, что произошло за этот час.

***

      Вечером, как и обещал наш новый владелец, нас всех собрали в зале. Кафе уже было закрыто, но свет горел ярче обычного — Теодор Монтгомери распорядился включить все лампы. Он вышел из кабинета медленно, почти театрально, поправляя манжеты своего безупречного пиджака, будто собирался выступить перед советом директоров, а не перед четырьмя уставшими официантами.       — Господа, я не отниму у вас много времени, — начал он, остановившись в самом центре зала. — Я ценю традиции этого... заведения, но бизнес — это прежде всего дисциплина. Я просмотрел отчеты мистера Роджерса и ужаснулся тому, насколько хаотично здесь всё велось.       Он развернул тонкий кожаный блокнот.       — С завтрашнего дня мы вводим систему стандартов. Во-первых: опоздания. Каждая минута задержки — это штраф в размере четверти вашей почасовой ставки. Во-вторых: битье посуды и порча инвентаря. Раньше мистер Роджерс списывал это на расходы заведения. Отныне каждый разбитый бокал или тарелка будут высчитываться из вашей заработной платы по рыночной цене.       Мэри тихо охнула, а Питер напрягся. Но Теодор продолжал, даже не взглянув на них:       — В-третьих: внешний вид. Никаких лишних аксессуаров, волосы должны быть идеально собраны. И последнее — клиентская этика. Я заметил, что вы слишком много разговариваете с посетителями о личном. Отныне — только сервис. Никаких обсуждений погоды или семейных дел.       Последний пункт казался мне абсолютно бессмысленным. Неужели он собирается подслушивать каждый разговор у столика? Я была уверена: это собрание было лишь актом устрашения, демонстрацией того, кто теперь здесь хозяин.       — Возможно, у кого-то будут вопросы? — Теодор обвел зал холодным взглядом, задержавшись на мне.       — Да, мистер Монтгомери, — голос прозвучал спокойно вместе с решительным шагом вперед. — Есть вопрос относительно рабочих контрактов. Поскольку владелец сменился, нужно ли нам переоформлять документы?       Он слегка поднял бровь, и в его взгляде промелькнула тень уважения, смешанного с любопытством.       — А вы не промах, как я погляжу. Мисс?..       — Эмилия Вальенте.       — Хорошо, что вы спросили об этом, Эмилия. Да, контракты придется пересмотреть, но не сейчас — немного позже. Я сообщу каждому лично, когда нужно будет предоставить документы.       — Какие еще вопросы?       — А как насчет чаевых? — вдруг тихо спросила Мэри. — Они... они остаются нам?       — Чаевые — это вознаграждение за сервис. Пока что я не вмешиваюсь в ваши карманы, но если качество обслуживания упадет, мы пересмотрим эту политику в пользу общего фонда развития кафе. — Теодор обвел нас взглядом, задержавшись на мгновение на каждом. — Что-то еще?       Но в зале царила тишина. Вопросов ни у кого не было.       — Тогда на этом всё. Вы свободны, — сухо отрезал Монтгомери и, не дожидаясь, пока мы разойдется, повернулся и скрылся в кабинете.       Мы начали молча собираться домой. Гнетущую тишину, повисшую в зале, первой прервала Кейт. Она застегнула свою сумочку и оглянулась на нас с прищуренными глазами:       — И как вам новый владелец?       — Сложно что-то сказать после первого же дня, — вздохнул Питер, закидывая рюкзак на плечо. — Но точно знаю одно: старого Роджерса нам будет очень не хватать.       — Согласна, — грустно добавила Мэри, поправляя шарф. — Я думала, что мы с ним еще не один год проработаем. Казалось, это кафе будет вечным.       Пальцы были заняты пуговицами пальто, пока слух невольно улавливал их разговор. Внутри было пусто.       — Имеем то, что имеем. Теперь уже ничего не поделаешь, — наконец прозвучал ответ, а усталость тяжелым бременем легла на плечи. — Ладно, друзья, до завтра. Ноги уже просто не держат.       Я, как и всегда, крепко обняла Мэри, наш ежедневный ритуал. Затем я коротко помахала Питеру на прощание и вышла на улицу. По дороге домой я всё еще размышляла о переменах в кафе. Действительно ли новый владелец сможет стать лучше Мэтью? Привязанность к старому Роджерсу была настолько сильной, что совсем не хотелось его ухода. Но пришло трезвое понимание: не всё подвластно человеческой воле, и невозможно нести ответственность за поступки других.       Вечерняя осенняя прохлада становилась всё более ощутимой. Холод напомнил: нужно было одеваться теплее. Пришлось лишь плотнее закутаться в пальто, спасаясь от осеннего ветра. Вдруг тишину прорезал тоненький, едва слышный писк. Котенок.       Сумерки становились всё гуще, мешая разглядеть маленького зверька. Но едва уловимое движение в кустах выдало его присутствие — оттуда осторожно выглянула маленькая коричневая мордочка с большими напуганными глазами.       — Ой, какое же ты крошечное... Ты что здесь делаешь совсем одно?       Устоять перед этими пушистыми было невозможно. Малыш, словно почувствовав безопасность, неуверенно выбежал навстречу. Кошки-мамы нигде не было видно, а сам котенок был совершенно холодным. Оставить его здесь, посреди равнодушного ночного города, было просто невозможно.       — Ну-ка, иди ко мне на ручки, — позвала я, присев на корточки.       Руки осторожно подняли малыша, чувствуя, как он дрожит всем крошечным тельцем от страха и голода. Пушистый комочек оказался под полой пальто, ближе к теплу. Котенок мгновенно затих, а странная нежность, разлившаяся внутри, хоть на миг вытеснила тревогу за будущее.       Уже дома котенок оказался на полу, пока на кухне готовилось блюдечко с молоком. Почувствовав запах еды, малыш мгновенно припал к угощению. Пока он усердно лакал, пальцы легонько поглаживали его по худой спинке.       — И как же мне тебя назвать? — прошептала я. — Сначала нужно понять, кто ты: мальчик или девочка.       Как только котенок доел, я осторожно взяла его на руки для осмотра. Малышка не сопротивлялась, лишь с любопытством озиралась по сторонам.       — Так ты у нас девочка.       Она коротко мяукнула в ответ, словно подтверждая мои слова и показывая, что вполне довольна ужином.       — Будешь Реджиной. Наша маленькая пушистая королева.       Опустив малышку на пол, пришлось отправиться на поиски чего-то подходящего для лежанки. Хорошо, что по дороге домой удалось заскочить в магазин за лотком и наполнителем — только не хватало, чтобы это милое создание испачкало квартиру тетушки Лючии. Осознание ответственности за эту маленькую жизнь немного усмирило тревогу после тяжелого дня. В мире, где всё так быстро менялось, у меня появилось что-то постоянное. Что-то мое.